вернуться домой.

Когда солнце светит прямо в лицо, а позади сидят десятки людей, Занка закатывает глаза. Он ворочается во сне, в котором смотрит на прошлое, где, съехав от семьи, он начал жить один, лишь изредка посещая родной дом. Он видит сон, где на первой же паре его донимает парень. Тот падает на соседний стул, его кольца на пальцах громко стучат о деревянный стол, а дреды собраны в широкий хвост, торчат в разные стороны, но Занка почти не смотрит на него. Так знакомо, словно случилось вчера. Пальцы на запястье Ниджику сжимаются — кольца давят сквозь сон, почти больно. Занка дёргается, открывает глаза, когда так же больно по ушам бьёт будильник. Он смотрит в потолок и, выключив надоедливую мелодию, сразу понимает, что что-то не так. На его удивление, Джаббер не храпит, не ворочается. Не дышит так громко, как обычно, когда ещё спит, и на подушку никто не пускает слюни. Он поворачивает голову и видит, что Джаббер сидит на краю кровати, спиной к нему. Уже одетый — в ту самую футболку, что вчера, в джинсы, которые носил два дня подряд. Не оборачивается. Смотрит в пол, уже собранный, только на башке видны сальные, отросшие волосы. Сегодня без душа. — Ты вообще ложился? — Ага. Проснулся рано. Занка садится. Смотрит на его спину, на руки, которые лежат на коленях и чуть заметно дрожат. Он не поднимается, но оборачивается на Занку с закрытыми глазами, почти подползает к сонному парню, чтобы потрогать его волосы. — Поднимайся, командир. — Джаббер треплет Занку по голове и встаёт, уходя на кухню. — Чай будешь? Или ты уже собираешься? Занка не отвечает. Смотрит ему вслед. Что-то не так — но он не может понять, что именно. То ли он сегодня слишком тихий, то ли просто нужно привыкнуть к тому, что Джаббер бывает разный. Даже сейчас не лежит лицом в подушку, а просто ставит чайник, достаёт кружки, смотрит в окно. Обычные дела. Но будто через стекло. Занка встаёт, идёт в душ. Вода холодная, бодрит, но тревога никуда не уходит. Она сидит где-то под рёбрами, маленькая, колючая. Он думает — показалось. Просто утро тяжёлое. У всех бывает. В конце концов, они пусть и давно знакомы, но так близко никогда не находились. У всех бывает плохое настроение, вот бы он ещё по ночам не сбегал. Он выходит из душа и находит Джаббера за столом, перед ним две кружки. Одна дымится. Вторая — рядом, для Занки. Занка садится напротив. Берёт кружку, греет пальцы. Не пьёт — смотрит на Джаббера. Тот пьёт чай — маленькими глотками, будто через силу. Не поднимает глаз. — Ты чего молчишь? — спрашивает Занка. — А что говорить? — Джаббер пожимает плечами. — Утро. Понедельник. Все дела. — Среда, так-то. Джаббер замирает на секунду. Потом усмехается — криво, натянуто. — Тем более. Он допивает чай, встаёт, идёт в комнату — собираться. Занка сидит, смотрит на пустую кружку. Потом встаёт, убирает со стола. Двигается тихо, почти без звука. В коридоре они сталкиваются — Джаббер уже в куртке, капюшон на голове, поверх — кепка, дреды торчат из-под неё. Смотрит на Занку — и вдруг тянется, трогает его за рукав футболки. — Ты сегодня домой быстро? — Не знаю. — Занка застёгивает куртку. — Может, к Энжину заеду. Рудо звал. — Ага, — Джаббер кивает. Отпускает руку, скользя по руке парня. — Я тогда сам. — Ключи возьми. Я быстро соберусь, на улице жди меня. Он уже открыл дверь, уже шагнул на лестницу — и вдруг остановился. Не обернулся. Стоит так секунду, потом всё-таки выходит. Занка смотрит ему в спину. Закрывает дверь. Университет встречает привычным шумом. Коридоры полные, кто-то бежит, кто-то стоит у стенки, листая телефон. Занка идёт к аудитории, не глядя по сторонам. Думает о Джаббере. О том, как они молча разошлись ещё на входе, когда тот увидел своих дружков. А шары-то красные. Может, не спал ночью. Может, опять ходил на кухню, сидел у окна. Занка не слышал — уснул слишком быстро. На первой паре он слушает вполуха. Пишет, кивает, но мысли не там. На второй — тоже. Только когда пара заканчивается, он выдыхает, трёт переносицу. В коридоре — Рудо. — Пошли жрать, — говорит он, не здороваясь. Занка кивает. Идут в буфет. В буфете шумно, как всегда. Занка берёт поднос, накладывает еду, садится за стол. Рудо рядом — что-то рассказывает, но Занка не слушает. Смотрит в одну точку, жуёт без