Свет принадлежит всем

Битва под стенами Тангородрима захлебнулась в копоти и неистовом пламени. Феанаро, ослепленный блеском Сильмариллов, которые мерещились ему в каждой вспышке вражеских глаз, зашел слишком далеко. Его гвардия осталась позади, отсеченная стеной огня и топорами орков. Он стоял один против семерых балрогов, и его меч, выкованный в Валиноре, пел свою последнюю яростную песню. Готмог обрушил свой черный топор, и щит короля разлетелся в щепки. Феанаро упал на колено, кровь заливала его лицо, мешая видеть, но он все еще пытался подняться, изрыгая проклятия на языке, который казался теперь чужим этому мертвому краю. Когда бичи демонов уже были занесены для последнего удара, из густого багрового тумана проступила высокая фигура. Гортхауэр, которого эльфы называли Сауроном, поднял руку, и пламя балрогов мгновенно припало к земле, словно верные псы. Он подошел к распростертому королю, чье дыхание со свистом вырывалось из пробитой груди. Саурон не выглядел испуганным или гневным. Он смотрел на величайшего из детей Илуватара с холодным, почти нежным любопытством мастера, оценивающего редкий, но надломленный инструмент. — Не убивайте его, — голос Саурона прозвучал надтреснуто и чисто на фоне грохота битвы. — Смерть — это дверь, за которой мы теряем над ним власть. В Мандосе он станет мучеником. Здесь он станет уроком. Моргот, наблюдавший за резней с высоты своих пиков, не сразу усмирил свою ярость. Его воля давила на скалы, заставляя камни крошиться, но расчетливый шепот его первого помощника достиг цели. Феанаро, лишенного сознания, но все еще цепляющегося за жизнь своей неистовой искрой, приволокли в глубокие подземелья Ангбанда. Его не бросили в общую яму к рабам. Его поместили в зал, где царил идеальный, пугающий порядок, и где единственным звуком был мерный капёж воды, отсчитывающий секунды его позора.