«Бывшие.»

... Это был тот редкий день, когда время, казалось, застыло в сладкой, тягучей неге. Выходной. Настоящий, полноценный выходной, когда не надо никуда спешить, когда будильник молчит и не смеет своим противным трезвоном вырывать тебя из объятий сна. Для Адама такой день был настоящей роскошью. Для Авеля — тоже, хотя его представления о «выходном» сводились к простой и радостной формуле: «Я не пойду в детский садик, и мы будем делать всё, что захотим!». Они сидели на кухне. За окном, за мутным от времени стеклом, плыл серый, ничем не примечательный день. Небо затянуло облаками, солнце то ли светило, то ли нет — в общем, погода располагала исключительно к домашним делам, лени и неспешным разговорам. На столе, покрытом клеёнкой в весёленький цветочек (доставшейся ещё от прошлых жильцов и пока не заменённой), стояли две кружки: большая, с отколотым краешком, из которой пил Адам свой крепкий чёрный кофе, и маленькая, с изображением забавного жирафа, из которой Авель отхлёбывал тёплое какао с молоком. Рядом с кружками сиротливо лежала пачка дешёвого печенья — сухого, пресного, того самого, которое покупают, когда забывают купить что-то нормальное. Авель уже успел сморщить нос от одного только вида этого печенья, но из вежливости съел одну штуку, запивая какао. Адам задумчиво вертел в руках второе, кроша его пальцами на клеёнку. — Скукота, — сказал Адам, откидываясь на спинку стула. — Обычный, скучный день. — Ага, — согласился Авель, вздыхая с такой глубокой, почти взрослой тоской, что Адам невольно улыбнулся. Они помолчали. Тишину нарушал только монотонный гул холодильника да редкие звуки машин за окном. Адам листал ленту в телефоне — новости, мемы, очередной рецепт, очередная фотография чужой идеальной жизни. И вдруг его палец замер. На экране появилось короткое, яркое, смонтированное под быструю музыку видео. Пышный торт. Шоколадный бисквит, воздушный крем, глазурь, которая текла по краям аппетитными, тягучими подтёками. Всё это было так красиво, так нереально вкусно, что у Адама потекли слюнки. — О, — сказал он, выпрямляясь на стуле и хитро прищурившись. — Кажется, я придумал. — Что? — Авель тут же оживился, сполз со своего стула и подбежал к отцу, заглядывая в телефон поверх его локтя. — Смотри, — Адам развернул экран и нажал на воспроизведение ещё раз. Авель увидел, как на видео ловкие руки смешивали муку и яйца, как миксер взбивал крем, как из простых, обычных продуктов рождалось нечто удивительное, пышное, праздничное. Его глаза расширились, на лице расцвела улыбка, и он подпрыгнул на месте. — Папа! Давай приготовим вот это! — закричал он, тыча пальцем в экран, прямо в глазурь. — Давай, давай, давай! Адам рассмеялся, чувствуя, как и его самого охватывает азарт. Давно он ничего не готовил. Не потому, что не умел — умел, и неплохо, — а потому, что времени вечно не хватало. Работа, садик, быт — всё это высасывало силы, оставляя лишь желание заказать пиццу или сварить пельмени. Но сегодня был выходной. Сегодня они никуда не спешили. И, черт возьми, они заслужили этот торт. — Так, — сказал Адам, снова открывая видео и внимательно изучая список ингредиентов, которые проплывали по экрану. — Нам нужно: мука, яйца, молоко, масло, сахар, какао, ванильный сахар, разрыхлитель, соль... — он пролистал дальше. — И для крема: сливки, сгущёнка, шоколад. Всё есть? — он заглянул в холодильник и в шкафчики, мысленно сверяя запасы. — А, нет. Сливок нет. И сгущёнки почти нет. И муки маловато. И какао вообще не вижу. Он повернулся к сыну, который уже стоял в полной боевой готовности, даже успел натянуть на себя свою любимую кепку с динозавром, хотя они никуда не собирались. — Ну что, сынок, — Адам встал, потянулся, хрустнув позвоночником, и широко улыбнулся. — Летс гоу в магазин! Английские слова, произнесённые с его чудовищным, чисто русским акцентом, звучали так забавно, что Авель прыснул со смеху. «Лест гоу! Лест гоу!» — закричал он, прыгая вокруг отца и хлопая в ладоши. — Так, стоп! — Адам поймал его за капюшон. — Сначала одеваемся нормально, а потом уже «гоу». Бегом в комнату! Авель кивнул, и его маленькие ноги затопотали по коридору, неся хозяина к шкафу с одеждой. Адам, усмехаясь, пошёл следом. Выбор одежды для похода в ближайший супермаркет занял неожиданно много времени. Авель категорически отказывался надевать серые штаны, потому что они «некрасивые», и требовал свои любимые джинсы с заплаткой на коленке, хотя те были уже малы. Адам, вздохнув, объяснил, что в магазин можно и в том, что есть, главное — не замёрзнуть и не выглядеть как пугало