вкуса. Занка ест дальше. Думает о том, что Джаббер, наверное, тоже в буфете. Или в коридоре. Или с друзьями — громкий, весёлый, как всегда. Может, утро просто показалось. Он оглядывается. Смотрит по сторонам, но Джаббера нигде нет. Ни в очереди, ни за столиками, ни у окна. Он не заходил и не выходил. Этот привычный ритуал невозможно пропустить, ведь каждое его посещение университета сопровождалось тем, что Занка был окутан его вниманием. Сейчас не хватает. — Рию с нами едет. Занка кивает. Пары тянутся. Последняя заканчивается, и Занка выходит из аудитории последним. В коридоре его ждёт Рудо, а на улице их ожидает Энжин. Курит у машины, улыбается двоим, пока с переднего сиденья им машет маленькая женская ручка. Энжин смотрит — долго, слегка щурится, будто ему врут прямо в лоб. Потом кивает на машину. — Поехали. Внутри тепло. Рудо уже на заднем сиденье, играет в телефоне, Рию впереди — красит губы, смотрит в зеркальце. Занка садится сзади, рядом с Рудо. Откидывается на сиденье, закрывает глаза. За окном — город, серый, уставший. Занка смотрит на витрины, на людей, на светофоры. Думает о том, что Джаббер, наверное, еле дожидается окончания последней пары. Спит на ней или провалился в телефон. Вечером будет ждать его. Ждать Занку дома. Думает о том, что слишком много Джаббера в его жизни стало. Он врезался в неё слишком резко, и сейчас все мысли летают вокруг одного человека. Возможно, если бы он не впустил его, то сейчас бы Джаббер всё равно увязался за ним, и его всё равно пришлось бы терпеть рядом. Громкого, дурного. Такого, который по выходным любит лежать в обнимку, словно кот, который никогда не спросит разрешения. Мысли снова крутятся вокруг него и вчерашнего вечера, ночи. Того, как он неотрывно смотрел на своего соседа, так и не осознав, что открыто залипает. Раньше он бы никогда не признался в том, что тот красивый. А ещё с Занкой весело с ним. Не так, как в гостях у Рудо и Энжина, а по-особенному. Вдвоём, дома, где они могут просто смотреть фильмы часами, он чувствует себя хорошо. У Энжина дома тепло. Пахнет табаком и чем-то жареным. Рудо сразу падает на диван, включает телевизор. Рию идёт на кухню — что-то достаёт из холодильника, гремит посудой. Занка садится в кресло, смотрит в одну точку. — Пиво? — Энжин стоит рядом, смотрит сверху вниз. — Ага. — Че? Энжин хмурится, но уходит на кухню, возвращается с двумя бутылками. Одну ставит перед Занкой, садится рядом с ним. Атмосфера обычная, но почему-то именно сегодня особенно сильно хочется домой. — Ну и че? Вместе живете? Занка отпивает пиво — уже не морщится. Вкус всё ещё гадость, но сегодня почему-то не хочется спорить. Может, потому что голова занята другим. Может, потому что Энжин смотрит так, будто уже знает ответ. Вроде и рассказывать не хочется, а вроде и так известно. Сегодня на улице тепло, на куртке пятно от вчерашних игр в снегу, а в голове полный пиздец. Занка делает ещё один глоток, думает, что ответить ему, но так и не придумывает ничего лучше правды. — Он временно у меня. — Ну, это ясно. А про дружков его знаешь же? Не маленький вроде, должен знать, кого домой приводишь. Он знал. Но слышать это от Энжина — другое. Словно кто-то назвал вслух то, что он боялся сформулировать даже в голове. Да и Джаббер прямо признаётся, что он только курит. Занка смотрит на свою бутылку. На этикетку, размокшую от конденсата. На капли, которые стекают по стеклу, и надеется на то, что его сосед ему не врёт. Не врёт, когда треплет его волосы и обнимает по ночам. Впускать его в свой дом и без того не хотелось, но и он ничего не творит. С вещами хозяина обращается адекватно, осторожно. Так бережно, будто трогает самого Занку. Ещё бы не курил. — Он курит только. — Может быть. Энжин пожимает плечами, отпивает пиво. — Может быть, — повторяет он, глядя куда-то в сторону. В голосе нет уверенности, но нет и желания спорить. Он просто принимает то, что говорит Занка. Или делает вид. Занка допивает пиво. Горько, тепло, пусто. Ставит бутылку на стол, смотрит на свои руки. Пальцы чуть заметно дрожат — то ли от холода, то ли от того, что внутри всё сжалось. Он не хочет верить. Не хочет думать о том, что Джаббер мог соврать. Не хочет представлять, как тот в компании своих друзей в душной хате в