Это судьба

Апрель, май, июнь и июль тянулись, казалось, вечность. Точнее эти месяцы слились в одно целое. Антон уже не различал дней недели, он работал сутками напролет. Парню было важно изолироваться от мира, забыться в вечных дедлайнах, правках и новых проектах. Он не хотел думать ни о чем другом кроме работы, ведь она давала возможность раствориться в этом мире и превратиться в призрака. Через контроль каждого пикселя на экране, каждого слова и своего действия, Антон чувствовал себя живым. Только в этом моменте. Он отрывался от ноутбука чисто для сна. Начальству очень нравилось то, что юноша работал по 18 часов в сутки, поэтому уже спустя месяц он получил титул “Работник месяца”, вместе с которым шло и прибавление к зарплате. С одной стороны, это радовало Антона, а с другой еще больше удручало, так как за этими деньгами стояла огромная боль и пустота, которую парень пытался заглушить. Изоляция стала его новой религией. Антон почти перестал выходить на улицу, заказывая продукты (если это можно было так назвать) курьером до двери, чтобы лишний раз не ловить в витринах магазинов свое отражение. В его мире теперь существовал только светящийся прямоугольник монитора и тихий гул системного блока. РПП, которое раньше было лишь фоновым шумом, теперь превратилось в полноправного хозяина квартиры. Антон довел систему самоограничений до абсолюта: одна кружка чая с сахаром утром, чтобы руки не дрожали над мышкой, и пара яблок вечером — как награда за выполненный план. Он с болезненным удовольствием наблюдал, как кольца, которые раньше плотно сидели на пальцах, теперь болтаются, грозя соскользнуть при каждом движении. Каждый лишний сантиметр свободного пространства в одежде ощущался им как личное достижение, как доказательство того, что он всё еще имеет власть хотя бы над собственной плотью. Однако тело начало сдавать. К середине августа Шастун заметил, что буквы в макетах начали расплываться, а звон в ушах стал привычным саундтреком к его ночным сменам. Именно в этот момент начальство, заметив пугающую бледность сотрудника на редком видеозвонке, практически в ультимативной форме отправило его в отпуск. После слов начальства о принудительном отпуске Антон купил билеты в родной Воронеж, чтобы сменить обстановку и пообщаться с мамой, которую он так давно не видел. У него была такая черта характера, что если он зацикливался на каких-то своих проблемах, то сразу забывал о близких ему людях. Так он поступил и с мамой в этот не самый простой эмоциональный период. Они списывались несколько раз в месяц, Антон отвечал только односложными предложениями, поэтому когда парень написал о своем скором визите, Майя, а именно так звали маму Шастуна, была несомненно рада этой новости.

***

Спустя 16 мучительных часов в поезде Антон наконец вышел на свежий воздух. Родной город встретил его прекрасной погодой и солнцем. А ведь сидя целыми днями дома, юноша даже и не заметил, что пропустил почти все лето из-за собственного самобичевания. Выйдя из такси, Антон первым делом вдохнул такой родной воздух. Он был пропитан детством и теплыми воспоминаниями о нем. Парень разглядывал дом, в котором прожил всю свою жизнь до переезда в Санкт-Петербург. Неосознанно в голове начали проявляться воспоминания о всей его жизни. Проходя по двору, Антон задумывался о разных ситуациях, что происходили в этом месте. На детской площадке он веселился с пацанами с утра до ночи, за домом первый раз подрался, а через несколько лет попробовал там же первый раз алкоголь и