Монополия

Закусочная «У Мёрфи» пахла прогорклым маслом, старым пивом и чьими-то несбывшимися надеждами. Натаниэль сидел в дальнем углу, спиной к стене, и смотрел на дверь. Он пришёл на час раньше, как учил отец. «Приходи первым, Нат. Осмотрись. Найди выходы. И никогда не садись спиной ко входу, если не хочешь получить нож в печень раньше, чем допьёшь кофе». Кофе он не пил. Чашка с мутной жижей стояла перед ним нетронутой, остывая и покрываясь радужной плёнкой. Кевин опоздал на семнадцать минут. Он вошёл стремительно, нервно оглядываясь, как загнанный в угол хорёк. Тёмные круги под глазами, мятая рубашка, волосы в беспорядке — он выглядел так, будто не спал со дня смерти Кенго. Увидев Натаниэля, он дёрнулся, но взял себя в руки и, скользнув за столик, сел напротив. — За тобой следили? — спросил он вместо приветствия. — Нет. Я проверился. Чисто. — Проверился, — хмыкнул Кевин. — Ты в этом городе без году неделя, а уже говоришь как профессионал. Твой отец гордился бы. — Мой отец мёртв, — отрезал Натаниэль. — Как и Кенго. Давай без предисловий. Что ты знаешь? Кевин нервно облизнул губы. Пальцы его забарабанили по столешнице, выбивая быстрый, сбивчивый ритм. — Твой отец пришёл ко мне за три дня до смерти, — начал он шёпотом. — Ночью. Без предупреждения. Просто влез в окно моего кабинета, как призрак. Я чуть не выстрелил. — О чём он говорил? — Он сказал... — Кевин замялся, оглянулся на пустой зал. — Он сказал, что у него есть информация, которая может уничтожить Рико. Не просто посадить в тюрьму или выгнать из клана. Уничтожить. Стереть в порошок. Он сказал, что знает такую грязь о младшем сыне Кенго, что даже Ичиро отвернётся от брата. Натаниэль подался вперёд. — Что за грязь? — Вот тут начинается самое дерьмовое, — Кевин потёр лицо ладонями. — Он мне не сказал. — Что?! — Тише ты! — Кевин испуганно замахал руками. — Я серьёзно. Он сказал только, что собрал доказательства и спрятал их в надёжном месте. Что если с ним что-то случится, я должен помочь его сыну — тебе — найти это. Но он не успел сказать где. Мы договорились встретиться через два дня. Он должен был принести мне копии. А через день его нашли. Натаниэль откинулся на спинку стула. Внутри клокотала ярость, смешанная с отчаянием. Ничего. Разговор, на который он возлагал столько надежд, не дал ничего, кроме подтверждения того, что он и так знал. — И это всё? — спросил он глухо. — Ты позвал меня сюда, чтобы сказать, что ты ничего не знаешь? — Я знаю, что он был напуган, — тихо сказал Кевин. — А твой отец, Натаниэль, не боялся ничего. Я видел, как он работал. Он был скалой. А в ту ночь он был... загнанным. Он сказал мне одну странную фразу. Я запомнил её дословно. — Какую? Кевин посмотрел ему прямо в глаза. — «Кевин, в нашем деле самое страшное — не враги. Самое страшное — это когда смотришь в зеркало и не узнаёшь, кто на тебя смотрит. Я больше не узнаю. И боюсь, что мой сын тоже перестанет узнавать». В закусочной повисла тишина. Где-то на кухне гремели кастрюлями, гудел старый холодильник. Натаниэль смотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки отца. Те же шрамы. Те же мозоли. — Он оставил мне что-то? — спросил он наконец. — Ты сказал по телефону, что у тебя есть кое-что для меня. Кевин полез во внутренний карман, достал сложенный вчетверо листок бумаги, протянул через стол. — Это нашли в его комнате. После смерти. Я вытащил его, пока люди Рико не обыскали дом. Это не доказательство. Просто... обрывок. Натаниэль развернул листок. Это был клочок бумаги с неровными краями, вырванный из какого-то блокнота. На нём отцовским почерком — острые, давящие буквы — было написано всего три слова: «Сын. Подвал. Зеркало». И всё. Ни даты, ни пояснений, ни подписи. — Что это значит? — спросил Натаниэль, поднимая глаза. — Я надеялся, что ты мне скажешь, — пожал плечами Кевин. — Я думал над этим неделями. Подвал в вашем старом доме? Но его обыскали вдоль и поперёк. Ничего. Зеркало? Какое зеркало? У твоего отца в комнате не было зеркал. Он их ненавидел. Натаниэль снова посмотрел на записку. «Подвал. Зеркало». В памяти всплыло детство. Подвал. Ящик в углу. Отец, склонившийся над работой. И большое, мутное зеркало в тяжёлой раме, прислонённое к дальней стене. Он никогда не спрашивал, зачем оно там. Просто привык, что оно есть. — Я должен идти, — сказал он, убирая записку в карман. — Натаниэль, — Кевин схватил его за рукав. — Будь осторожен. Если Рико узнает, что ты копаешь... — Я знаю. Спасибо, Кевин. Он вышел из закусочной в серый, дождливый вечер. В голове крутилось: «Подвал. Зеркало». Он вернулся на базу поздно ночью. Территория спала. Редкие фонари разливали по асфальту лужи жёлтого света, в окнах почти везде было темно. Никто не встретил его у ворот. Никто не окликнул. Он прошёл в восточное крыло, поднялся в свою квартиру. Закрыл дверь на замок, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Пустота. Разговор с Кевином не дал ответов. Только новые вопросы и липкое, тянущее чувство, что