очередной раз скатывается ещё ниже. Не хочет — но картинка лезет в голову, цепляется за мысли, не отпускает. Рию приносит ещё печенья, удобно устраиваясь на диване рядом с другом, пока сам Рудо переключает каналы, орёт, что ничего не идёт. Обычный вечер. Обычные посиделки. Но Занка уже не здесь. Он в своей голове, в своей тревоге, в своей пустой квартире, где его должен ждать сосед. Он собирается домой раньше обычного. Говорит, что устал. Энжин не спрашивает — просто кивает и выпускает его из квартиры. Занка отказывается от предложения подвезти его, обнимает на прощание и уходит. По пути забегает в круглосутку у дома. Берёт газировку, немного сладкого. Он держит пакет в руке, идёт к подъезду. Не спешит. Боится открыть дверь. Впервые за последнее время Занка чувствует такую тревогу. Когда домой ты почти бежишь, со страхом подходишь к квартире, но, открывая дверь, — темно. — Джаббер? Тишина. Занка включает свет в коридоре. На кухне — пусто. На плите ничего нет, чайник холодный. На столе — его кружка, нетронутая с утра. Он идёт в комнату. Диван пустой, плед аккуратно сложен. Кровать застелена так, как он оставил. Джаббер её ещё утром заправил. Занка думает о том, что это удивительно. Удивительно, ведь такой человек, как Джаббер, на первый взгляд вряд ли будет оставлять после себя порядок в чужом доме. Занка садится на край кровати. Достаёт телефон — ни сообщений, ни звонков. Пишет: «ты где?» Через минуту — тишина. Через пять — тоже. Звонит. Гудки длинные. Сброс. Пишет ещё раз. Не читает. На улице ещё не так темно, но Занка чувствует, что ночь уже наступила. При комнатном свете, сидя на правой стороне кровати, где спал Джаббер, он смотрит в экран телефона и думает о том, что он не маленький. Вернётся. Да и не поздно совсем. Уже позже Занка сидит на кухне, смотрит в окно. Не ест, не пьёт. Просто ждёт. В одиннадцать вечера он снова звонит. Сброс. В двенадцать — не берёт. Занка не ложится. Сидит в темноте, смотрит в окно, надеясь увидеть парня у подъезда. Холодного, который придёт и упадёт на кровать не переодевшись, после чего получит пиздюлей. Телефон в руке — он то разблокирует, то блокирует, то открывает диалог с Джаббером, то закрывает. Он хочет поспать, но ничего не выходит. В час ночи он сдаётся и встаёт. Одевается, берёт ключи, выходит так, отдышаться на холоде, зайти в круглосутку, чтобы скинуть волнение и просто прогуляться. Одет Занка легко. Ночью на улице холодно. Ветер срывает с крыш капли, фонари горят тускло. Занка идёт к круглосутке, потирая кулаками уставшие за один день глаза. Чтобы не сидеть в пустой квартире, где всё напоминает о нём. Ещё неделю назад его совершенно не волновало отсутствие Джаббера в универе или, наоборот, его присутствие, но сейчас, под одной крышей, когда они делят на двоих одну посуду и душ, Занка искренне переживает. Проходит мимо своего подъезда, мимо соседних. Смотрит по сторонам — вдруг Джаббер курит у скамейки, стоит у стены. Никого. Но на обратном пути, продрогший под весенним ветром, в третьем подъезде, в самом дальнем, горит свет. Не яркий — тусклый, жёлтый. Занка заглядывает наверх на лестничной площадке. Он поднимается выше, почти бежит по лестницам, надеясь на то, что его сожитель поднимается вместе с ним, просто успел зайти раньше. Но перед его глазами, счастливыми и полными надежды, оказывается только Джаббер, сидящий на ступеньках, прислонившись к стене. Капюшон его натянут почти на глаза, дреды рассыпались по плечам. Глаза открыты, но он не моргает — смотрит в одну точку, будто там что-то есть. Дышит часто, поверхностно. Пальцы сжимают край куртки. Рядом — пустая пачка из-под сигарет, зажигалка. Занка молчит. Сказать нечего, в горле ком. Стоит минуту, медленно садится рядом. Не трясёт, не зовёт. Просто сидит. Джаббер не сразу его замечает, даже не поворачивает голову. Взгляд скользит по лицу, останавливается, и только потом он выдыхает. — Занка, — голос глухой, чужой почти. Он молчит в ответ. Ладонью он потирает лоб, зарывается ею же в свои волосы, уставившись взглядом в ступеньки. — Не уходи. Джаббер закрывает глаза. Дышит — тяжело, прерывисто. Занка смотрит на него — на бледное лицо, на тени под глазами, на пальцы, которые всё ещё дрожат. Он не знает, что делать. Не знает, как помочь. Не