курить. Шастун смотрел на это место с веселой печалью: этот двор был полностью пропитан его воспоминаниями. А потом он переехал. Туда, где им пользовались, а после сломали окончательно. В чужом городе он стал никому ненужным. От этих мыслей у Антона по телу пробежали мурашки, а на душе стало очень тяжело. Чтобы хоть как-то отвлечься он решил все же подняться к маме на пятый этаж обычной девятиэтажки. – Мам, привет, – с неподдельной улыбкой произнес парень как только открылась входная дверь. – Антоша! – восторженно крикнула Майя, кинувшись в объятия сына. – Я так соскучилась, – посмотрев на сына, произнесла она, – выглядишь не очень. Много работаешь? – с невероятной грустью спросила женщина, отойдя в сторону, чтобы сын мог пройти в квартиру. – Да, вот завал был на работе, сейчас наконец-то отпуск дали, – соврал парень, разуваясь в прихожей, ведь так называемый завал на работе он создал сам себе, – зато я стал “Работником месяца”, – уже радостнее произнес он. – Ух-ты, поздравляю! Ты, наверное, голодный? Внезапно Антон встал в ступор. Купив билеты к маме он не учел одного факта: его начнут кормить, причем очень много. Мама не должна была узнать, что у него снова начались проблемы с питанием. Он отлично помнит, как она переживала за него три года назад, как ездила в больницу и как брала дополнительные смены на работе, чтобы оплатить лечение, которое в итоге было бессмысленным. Хотя, скорее всего, по внешнему виду Антона было понятно, что проблемы никуда не делись, но ведь он мог спокойно списать это на усталость на работе. В общем, о прогрессирующем рецидиве Майя не должна была узнать ни в коем случае, иначе это сыграет с ним злую шутку. – Антоша, ты чего задумался? – спросила Майя, подойдя к сыну. – Есть будешь говорю? Я твой любимый пирог испекла, с малиной. – А? Нет, мам, спасибо, я так с дороги устал, что лучше пойду отдохну, – унося вещи в когда-то свою комнату ответил юноша. – Ну ладно, – с неподдельной грустью согласилась Майя. Она понимала, что что-то тут не так, но подавать виду она не могла, не хотела, чтобы ее любимый сын начал вновь скрывать свое состояние. Но она как мама все чувствовала. Спустя где-то два часа Антон сквозь дрему услышал стук в дверь, после чего она немного приоткрылась. – Антош, не хочешь посидеть со мной, чай попить? Я так соскучилась по тебе, – спросила мама, заглянув в комнату. – Да, мам, сейчас приду, – зевая ответил парень. Через пять минут Шастуны уже сидели на кухне, попивая чай. Антону пришлось согласиться съесть кусок пирога, в первую очередь, чтобы не расстраивать маму, а во вторую, он не хотел упасть перед ней в обморок, как это уже случалось несколько раз в Питере. Этот вечер был наполнен теплотой и уютом: мама с сыном очень весело общались обо всем, что произошло в их жизни за те месяцы, что они не виделись. Антон вновь почувствовал себя любимым – тепло и забота мамы окутывали его с ног до головы. За весь вечер парень ни разу не подумал ни о съеденных калориях, ни о своей внешности, ни о том, что он никому не нужен, потому что в том моменте он нужен был его самому близкому человеку. Его маме. – А как у тебя обстоят дела на личном фронте, сыночек? – вдруг неожиданно спросила Майя. Антон аж замер на секунду, вспоминая ситуацию с Арсом. – Да пока как-то никак. Не знаю. Я много работаю, мне некогда кого-то искать, – ответил Антон, а после задумчиво добавил, – да и не нужно мне это, наверное. – Ну как знаешь, – хмыкнула мама. А после они продолжили разговаривать о каких-то своих новостях.