он упускает что-то важное. Что-то, лежащее на самом виду. Он поднялся, подошёл к стене над столом. За те несколько часов, что он провёл здесь до встречи с Кевином, он успел превратить её в штаб расследования. Обрывки бумаги, приклеенные скотчем, фотографии, карта города с отметками, имена, соединённые красными нитями. В центре — фото отца. Единственное, что у него осталось. Старое, потёртое, с загнутыми углами. Отец на нём не улыбался. Он никогда не улыбался на фото. Натаниэль достал записку Кевина, прикрепил её рядом с фотографией. Протянул нить от неё к слову «ДОМ» на карте. «Подвал. Зеркало». Он смотрел на этот импровизированный алтарь улик и чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба. Он топчется на месте. Люди умирают, Рико плетёт интриги, Ичиро балансирует на грани войны, а он сидит в четырёх стенах и играет в детектива. Этого мало. Этого ничтожно мало. Он резко развернулся и вышел из квартиры. Коридоры восточного крыла были пусты. Его шаги гулко отдавались от бетонных стен. Он спустился на первый этаж, прошёл через переход в главное здание, затем вниз, в цоколь. Тренировочный зал встретил его тишиной и запахом пота, кожи и металла. Включив тусклый свет, он скинул куртку, оставшись в тонкой футболке. Подошёл к груше. Тяжёлый кожаный мешок висел неподвижно, как труп. Первый удар вышел смазанным. Второй — жёстче. Он бил молча, без техники, без стоек. Просто вкладывал в каждый удар всю ярость, весь страх, всю бессильную злобу, скопившуюся за эти дни. Отец мёртв. Удар. Кенго мёртв. Удар. Мать сходит с ума. Удар. Рико дышит в спину. Удар. Эндрю смотрит пустыми глазами. Удар. Я ничего не знаю. Удар. Я никто. Удар. Я... Он остановился. Груша раскачивалась, как маятник. Костяшки пальцев саднили, кожа на них лопнула, оставляя на коже снаряда тёмные влажные пятна. Дыхание вырывалось из груди рваными, хриплыми толчками. Он отошёл от груши, направился в душевую. Холодная вода приведёт в чувство. Душевая была маленькой, кафельной, с рядом раковин и большим зеркалом во всю стену. Он включил воду, сунул руки под ледяную струю. Кровь медленно смывалась, окрашивая раковину в розовый. Он поднял глаза. Из зеркала на него смотрел отец. Натаниэль замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Он смотрел в собственное отражение и видел его. Те же рыжие волосы, потемневшие от влаги. Те же острые скулы. Те же холодные, волчьи глаза, в которых сейчас плескалась та же тьма, что он видел в глазах отца в подвале. «Я больше не узнаю себя в зеркале. И боюсь, что мой сын тоже перестанет узнавать». Он не осознавал, что делает. Рука сама сжалась в кулак. Резкий, короткий замах. Удар. Зеркало взорвалось. Осколки брызнули во все стороны, осыпаясь в раковину, на пол, звеня по кафелю. Вода продолжала литься, смешиваясь с осколками и кровью из порезанных пальцев. Натаниэль стоял, тяжело дыша, и смотрел на то, что осталось от зеркала. Тысяча осколков. И в каждом — он. Разбитый. Разделённый. Множество Натаниэлей, каждый из которых смотрел на него с укором, со страхом, с холодным любопытством. «Ты станешь таким же ублюдком, как и он», — шептал голос матери в голове. «Ты уже стал». Он опустил взгляд на свои руки. Кровь. Его кровь. И не только его. Кровь Мартина, которую он уже не чувствовал. Кровь отца, которая текла в его жилах. Он медленно опустился на корточки, прямо среди осколков. Поднял один — длинный, острый, похожий на нож. В нём отражался его глаз. Одинокий. Волчий. «Кто я?» Ответа не было. Только тишина пустого зала, шум воды и звон стекла под ногами. Он не знал, сколько так просидел. Минуту. Час. Время потеряло смысл. Потом встал, выключил воду, обмотал разбитую руку подвернувшимся полотенцем и пошёл к выходу. Завтра он вернётся в старый дом. Завтра он спустится в подвал и найдёт это чёртово зеркало. А сегодня... сегодня он просто будет жить с тем, что увидел в отражении. Мясник. У двери тренировочного зала он остановился. В тёмном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоял Эндрю. В руке — неизменная зажигалка. Глаза, как всегда, пустые. Но в этой пустоте сегодня было что-то ещё. Что-то похожее на... понимание. — Ты громкий, — сказал он. — Я слышал, как ты крушил грушу. И зеркало тоже слышал. — И что? Будешь читать нотации? Эндрю оттолкнулся от косяка, сделал шаг вперёд. Посмотрел на окровавленное полотенце, на разбитые костяшки, на лицо Натаниэля. — Нет, — сказал он. — Просто хотел убедиться, что ты не перерезал себе вены осколками. — Разочарован? — Пока нет. Эндрю развернулся и пошёл прочь по тёмному коридору. Натаниэль смотрел ему вслед, чувствуя странную смесь злости и чего-то ещё. Чего-то, что мешало ему ненавидеть этого пустого, холодного человека. «Ты напоминаешь мне меня. До того, как я стал таким». Может быть, Эндрю тоже однажды посмотрел в зеркало и разбил его. Может быть, они все здесь — просто осколки того, кем когда-то были. Натаниэль пошёл в свою квартиру. Завтра будет тяжёлый день. Завтра он найдёт ответы.