знает, правильно ли сидит здесь, в грязном подъезде, рядом с человеком, который не может идти. Рядом с человеком, который дал обещание и нарушил его сразу же. Знает только одно — не уйдёт. Просто не может. Они сидят так. Долго. За окном — ночь, фонари горят, где-то далеко машина проехала. Занка смотрит в подъездное окно, на улицу, на свет, своей ногой чувствует дрожь в чужом теле. С утра придётся идти к родителям, а сейчас он даже не знает, сможет ли встать утром. Для начала нужно решить одну проблему, но она не в состоянии и глаз открыть. — Джаббер, — зовёт тихо. — Пойдём домой, пожалуйста. Тот не отвечает. Только сжимает пальцы на куртке сильнее. — Джаббер. — Занка трогает его за плечо. — Вставай. Холодно. Джаббер открывает глаза. Смотрит — не на Занку, сквозь него. Потом моргает, и взгляд становится чуть осмысленнее. — Домой? — голос сиплый, почти неслышный. — Да. Домой. Джаббер кивает. Пытается встать — шатается, хватается за стену. Занка подхватывает его, закидывает его руку на свои плечи, не придерживает, а почти несёт на себе. Тот не сопротивляется. Идёт — медленно, будто каждое движение даётся через силу, еле переставляет ноги. Они поднимаются на пару ступенек, и Занка разворачивается. Ведёт его вниз, обратно на улицу. Они выходят, ветер бьёт в лицо, но Джаббер не ёжится. Идёт, смотрит под ноги, иногда спотыкается, пытаясь нормально дышать. Занка держит его — не крепко, но надёжно. — Что ты принял? — спрашивает Занка. — Не помню, — Джаббер шепчет, мотает головой. Занка не спрашивает больше. Не сейчас. Они стоят на улице, он даёт ему отдышаться, и Ниджику даже не смотрит на него. Он держит парня крепко, пока у того даже слюна по подбородку стекает. И должно быть мерзко, но Занка не обращает внимания. Минут через десять поднимаются по лестнице. Джаббер опирается на перила, на Занку, на стену. В квартире — тепло. Занка ведёт его в комнату, укладывает на кровать, стягивая с парня промокшие кроссовки. Тот не раздевается — падает на подушку, закрывает глаза, когда Занка уходит на кухню, ставит чайник. Ждёт, пока закипит, заливает кружку. Несёт в комнату. Джаббер не спит. Лежит, смотрит в стену. — Пей, — Занка ставит кружку на тумбочку. Джаббер не двигается. — Джаббер. — Не могу. Джаббер дышит тяжело, он медленно садится с чужой помощью, пьёт, когда Занка сам подносит к губам кружку — маленькими глотками, будто через силу. Потом ставит обратно, откидывается на подушку. Джаббер закрывает глаза. Дышит — уже ровнее, спокойнее. — Не уходи, — шепчет. — Я здесь. Занка сидит на краю кровати, смотрит на него, вроде заснувшего. На бледное лицо, на тени под глазами, на пальцы, которые всё ещё сжимают край одеяла. На грудь, которая поднимается и опускается слишком часто даже во сне. Он не двигается. Боится, что если встанет, то Джаббер проснётся. Или не проснётся — Занка не знает, что страшнее. В комнате тихо. Только часы на кухне тикают, да за окном ветер шуршит ветками. А внутри Занки — пиздец. Он не замечает, как проходит время. Сначала он просто сидит. Считает вдохи. Смотрит, как поднимается грудь Джаббера — слишком часто, но уже ровнее. Потом начинает слушать — не дышит ли слишком тихо. Не сбивается ли. Не пропадает ли звук вообще. Он наклоняется чуть ближе. Почти незаметно. Просто чтобы убедиться. Дышит. Легче не становится. Он смотрит на Джаббера впритык, между ними сантиметров десять, но Занка наклоняется ещё ниже. Слушает, как он дышит, слишком близко видит дрожащие ресницы и тянется к его лицу ладонью. Сам не понимает, что творит, но трогает его. Он проводит кончиками пальцев по впалым щекам парня, оглаживает их осторожно, хочет отодвинуться, но не может. У самого губы и руки от страха дрожат. Глаза щиплет — от усталости или от злости, он не понимает. Скорее от всего сразу. Он смотрит на него — долго. На эти дурацкие дреды, которые сейчас растрёпаны и липнут к щеке. На губы — пересохшие, приоткрытые. На ресницы, которые чуть дрожат, когда тот проваливается глубже в сон. Занка замирает. Но тот только глубже утыкается затылком в подушку, что-то невнятно бормочет и снова затихает. Занка больше не трогает. И думает. О подъезде. О пустой пачке. О том, как тот сидел и даже не моргал. О том, как сказал «не помню». О том, что Энжин был