***

Следующие три дня прошли в каком-то удивительном, почти забытом полузабытьи. Воронеж будто укутал Антона в теплое одеяло из детских воспоминаний и мягкого августовского солнца. Майя, верная своей материнской миссии, то и дело пыталась «подкормить» сына, подсовывая то домашнее печенье, то тарелку наваристого супа. К удивлению самого Антона, он не сопротивлялся так яростно, как в Питере. Он ел. Маленькими порциями, медленно, тщательно прислушиваясь к себе, но — чудо! — ледяной голос в голове, который обычно орал о каждой лишней калории, сейчас лишь ворчал где-то на задворках сознания. Тепло маминых рук и знакомый скрип половиц в коридоре работали лучше любых антидепрессантов. Вина, которая в Питере душила его за каждое съеденное яблоко, здесь будто растворялась в чае с лимоном. Много времени Шастун проводил на улице. Он часами бродил по знакомым улочкам, засунув руки в карманы худи. Вот здесь, на углу, они с пацанами когда-то прогуливали алгебру, деля одну бутылку колы на пятерых. А вот этот старый каштан, под которым он впервые робко поцеловал девочку из параллельного класса. Город дышал спокойствием. Антон заходил в старые парки, сидел на облупившихся скамейках и просто смотрел на прохожих. Ему казалось, что он наконец-то снимает с себя этот тяжелый, пропитанный питерским свинцом доспех призрака. В Воронеже он снова становился просто Антоном — длинноногим, немного нескладным парнем, у которого впереди целая жизнь. На второй день прогулок он поймал себя на мысли, что почти не думает о работе. И, что было еще более странным, образ Арсения в голове перестал быть колючим и болезненным. Теперь это было просто приятное, чуть грустное воспоминание, похожее на старый фильм, который когда-то посмотрел и отложил на полку. Вечерами они с мамой смотрели какие-то старые комедии, и Антон ловил себя на том, что искренне смеется. Майя расцветала на глазах, видя, как у сына в глазах появляется хоть какой-то проблеск жизни. Она верила, что всё налаживается.

***

–Тош, я сегодня уйду на целый день, так что не скучай, – предупредила сына мама, собираясь у зеркала в прихожей, пока Антон сонно шел умываться. – Хорошо, – ответил он, заходя в ванную комнату, после чего услышал как закрылась входная дверь. В зеркале Антона встретил человек, которого он давно не видел. Он начал выглядеть живее, но вместе с этим он чувствовал, что набрал несколько килограмм за такой короткий период. Этот момент стал для него пыткой. Худощавый силуэт стоял напротив зеркала, разглядывая свое тело, над которым больше не было контроля. Он четко понимал, что мама откормила его. В ту же секунду Антон еще больше возненавидел себя. Стены ванной комнаты начали на него давить. Очень сильно и резко, воздуха в комнате становилось все меньше, из-за чего парню становилось труднее дышать. Паника накрыла его с головой. Тишина, которая царила во всей квартире, теперь ощущалась слишком громкой для такого маленького пространства. Антон так и сидел на холодном кафеле, пытаясь справиться с панической атакой, которая накрыла его так предсказуемо и одновременно внезапно. Придя в себя, Антон сходил в душ, а после отправился в гостинную просто лежать на диване. Сейчас ему было важно побыть наедине со своими мыслями, хоть он и понимал, что это может привести к очередной панической атаке. Размышления о собственном теле и ненависти к себе зашли настолько далеко, что парень чувствовал очередной наступающий приступ паники. Чтобы хоть немного расслабиться, он решил попить воды. Выпив стакан прохладной минералки, Антон все же успокоился, но его взгляд упал на печенье, которое мама испекла вчера вечером. Юноша решил попробовать маленький кусочек, после чего у него во рту неожиданно оказалось уже целое печенье. Следом за ним отправилось второе и третье, а дальше в ход пошел практически весь холодильник. Он жадно хватал первое, что попадалось под руку и мгновенно запихивал себе это в рот. Так две холодные домашние котлеты были съедены сразу после трех сырников, что мама приготовила ему несколько дней назад, а потом в ход пошли и вовсе макароны, которые парень заедал