огородное. После недолгих, но бурных переговоров (в ходе которых Авель грозил объявить голодовку, если ему не дадут джинсы, а Адам пригрозил, что тогда он пойдёт один и не купит никаких сладостей), они пришли к консенсусу: джинсы всё-таки надели, но под них — тёплые колготки (Авель скривился, но смирился), а сверху — клетчатую рубашку и синюю кофту с оленем. Сам Адам натянул джинсы, простую чёрную футболку и свою любимую, выцветшую на солнце толстовку с капюшоном. Карманы проверил: кошелёк, ключи, телефон. Всё на месте. — Всё, я готов! — объявил Авель, выскакивая из комнаты. Его кепка с динозавром сидела чуть набекрень, шнурки на кроссовках были завязаны узлом, который можно было развязать только ножницами, но Адам решил не придираться. Выглядело мило. — Пошли, — он взял сына за руку, и они вышли из квартиры, заперев дверь на два оборота. Дорога до магазина была недолгой, но очень приятной. Адам держал Авеля за руку, чувствуя маленькую, тёплую ладошку в своей. Авель шёл не ровно, а вприпрыжку: то забегал вперёд, то отставал, рассматривая что-то на асфальте — красивый камешек, блестящую фольгу от конфеты, засохшего червяка. Он что-то без умолку болтал, перескакивая с темы на тему: смотрел на облака и говорил, что одно из них похоже на слона, потом вспоминал мультик про роботов, потом спрашивал, можно ли будет украсить торт конфетами, которые он увидел в витрине. Адам слушал вполуха, кивал, иногда вставлял «угу» или «правда?», и улыбался. Этот простой поход в магазин за продуктами был для него сейчас важнее любого отчёта, любого заказа, любой встречи. Магазин встретил их потоком тёплого воздуха, пахнущего свежей выпечкой, копчёной колбасой и чем-то химическим, но приятным. Адам взял корзину — не тележку, потому что планировал купить всего ничего, — и они двинулись по рядам. — Так, мука, — Адам сверялся со списком в телефоне. — Она вон там, в дальнем отделе. — Папа, а можно я сам положу? — Авель тянулся к полке, где стояли разноцветные пачки. — Только осторожно, не урони, — Адам подхватил его на руки, чтобы достал. Авель бережно, двумя руками, как драгоценность, взял пачку белой муки и торжественно опустил в корзину. — Молодец! — улыбаясь похвалил Адам. — Дальше: молоко. Молочный отдел пах по-особенному — свежестью, прохладой и ещё чем-то неуловимо деревенским. Авель выбрал упаковку молока с весёлой коровой на этикетке, потому что «эта корова улыбается, значит, молоко вкусное». Адам не стал спорить. Какао нашли на полке с чаем и кофе — баночку с яркой надписью и картинкой, от которой у Авеля снова загорелись глаза. Ванильный сахар, разрыхлитель — всё это было в отделе для выпечки, и Адам быстро нашёл нужное. — Сливки нужны, — сказал он, направляясь к холодильнику с молочкой. — Жирные, 33%. Авель, который не понимал, что значит «33%», но чувствовал важность момента, смотрел на отца с благоговением. Адам перебрал несколько упаковок, проверяя срок годности, и выбрал самую свежую. Сгущёнка нашлась рядом — банка в бело-синей этикетке, классическая, без всяких там «варенок» и «фисташек». — Всё? — спросил Авель, когда корзина наполнилась. — Почти, — Адам свернул список. — Шоколад для глазури. Пойдём в кондитерский отдел. Кондитерский отдел был самым опасным местом в магазине для Авеля. Глаза разбегались от разноцветных обёрток, блестящих фантиков, коробок с трюфелями и батончиков. Но Адам был непреклонен: нужен был только шоколад для глазури — чёрный, горький, без начинки. Авель, тяжело вздохнув, согласился, но попросил купить ещё одну плитку молочного, «для поднятия настроения». Адам сжалился и купил две: одну для настроения, вторую — на всякий случай. На кассе была небольшая очередь. Авель, которому наскучило стоять на месте, начал крутиться, вертеть головой, разглядывая жвачки, леденцы и батарейки на витрине. Он уже собрался попросить купить ему игрушку из киндер-сюрприза, которая висела на крючке, но вовремя вспомнил, что они пришли за ингредиентами для торта, и промолчал. Адам это заметил и мысленно похвалил сына за выдержку. Расплатившись и сложив пакеты (один тяжёлый, с мукой и молоком, второй — лёгкий, со сладостями), они вышли из магазина. Дома их ждала самая интересная часть. Адам распаковал продукты, расставляя их на кухонном столе, и почувствовал себя настоящим шеф-поваром перед началом кулинарного шоу. Потом он полез в ящик комода, где у него хранилось разное барахло — старые полотенца, прихватки, перчатки для духовки, и... фартуки. Те самые фартуки, которые когда-то, неизвестно зачем и когда, купила Ева. Они лежали на самом дне, нетронутые, всё