прав. И от этой мысли внутри всё сжимается так, что хочется встать и въебать кому-нибудь. Лучше — его самому. Прямо сейчас. Пока лежит. Пока слабый. Пока не может отмахнуться, съязвить, перевести всё в шутку. Но он не двигается. Потому что страшно. Не за себя. Занка медленно тянется рукой и поправляет одеяло — выше, к плечам. Осторожно, почти не касаясь. Как будто тот может рассыпаться, если сделать чуть резче. — Придурок… — шепчет он тихо, больше себе, чем ему. Что делать дальше-то? Выставить? Поговорить? Сделать вид, что ничего не было? Следить? Запретить? Да кто он вообще такой, чтобы запрещать? Просто сосед. Занка поднимает голову. Смотрит на него снова. Сосед. Который ночью сидит в чужом подъезде и не может вспомнить, что принял. Который утром трясётся и не может нормально говорить. Который просит не уходить. Занка сжимает челюсть. — Блять… Он поднимает голову вверх, смотрит в потолок, руками опираясь на кровать по обе стороны от чужой талии. Не сосед. Он не замечает, как сам тянется — скользит ладонью по постели, почти касаясь его руки. Не держит. Просто рядом. Джаббер шевелится. Сначала едва заметно — пальцы, плечо. Потом чуть сильнее — морщится, будто от боли. Дыхание сбивается. Занка сразу выпрямляется. — Тихо, — Занка наклоняется ближе. — Всё нормально. Ты дома. Тот не отвечает. Лоб хмурится, губы сжимаются. Он переворачивается на спину, резко вдыхает. Грудь резко поднимается — и он будто захлёбывается воздухом. Занка мгновенно тянется к нему, опять нависает. — Эй, эй… тихо. — голос низкий, сдержанный, но уже не такой ровный. — Дыши. Джаббер не сразу понимает, где он. Глаза открыты, но пустые — бегают, цепляются за потолок, за стену, за тень от шкафа. Не за Занку. Он хватает воздух ртом, будто его только что вытащили из воды. Пальцы судорожно сжимаются — сначала в одеяло, потом в воздухе, будто ищут, за что зацепиться, хватается за руку Занки, крепко перехватывая его запястье. — Я здесь, — чётко. — Слышишь? Я здесь. Занка не отпускает руку. Чувствует, что больно, но позволяет держаться за себя и держит в ответ. Мягко оглаживает чужое запястье, второй ладонью гладит щёку парня. — Я… — голос ломается. — Мне казалось… Он замолкает. Сжимает глаза, отворачивает голову в сторону, как будто даже говорить об этом тяжело. Занка не спрашивает его. Не сейчас. Он только чуть сдвигается ближе, свободной рукой поправляет подушку под его затылком — неловко, грубовато, но аккуратно, насколько может. — Слушай сюда, — голос тихий, но уже твёрдый. — Мне похуй, чё ты там делаешь вне дома. Понял? Пауза. — Но если ты приходишь в таком состоянии — ты хуже мусора, Джаббер. Занка сам не сразу понимает, зачем это говорит. Слова вылетают быстрее, чем он успевает их обдумать — резкие, колючие, как будто ими можно отгородиться от того, что на самом деле происходит внутри. Джаббер замирает. Рука на запястье не разжимается — наоборот, сжимается сильнее, до боли, стараясь удержать то единственное, что остаётся рядом. В глазах — страх. Настоящий. Голый. Он долго молчит. Слишком долго. Потом сипло: — Я знаю. Пальцы на запястье наконец ослабевают. Не отпускают полностью — просто уже не держат изо всех сил. — Я думал… — он запинается, сглатывает. — Я думал, что отпустит быстрее. Занка молчит. Смотрит на него сверху — на это побледневшее лицо, на трясущиеся губы, на глаза, которые он теперь старательно не поднимает. Он падает головой на грудь парня и тяжело выдыхает. На часах глубокая ночь, а он не может нормально выспаться уже который раз. — Если ты сдохнешь где-нибудь, — тихо говорит он, — я тебя сам закопаю. Понял? Тишина повисает между ними — тяжёлая, липкая, но уже не такая страшная, как раньше. Джаббер дышит всё ещё неровно, но паника отступает. Медленно. По кускам. Занка слушает, как через одеяло бьётся его сердце. Он касается затылком чужого подбородка, чувствует, как у Вонгара едет челюсть, и громко выдыхает на одеяло. Он чувствует, что ему нравится вот так вот лежать. Возможно, если бы парень под ним был трезв, то он бы даже не противился этому. — Меня накрыло, — через какое-то время говорит он. — Сначала нормально было… а потом как будто… — он замолкает, хмурится, будто сам не может подобрать слова. — Как будто я вообще не в себе. Ни тела, вообще