колбасой и конфетами. Вся эта куча еды была запита яблочным соком. Антон слабо помнил последовательность еды, которую он запихивал в себя. Это все происходило как в трансе, он просто ел и ел, пытаясь заглушить внутреннюю боль от собственных мыслей. – Блять, – тут к нему пришло осознание, – что я наделал? Ему стало невероятно тошно от самого себя. Антон рванул в ванную. Его выворачивало наизнанку — и физически, и морально. Он сидел на кафельном полу, обхватив руками унитаз, и содрогался от рыданий. Ему казалось, что он тонет в собственной грязи. В этот момент входная дверь открылась. Майя вернулась раньше. Услышав звуки из ванной, она замерла, а потом, всё поняв, бросилась к сыну. — Антоша! Господи, маленький мой... — она опустилась на колени рядом с ним, не обращая внимания на холодный пол. Антон поднял на неё покрасневшие, залитые слезами глаза. Его трясло. — Мам... я не могу... я снова всё проебал, — прохрипел он, утыкаясь лбом в её плечо. — Я урод, мам. Я просто урод. В тот вечер на той же самой кухне, где еще вчера они смеялись, Антон наконец-то сдался. Он рассказал ей всё. О том, что работа — это лишь способ не существовать. О том, что «бывший», о котором Майя знает очень много, особенно то, что он сотворил с ее сыном, до сих пор живет в его голове и диктует, сколько ему весить. И, наконец, он рассказал про Арсения. Про ту странную прогулку, про свои чувства, которые напугали его до смерти, и про ту злосчастную тысячу, которую Арс отдал в киоск. — Он просто слился, мам. Понимаешь? Он увидел, какой я сломанный, и решил поиграть в судьбу, чтобы красиво уйти. А я... я до сих пор жду эту чертову бумажку, как будто она меня спасет. Майя слушала молча, крепко сжимая его ладонь. В её глазах стояли слезы, но она держалась. Она понимала: сейчас её сыну не нужны нотации, ему нужно знать, что его любят даже таким — с сорванным голосом и разбитой душой. Следующие два дня Антон провел в глубокой апатии. Он почти не выходил из своей комнаты, глядя в одну точку на потолке. Ему было стыдно перед мамой за свою слабость, стыдно перед самим собой. Он чувствовал себя пустым местом, черной дырой, которая поглощает свет. Майя не давила. Она просто заходила, гладила его по волосам и оставляла на тумбочке стакан воды. На седьмой день, когда небо за окном затянуло тяжелыми тучами, Антон понял, что ему нужно выйти. Иначе он просто задохнется в этих четырех стенах. — Мам, я схожу прогуляюсь? И в магазин зайду, — тихо сказал он, стоя в дверях кухни. — Иди, родной. Воздух тебе полезен, — Майя слабо улыбнулась. Он шел по Воронежу, не разбирая дороги. Город больше не казался ему сказочным. Обычные серые многоэтажки, обычные усталые люди. Антон чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Он зашел в небольшой продуктовый магазин — купить минералки в дорогу, ведь завтра он уже уезжал обратно в Питер. На кассе работала молодая девчонка. Она быстро пробила бутылку, Антон протянул ей крупную купюру. Она начала отсчитывать сдачу. — Извините, мелочи совсем нет, — пробормотала кассирша, суетливо перебирая купюры в кассе. — Я вам тогда сдам покрупнее, сейчас... О, вот, возьмите. Она протянула ему веер измятых бумажек, среди которых белела одна пятисотка и несколько сотен. Антон, не глядя, сгреб сдачу, даже не заметив, что девушка случайно зацепила пальцами лишнюю тысячу, которая лежала отдельно, словно ждала своего часа. Антон вышел на крыльцо. Ветер обдал его лицо холодом. Он начал убирать деньги в карман и вдруг замер. Пальцы наткнулись на что-то лишнее. Он вытащил бумажку, которую кассирша, видимо, отдала ему по ошибке. Это была тысячная купюра, но какая-то странная. Антон уже хотел вернуться обратно в магазин, чтобы отдать лишние деньги, но купюра показалась ему слишком плотной. С краями, исписанными черной ручкой. У Антона перехватило дыхание. Сердце, которое последние два дня почти не билось, вдруг сделало мощный толчок в ребра. Он медленно, боясь дышать, развернул её. На купюре было написано “Это судьба” — тем самым почерком и тем самым маркером, которыми Арсений выводил эти буквы тогда, у киоска. Антона будто откинуло