Свет принадлежит всем

Внутри Феанаро что-то надломилось, и этот звук в тишине зала Саурона показался ему громче, чем грохот рушащихся скал Тангородрима. Он всегда считал свой внутренний огонь чистым и священным гневом, пламенем, которое выжжет скверну и вернет украденное. Но под ледяным взглядом Майрона этот огонь начал менять цвет. Он больше не освещал путь, он начал пожирать своего хозяина изнутри. Перед мысленным взором эльфа, лишенного возможности отвернуться, поплыли не образы славных битв, а серые, выцветающие лица тех, кого он вычеркнул из памяти ради своей великой цели. Это было похоже на медленное погружение в ледяную воду Хэлкараксэ. Феанаро чувствовал, как каждое имя, каждый крик, который он когда-то заглушил гордым пением клятвы, теперь возвращается к нему тяжелыми свинцовыми каплями. Он вспомнил хруст жемчуга под сапогами в Альквалонде, который тогда принял за шум прибоя, но теперь понимал — это были кости тех, кто вырос вместе с ним под светом Деревьев. Ужас осознания заключался не в страхе перед болью, а в невыносимой ясности: он, создатель совершенных камней, превратил собственную жизнь в совершенный памятник разрушению. Саурон молчал, давая яду логики подействовать. Феанаро вдруг ясно представил себя в бескрайних залах Мандоса. Он увидел себя маленьким и нагим, лишенным короны и меча, стоящим посреди океана детских глаз. В этой тишине его Клятва, которая казалась ему стальным хребтом мира, рассыпалась в прах, обнажая обычную, трусливую гордыню. Самое страшное мучение было в том, что он больше не мог ненавидеть Моргота. В эту секунду он ненавидел только зеркало, которое Саурон так услужливо перед ним держал. Он почувствовал, как его дух, фэа, пытается сжаться, превратиться в точку, чтобы не занимать так много места в пространстве, где каждый вдох пропитан предательством родной крови. Мысль о Финвэ, который когда-то смотрел на него с обожанием, теперь причиняла физическую судорогу. Феанаро понял, что отец в Чертогах Ожидания не просто печален — он осквернен поступками сына. Это было осознание окончательного одиночества: он не принадлежал ни свету Валинора, который предал, ни тьме Ангбанда, которую презирал. Его дух метался в клетке из собственных воспоминаний, и каждая попытка найти оправдание натыкалась на образ того самого ребенка с распоротым животом, о котором говорил Саурон. «Ради чего?» — этот вопрос пульсировал в его висках в такт каплям воды. «Ради камней?» Камни теперь казались ему лишь холодными кусками стекла, в которые он запер свет, чтобы ни у кого больше не было права на тепло. Феанаро зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна, но тени убитых не исчезли. Они были внутри его век.