ничего. Занка слушает. Не перебивает. — Я в подъезде сел… думал, отпустит. Еле дошёл. Занка тихо выдыхает. — Гений, блять. Занка лежит, устало проводит рукой по его груди, под одеялом, цепляется ногтями за ткань одежды, пытаясь успокоить. Сначала просто лежит ладонью на груди — там, где под кожей всё ещё бьётся слишком быстро. Чувствует, как дыхание сбивается, как поднимается и падает грудная клетка, будто не может поймать ритм. И сам невольно подстраивается — дышит медленнее, глубже. Как будто за двоих. — Тихо, — почти шёпотом. — Давай со мной. Вдох… и выдох. Джаббер не сразу, но цепляется. Сбивается, снова ловит. Пальцы его всё ещё где-то рядом, иногда дёргаются, будто он проверяет — здесь ли Занка, не исчез ли. Занка не двигается. Только большим пальцем ведёт чуть выше — к ключицам, потом обратно, медленно, размеренно. Не думая уже, правильно это или нет, он отдаёт тепло и касания в попытке успокоить парня. Он ни один раз просыпался с ним в обнимку и знает, что это повторится, а потому, пока тот лежит, почти ничего не понимая, Занка считает, что можно дать ему то, что трезвый он всё равно никогда бы не получил. Джаббер открывает глаза. Смотрит не сразу — сначала в потолок, потом поворачивает голову в стену. Взгляд мутный, но уже не пустой. — Поцелуешь меня? Занка замирает. Рука на его груди останавливается, будто он вдруг вспомнил, где находится и что вообще делает. Внутри — щелчок. Резкий, неприятный. Он смотрит на Джаббера — долго, в упор. На эти мутные глаза, на сбитое дыхание, на губы, которые тот даже не контролирует до конца. Не сейчас. Не так. Он медленно выдыхает через нос, чуть качает головой и убирает ладонь с его груди, поднимается и сам, смотря на парня сверху. Джаббер моргает. Секунду просто смотрит, будто не до конца понимает. Потом взгляд чуть проясняется — и вместе с этим в нём появляется что-то ещё. Не обида даже, скорее пустота, в которую она могла бы лечь. Занка отводит взгляд первым. Неосознанно или неожиданно, но говорит: — Потом, — добавляет он уже тише. — Если захочешь — потом скажешь. Джаббер не спорит. Только выдыхает и закрывает глаза, отворачиваясь чуть в сторону. Пальцы снова находят край одеяла — цепляются за него, когда Занка встаёт с постели и обходит её, чтобы лечь с другой стороны, надеясь на то, что Джаббер не вспомнит ни единого слова за эту ночь. Он ложится спиной к парню, не смотрит на него больше, но уже по привычке тянет ладонь к середине и находит чужую. Посмеялся бы. Только смеяться сейчас нужно только над Занкой. Они не говорят об этой ситуации всю последующую неделю. Просыпаются вместе, Занка больше не сопротивляется, сам оставляет место для Вонгара на кровати. Если ему так спокойнее, то Занке не жалко. Они вместе уходят в универ, утром привычно болтают обо всём и сразу, десятки раз Джаббер шутит о том, что не пойдёт на учёбу, но моментально берёт слова назад после пары подзатыльников. Два соседа готовят по очереди, делят обязанности, и вместо фильмов они перешли на сериалы, которые послужили началу их длительной переписки. Джаббер взял на себя ответственность за поиск мемов, которые помогают ему вывести Занку на диалог, а тот охотно отвечает. Они списываются на парах, и Ниджику заметно краснеет от открытого флирта с его стороны. Экран телефона вспыхивает в очередной раз. Занка косится на него краем глаза, делает вид, что не заметил. Но через секунду рука сама тянется, открывает диалог. Джаббер прислал картинку — какую-то дурацкую. Добил сообщением: «если ты не ответишь, я съем тебя ночью». Занка закатывает глаза, но уголок губ дёргается вверх. Печатает коротко:

«не отвлекай».

«ты уже отвлёкся)». Занка не отвечает. Убирает телефон в карман, смотрит на преподавателя, который что-то пишет на доске. Ничего не понимает. Мысли не там — они в телефоне, в диалоге, в этой дурацкой переписке, которая тянется уже третий день подряд. Он трёт переносицу, выдыхает. Надо сосредоточиться. Но телефон снова вибрирует. Он не смотрит. Смотрит. «ты покраснел? я представляю, какие у тебя уши розовые)». Занка сжимает челюсть, быстро печатает:

«отвали».

«я имею право знать, какое сейчас лицо у человека, с которым делю кровать». Занка не отвечает. Убирает телефон в карман. Через минуту достаёт.

«иди нахуй».