обратно в тот день. Он даже несколько раз перепроверил ее на свету, чтобы убедиться, что надпись ему не мерещится. Парень достал кошелек, в котором лежала визитка того самого экскурсовода, из-за которого он так изводил себя последние полгода. Набрав его номер телефона в сообщениях, он написал: “Привет, это Антон, ты полгода назад подписал купюру и сказал, чтобы я связался с тобой, если она ко мне вернется. Она вернулась” К сообщению прилагалось фото той самой купюры. Честно говоря, Антон уже не верил, что Арсений ответит ему, но попробовать стоило. После написания сообщения парень двинулся домой, он сам не понимал, что чувствует. Радость была смешана с неизвестностью и предвкушением, однако больших ожиданий он больше не строил. Он просто радовался, что купюра завершила свой цикл, найдя его в родном городе. – Мам, мама, – вернувшись домой, Антон начал первым делом искать самого близкого для себя человека, с кем он мог поделиться новостью. Собственно, это был единственный человек, с кем он мог ей поделиться, – мам, ну ты где? – уже более нервно спросил парень, ища женщину по всей квартире. – Да тут я, тут, – выходя из спальни, сказала она. – Что случилось? – Мам, представляешь, ко мне вернулась та самая купюра от Арсения, – держа в руках тысячную купюру воодушевленно сказал парень. – Ну вот видишь, значит судьба все-таки хочет свести вас. – Наверное. Тут в кармане Антона завибрировал телефон. Арсений Привет! Я знал, что она выберет тебя, Антон. Давай встретимся в субботу у того кафе, где мы познакомились. Буду ждать тебя в 7 вечера. – Мам, он мне ответил и позвал на свидание. – Антош, я знала, что все будет хорошо, – обняв сына, сказала она. На следующий день Антон стоял на вокзале, где его провожала мама. На душе у парня была грусть от того, что он снова уезжает из своего любимого города обратно в такой серый Питер. Однако, он знал, что впереди его ждет приключение в виде Арсения Попова, который уже ждет его в культурной столице.

***

Для Арсения эти пять месяцев стали временем личного дефолта. Он всегда гордился своей способностью препарировать чувства, как опытный хирург. В его тридцать с лишним лет мир был понятным, эстетичным и строго гетеросексуальным. Женское внимание льстило, романы были красивыми, но заканчивались всегда расставаниями. А потом случился Антон. Костлявый парень с испуганными глазами цвета майской травы, который за один вечер взломал все пароли Арсения. Июль в Петербурге выдался душным. Арсений сидел в полумраке бара на Рубинштейна, невидящим взглядом изучая дно бокала с виски. Напротив него, скрестив руки на груди, сидел Сережа Матвиенко, его лучший друг, которые всегда спасал его в трудные минуты. Он наблюдал за другом уже полчаса, и, наконец, не выдержал. – Слушай, Попов, ты задолбал. Ты уже почти полгода ходишь с такой кислой миной, будто работаешь в ритуальном агентстве, – Сережа кивнул на пепельницу, где уже высилась горка окурков. – Ты же говорил, что это не будет твоей привычкой. Что сейчас изменилось? Арсений медленно поднял взгляд на друга. Его глаза, некогда горящие страстью к этому миру, сейчас казались потухшими. — Изменилось то, Серёж, что я, кажется, дефектный, — он горько усмехнулся, доставая из пачки очередную сигарету. Пальцы едва заметно дрожали. — Знаешь, что самое паршивое? Я тридцать с лишним лет жил в полной уверенности, что знаю, кто я. А теперь я постоянно думаю о том мальце, который постоянно крутит кольца на пальцах. Я влюбился в мужчину, Матвиенко. В мальчишку, которого видел два раза. Со мной такого никогда не было. Сережа замолчал, внимательно изучая лицо друга. Он видел, что Арсения действительно ломает. Это не было легким увлечением — это был системный сбой. — И что в этом такого? — тихо спросил Сережа. — Мир рухнул? Эрмитаж в Неву сполз? — В моем мире — да, — Арсений резко выдохнул дым. — Я не понимаю, как с этим жить. Я пытался знакомиться, пытался ходить на свидания с девушками... Но всё не то. Всё кажется пресным. Я ищу его в каждом прохожем, в каждом оверсайз-худи. Я превратился в одержимого придурка, который доверил свою жизнь куску