«это признание в любви?». Занка закрывает диалог, убирает телефон в рюкзак. Смотрит в окно. А уши-то красные. После пар они встречаются в коридоре. Джаббер стоит у окна, листает телефон, но когда видит Занку, сразу убирает его в карман и улыбается — широко, по-дурацки. — Мистер красные ушки. Занка останавливается, поворачивается. Смотрит на Джаббера — на его улыбку, на красные глаза, на тени под глазами, которые никуда не делись, даже когда он шутит. — Ты чего добиваешься? — спрашивает Занка тихо. Джаббер замирает. Улыбка сползает, становится другой — не такой наглой, почти растерянной. — Злой? — Нет. — Ну, тогда тебя и добиваюсь. Занка молчит. Смотрит на него — на его сбитое дыхание, на пальцы, которые теребят край рукава. На то, как он улыбается ему, привычно так. — Придурок. Дома они делают вид, что ничего не случилось. Джаббер готовит ужин, Занка сидит за столом, смотрит на его спину, на то, как он двигается по кухне. На дреды, которые собраны в хвост, но всё равно лезут в лицо. На футболку, которая задралась, открывая смуглую спину, дорожку волос внизу живота. Он смотрит, но вовремя отворачивается. Он отворачивается к окну, делает вид, что рассматривает что-то на улице. Но за стеклом уже темно, и видно только собственное отражение — бледное, с горящими ушами, с глазами, которые смотрят не на улицу, а на отражение Джаббера. Тот ничего не замечает. Или делает вид. Перемешивает что-то в кастрюле, напевает под нос, двигает бёдрами под неслышную музыку. Обычный вечер. Обычный Джаббер. Но Занка сидит, сжимает край шорт на себе, и внутри всё переворачивается от одного только вида смуглой спины, позвонков, которые выступают, когда тот наклоняется. Смотрит, как Джаббер раскладывает еду по тарелкам, как ставит одну перед ним, садится напротив. Берёт вилку, но не ест — смотрит на Занку. Джаббер усмехается, наконец начинает есть. Занка тоже. Молча. И сейчас Занка чувствует, насколько эта тишина неловкая. После ужина Джаббер моет посуду. Занка сидит на диване, смотрит в телевизор, но не видит ни кадра. Слышит, как вода шумит, как тарелки звенят, как Джаббер тихо напевает. Он слушает, как тот уходит в душ, слушает воду, а после ему прилетает сообщение. В диалоге — пиздец. Занка трёт лицо ладонями. Вновь смотрит на экран, где теперь в их привычном чате лежит фото Джаббера в душе. Только по пояс. Экран горит в руке, будто обжигает. Занка смотрит на фото — на мокрые дреды, прилипшие к шее, на капли воды, стекающие по ключицам, на смуглые плечи, на край полотенца, который держится на честном слове. Смотрит — и не может отвести взгляд. Внутри — щелчок. Потом ещё один. Потом всё начинает гореть. Он перечитывает сообщение, которое пришло следом: «зацени, как я тебя жду». И смайлик. Дурацкий, наглый, до боли знакомый. Занка сжимает телефон так, что трещит чехол. Пальцы дрожат — не от злости. Он не знает, от чего. От того, что внутри слишком тесно. От того, что он хочет ответить. От того, что не может. Всё, что пытается напечатать в ответ, — стирает. Всё лишнее. Оставляет телефон на диване, встаёт, идёт на кухню. Пьёт воду — стакан за стаканом, холодную, почти ледяную. Не помогает. Возвращается в комнату. Телефон лежит экраном вниз, но Занка знает — там снова сообщение. Он берёт. Открывает. «ну чё, командир? красный?» Занка закрывает диалог. Открывает снова. Смотрит на фото. Закрывает. Убирает телефон подальше и сразу тянется обратно. А ведь этот утырок сейчас выйдет к нему. Из ванной доносится шум воды — Джаббер всё ещё там. А Занка смотрит на дверь, за которой скоро появится тот, кто только что перевернул всё внутри одной фотографией. — Блять… — шепчет он в пустоту. Занка поворачивается. Джаббер стоит в дверях — мокрые дреды, футболка натянута кое-как, штаны низко на бёдрах. Смотрит — прямо, не отводя глаз. Улыбается — осторожно, будто боится спугнуть. — Чего сидишь? — он падает на диван рядом, почти вплотную. — Ждал меня? Джаббер усмехается, откидывается на спинку, закидывает ноги на журнальный столик. Смотрит на экран, где давно идёт заставка, потом переводит взгляд на Занку. А тот сжимает челюсть. Щёки горят — он чувствует. Хорошо, что в комнате темно и Джаббер не видит. Или видит — ему всё равно. — Ты стесняешься? — Как же ты бесишь. Джаббер не убирает ноги со столика, не отодвигается. Сидит, смотрит на Занку, иногда улыбается — нагло, по-дурацки. Занка делает вид, что смотрит телевизор, но не видит ни кадра. Чувствует только тепло чужого тела рядом и запах геля для душа — своего, который Джаббер стырил с полки в ванной. Он смеётся — громко, запрокидывая голову. Мокрые дреды падают на плечи, пахнет от них мятой и чем-то сладким. Занка косится на него краем глаза и тут же отворачивается. Красивый. — Зан-Зан? — он зовёт его тихо, двигается ближе, почти шепчет на ухо. — А у тебя девушка есть? Занка замирает. Смотрит на экран, не поворачивает голову. — Нет, — говорит. — А целовался