бумаги. — Послушай меня, — Сережа подался вперед, накрыв ладонью руку Арсения. — Ты — это всё еще ты. Арсений Попов. То, что тебе сорвало крышу от человека, у которого в штанах не то, к чему ты привык — это не поломка. Это жизнь. Она не спрашивает разрешения и не смотрит в паспорт. Ты влюбился в человека, Арс. В ту искру, которую сам всегда искал. Это нормально, слышишь? Ненормально — это сидеть здесь и травить себя табаком, потому что ты «не по стандарту» почувствовал себя живым. Арсений прикрыл глаза. Слова друга легли на душу прохладным пластырем, но внутренний критик всё еще сопротивлялся. — Я боюсь, Серёж. Боюсь, что если он не напишет, я так и останусь в этом промежуточном состоянии. Ни там, ни тут. — Он напишет, — уверенно отрезал Сережа. — А теперь туши эту гадость. От тебя за версту несет кризисом среднего возраста и дешевым табаком. Пошли проветримся. Очередной августовский вечер Арсений встречал в одиночестве на собственном балконе. Экскурсии были проведены, материал подготовлен, а это означало, что теперь у Попова было свободное время для самокопаний. Мужчина был уверен, что купюра, которую он тогда отдал довольно милой кассирше в киоске, теперь потерялась навсегда. Она могла быть в любом уголке этой необъятной страны, но вряд ли когда-то дошла бы до Антона. Телефон, лежавший на столике, коротко завибрировал. Арсений лениво скользнул по нему взглядом. Увидев незнакомый номер, мужчина подумал, что это либо очередной клиент, либо какая-нибудь дурацкая рассылка, поэтому не спешил смотреть, что же там написано. Докурив сигарету, Арсений вернулся в квартиру, улегся на диван и, наконец, заглянул в телефон. Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что стало больно. Арсений дрожащими пальцами открыл чат. Фотография помятой тысячи с его почерком. И текст о том, что она вернулась к Антону. К тому самому Шастуну, о котором Попов бредил практически полгода. Шок сменился каким-то первобытным восторгом. Весь его кризис, все сомнения и страхи в одну секунду рассыпались в прах. Если эта купюра преодолела сотни километров и вернулась к Антону в другом городе — значит, любые запреты, которые Арсений сам себе выстроил, больше не имеют значения. Он быстро набрал ответ, чувствуя, как внутри расправляются крылья. Мужчина отложил телефон и глубоко вдохнул. Впервые за полгода он не чувствовал нужды в сигарете. Кризис не прошел, но теперь у него было ради чего с ним справляться. Он готов был признать: он влюблен. И плевать на всё остальное.

***

Суббота в последний день августа в Петербурге выдалась на редкость тихой. Ветер стих, оставив город в плену влажного, пахнущего рекой воздуха. Антон был целый день на нервах, он не знал, как пройдет их встреча с Арсением, он сильно переживал. С одной стороны, ему было нечего терять, ведь он уже давно смирился с тем, что Попов остался для него в прошлом и если он не придет на свидание, то Антон сможет с этим смириться. А с другой стороны, он безумно хотел увидеться с мужчиной, ведь тот оставил после себя лучик надежды в разуме Шастуна. Парень решил сильно не наряжаться, но и идти в обычном худи он тоже не хотел, поэтому было принято решение надеть серую толстовку без капюшона, сверху черный бомбер, а внизу он оставил привычные черные джинсы и белые кроссовки. Просто и стильно. Ну и образ, конечно же, дополнили его любимые кольца с браслетами на пальцах, а на шее висел кулон, который когда-то ему подарила мама. Приближаясь к месту назначенной встречи за пять минут до нужного времени, Антон заметил вдалеке ждавшего его Арсения. На нем была светло-голубая рубашка, очень легкое черное пальто и темные брюки. Образ разбавили белые кроссовки, которые идеально подходили к этому образу. Во взгляде Попова читалась растерянность, когда тот заметил приближающегося к нему юношу. – Привет, – первым начал диалог Антон. – Привет, – немного растерявшись ответил мужчина. – Куда пойдем? – Я приготовил для нас кое-что, но придется немного прогуляться, – кивнув в сторону их будущего направления, сказал Попов. Антон отправился вслед за Поповым. Ему было очень интересно, куда же мужчина его отведет. Прогулка была немного неловкой: оба не знали, о чем говорить и что рассказывать. Даже Арсений будучи экскурсоводом не мог вспомнить ни одной подходящей истории во время их прогулки – он сильно нервничал. – Мы пришли к тебе домой? – стоя у подъезда какой-то девятиэтажки спросил Антон. – Нет, я живу в другом месте, – улыбнувшись ответил мужчина. – Я хочу показать тебе кое-то, – вводя код от домофона, продолжил он. – Интересно. Парни зашли в подъезд, после чего добрались на лифте на самый верхний этаж, а оттуда полезли еще выше. Оказавшись на крыше дома, у Антона не было слов, это было очень красиво – весь город был как на ладони, а малиново-золотистый закат подчеркивал всю его красоту. – Вау, – восхитился Антон. – Это еще не все, – уходя куда-то за угол, ответил Попов. Мужчина принес откуда-то плед и корзинку, где внутри лежало несколько прозрачных контейнеров, где были ягоды, сыр и виноград. Еще в корзине было белое вино и бокалы. Было видно, что Арсений подготовился. – Ого, у меня никогда не было такого романтичного свидания, – то ли с грустью, то ли с предвкушением сказал Антон. – Ну тогда наслаждайся. Они сидели на крыше, наслаждались закатом, пили вино, заедая закусками. Точнее, ел в основном Арсений, Антон для виду съел две клубнички. Наконец, между ними появились темы для разговора. Арсений рассказывал о своей жизни в Омске, о друге Сереже, который всегда помогает ему в трудную минуту и о любви к искусству. Антон, в свою очередь, рассказал как съездил к маме в Воронеж на прошлой неделе, оставив без подробностей, конечно, о его вымотанном состоянии. Он вспоминал эту поездку с ноткой радости и тепла. Солнце коснулось горизонта, окрашивая небо в глубокий фиолетовый. Вино в бокалах поблескивало, как жидкое золото, а город внизу начал зажигать первые огни. Разговоры постепенно затихли — слова стали лишними в этой густой, наполненной ожиданием тишине. Арсений отставил бокал и внимательно посмотрел на Антона. Тот сидел, обхватив колени руками, и завороженно смотрел вдаль. Ветер трепал его челку, а в глазах отражались гаснущие блики заката. — Знаешь, — негромко произнес Арсений, сокращая расстояние между ними на пледе. — Я полгода убеждал себя, что эта встреча невозможна. Что ты — просто случайный прохожий, который застрял у меня в голове из-за моей собственной глупости. Антон повернул голову. Его сердце сделало кувырок. Арсений был так близко, что можно было разглядеть каждую крапинку в его глазах. — И как? Убедил? — голос Антона прозвучал чуть хрипло. — Нет, — Арсений горько усмехнулся и протянул руку, осторожно коснувшись пальцами колец на руке Антона. — Ты оказался сильнее любой логики. Когда я увидел сообщение... я впервые за долгое время по-настоящему вдохнул. Мужчина медленно перевел руку выше, накрывая ладонью щеку Антона. Его кожа была прохладной от ветра, но пальцы Арсения обжигали. Антон замер, боясь пошевелиться, боясь, что этот момент — всего лишь галлюцинация от вина и высоты. — Антон, — прошептал Арсений, подаваясь вперед. — Я не знаю, что мы делаем. И я не знаю, что будет завтра. Но я точно знаю, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Он медлил, давая Антону шанс отстраниться, но Шастун, наоборот, подался навстречу, сокращая последние миллиметры. Когда их губы наконец встретились, мир вокруг просто перестал существовать. Это не был поцелуй из любовного романа. В нем было всё: накопленная за полгода тоска, страх, отчаяние и робкая, почти детская радость от того, что они наконец-то здесь. Арсений целовал его бережно, будто проверяя на прочность, а Антон отвечал со всей искренностью, на которую был способен, чувствуя, как внутри него рушится ледяная стена одиночества. В этот момент на крыше, под гаснущим небом Петербурга, Антон впервые за долгое время почувствовал себя не «поломанным», а важным. Нужным. Настоящим. Арсений отстранился лишь на мгновение, чтобы уткнуться лбом в лоб Антона. Его дыхание было сбивчивым. — Больше никаких игр, Антон, — прошептал он в самые губы. — Я больше не отпущу. Антон лишь крепче зажмурился, вдыхая запах его парфюма. Он верил.