вообще? — Отвали, умоляю. — А я целовался. И с девушками, и с парнями, — говорит он. — Тебе нравится? Он улыбается — довольно, как кот, укравший рыбу. Занка хочет злиться, но почему-то не получается. Только щёки горят сильнее, и он благодарен темноте, которая прячет его лицо. — Что мне должно нравиться? — Что у меня есть опыт, который я могу разделить. Занка поворачивает голову. Смотрит на него — на его улыбку, на глаза, которые блестят даже в темноте. На губы — чуть приоткрытые, влажные после душа. — Ты в своём уме? — спрашивает Занка. — А что такого? Ты мне нравишься, я тебе вроде тоже. Ну, по крайней мере, ты не выгоняешь. — С каких пор ты мне нравишься? — Это моё предположение. Занка не отвечает. Отворачивается, смотрит на экран. Внутри всё дрожит — не от страха, от чего-то другого, чему он не знает названия. — Ладно, молчи, — Джаббер откидывается на спинку. — Я подожду. Занка сжимает край дивана пальцами. Хочется сказать «я не захочу», но слова застревают в горле. Потому что это будет неправда. Он тянется к пульту, переключает канал. На экране что-то мелькает, кто-то смеётся. Занка не смотрит. Смотрит на профиль Джаббера — на его нос, на губы, на дреды, которые падают на плечи. Красивый. Сука. Джаббер вновь спрашивает его о поцелуе, но вместо того, чтобы огрызаться, Занка мелко улыбается, пихает его локтем в бок. Джаббер ойкает — понарошку — и смеётся. Занка в ответ улыбается — краем губ, почти незаметно. Но Джаббер замечает. Джаббер не лезет больше. Сидит рядом, иногда задевает плечом, иногда смотрит краем глаза. Обычный вечер. Обычные посиделки. Но Занка чувствует — что-то изменилось. Не в комнате — в нём. — Спать? — Джаббер зевает, потягивается. — Иди. — А ты? — Потом. Джаббер встаёт, идёт к постели, но останавливается, оборачивается. — Ты сегодня ляжешь рядом? — А куда мне ещё лечь? — Рядом со мной, — Джаббер улыбается — не нагло, а как-то по-детски. — На моей половине. — Это одна кровать. Половина условная. — Ну так иди ко мне. Занка вздыхает, встаёт. Идёт следом, ложится на свою сторону. Джаббер лезет на свою. Но руку тянет — на середину, как обычно. Занка не убирает свою, переплетает пальцы с чужими, всё сильнее краснея. — Спокойной ночи, командир, — шепчет Джаббер. — Спи. Джаббер закрывает глаза. Улыбается во сне — Занка видит. И сам улыбается — в темноте, когда никто не видит. Красивый. Сука. К выходным ничего не меняется. Они всё так же просыпаются вместе, Джаббер успевает погладить Занку по голове, прежде чем тот окончательно проснётся и начнёт отбиваться. Всё так же вместе идут в универ, переписываются на парах, Джаббер присылает дурацкие мемы, а Занка делает вид, что его это бесит. Но в пятницу, после последней пары, в коридоре их перехватывает Рудо. — Вы куда? — спрашивает он, засовывая руки в карманы. — Домой, — Занка застёгивает куртку. — Завтра выпьем? — Рудо ухмыляется, подходит ближе. — Выходные же, мы с рыжей решили, что старику необходимо напиться. Занка открывает рот, чтобы отказаться, но Рудо уже смотрит на Джаббера. — Брат сказал, без отмазок. Джаббер поворачивается к Занке, смотрит вопросительно. В глазах — надежда. И какой-то детский восторг, будто его пригласили на праздник. Занка смотрит на него, на Рудо, на Рию, которая уже подходит к ним, накрашенная даже для универа. — Ладно. Джаббер улыбается — широко, по-дурацки. Тянется и треплет Занку по волосам, пока тот не успел увернуться. — Не трогай, — Занка отмахивается. Рию закатывает глаза, Рудо усмехается. Занка вздыхает. Домой они идут молча. Но Джаббер напевает под нос какую-то песню, иногда задевает плечом, иногда идёт вприпрыжку, как ребёнок. Занка смотрит на него краем глаза и думает — он что, правда так радуется обычной поездке в клуб, где тупо напьётся? Занка усмехается. Дома они готовят ужин вместе — Джаббер режет овощи, Занка ставит греться кастрюлю. На кухне тесно, локти сталкиваются, но никто не отодвигается. — Оденешься необычно? — Я не на мероприятие собираюсь, а в место, где все напьются и мне опять придётся на себе таскать четверых. — А лучше только меня, конечно. — Джаббер закидывает в рот дольку огурца. — Просто не хочу тебя потерять, шумно и людно же. Занка качает головой, возвращается к готовке. Но внутри — щелчок. Приятный. Он не признаётся себе в этом, но щёки всё равно теплеют. В субботу вечером за ними заезжает Энжин. Рудо на переднем сиденье, Рию сзади, вся в блёстках. Занка садится рядом с ней, Джаббер залезает последним, закрывает дверь. — Все? — Энжин смотрит в зеркало. — Ага, — Рудо кивает. В машине тепло, играет музыка. Рию что-то рассказывает про косметику, Рудо перебивает, они спорят. Энжин иногда вставляет слово, улыбается в зеркало. Джаббер сидит рядом с Занкой, почти вплотную. Колено касается колена. Занка не отодвигается. Он усмехается, откидывается на сиденье. Но руку кладёт на сиденье между ними — так, что мизинец касается Занкиного. Занка не убирает руку.