ещё пахнущие магазинной упаковкой. Два фартука: один большой, для взрослого, второй маленький, для ребёнка. Адам достал их и, развернув, замер. Фартуки были... особенными. Белая, почти стерильная основа, но по краям шли нелепые, ярко-розовые линии, больше похожие на разметку в школьной тетради по каллиграфии. Внизу фартука было пришито кружево — такое же розовое, дурацкое, совсем не мужское. А на груди, прямо на уровне сердца, красовался маленький плюшевый бантик. Розовый, конечно. — Чёрт, — выдохнул Адам, вертя этот позор в руках. «Уёбищно выглядит» — подумал Адам. Он представил себя в этом наряде и внутренне содрогнулся. Но делать было нечего — другой одежды для готовки у него не было, а пачкать любимую футболку мукой и маслом не хотелось. Он вздохнул, снял толстовку, надел фартук через голову и завязал сзади ленточки. Они болтались где-то на уровне лопаток, придавая его суровой мужской фигуре какой-то нелепо-кокетливый вид. — А у меня какой? — Авель с нетерпением дёргал отца за штанину. Адам развернул второй фартук, поменьше. Тот был сделан в том же стиле, что и взрослый: белая основа, но вместо розовых линий — ярко-зелёные, в тон лайма. Кружево было зелёное, и на груди — такой же маленький бантик, только зелёный. Было очевидно, что эти фартуки были противоположностями, как инь и ян, но с уклоном в какой-то безвкусный, кричащий дизайн. Адам вздохнул ещё раз и помог сыну надеть его. Авель, надев фартук, покрутился перед зеркалом, которое висело в коридоре, и вдруг залился звонким смехом. — Папа! Ты так похож на девчонку! — закричал он, показывая пальцем на розовый бантик и кружево. — На самую настоящую девочку! Вот такую, как в садике! У Адама дёрнулся глаз. Он медленно повернулся к сыну, который стоял в дверях кухни и смеялся, придерживаясь за косяк, чтобы не упасть. — Ты совсем осмелел? — спросил Адам голосом, в котором смешивались притворная строгость и неподдельное веселье. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, а потом — резко, по-кошачьи, прыгнул на сына и начал его щекотать. Авель взвизгнул, забился, пытаясь увернуться, но Адам держал его крепко, водя пальцами по бокам, под мышками, по животу. — Познай мою ярость, смертный! — прогремел Адам театральным басом, изображая злодея из мультика. — Никто не смеет смеяться над шеф-поваром! — Па-па-па-па! — выкрикивал Авель между приступами хохота, извиваясь как уж. — Прекрати-и-и! Я больше не буду-у-у! — Точно не будешь? — Адам ослабил хватку, но не убрал руки. — Точно-точно! Честное слово! — Ладно, — смилостивился Адам. — Поверим. Но если ещё раз услышу про «девочку» — начну сначала. Авель, красный, запыхавшийся, но счастливый, кивнул и, вытерев выступившие от смеха слёзы, подбежал к столу. — А теперь? — спросил он, глядя на гору продуктов. — Что теперь делать? — А теперь, — Адам по-хозяйски осмотрел поле боя, — мы начинаем священнодействие. Слушай мою команду! Он достал из шкафа самую большую миску, которую нашёл, — эмалированную, синюю, с отбитым краем, доставшуюся ещё от бабушки. Поставил её на стол. Рядом выложил яйца, муку, сахар. Авель, получив задание быть главным «помешивальщиком», встал на маленький табурет, чтобы доставать до стола, и приготовил ложку. Адам, следуя инструкции с видео, начал смешивать сухие ингредиенты. Мука, какао, сахар, разрыхлитель, щепотка соли — всё это отправилось в миску. Он ловко перемешал всё венчиком, поднимая в воздух маленькие шоколадные облачка. — Теперь яйца, — сказал он, разбивая одно за другим в отдельную чашку (на случай, если скорлупа попадёт). — И молоко. Он влил молоко, добавил масло и начал всё перемешивать сначала венчиком, а потом, когда тесто стало густым и тяжёлым, протянул ложку Авелю. — Давай, сынок, теперь твоя очередь. Мешай, пока не станет гладким. И с душой, понял? Торту нужна твоя любовь. Авель с серьёзным лицом, высунув язык от усердия, начал медленно, с трудом, но упорно ворочать тесто в миске. Ложка шла туго, комки муки никак не хотели расходиться, но мальчик не сдавался. Адам смотрел на его сосредоточенное лицо, на маленькие пальцы, которые держали ложку, на зелёный бантик на фартуке, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее. Он незаметно достал телефон и сделал несколько фотографий. Авель, поглощённый процессом, не заметил. Потом Адам включил видео. Он хотел запечатлеть этот момент — момент, когда они вдвоём, в нелепых фартуках, посреди замученной кухни, делают что-то волшебное. Он повёл камерой, снимая то гору продуктов, то миску с тестом, то серьёзное лицо сына. А потом, когда Авель отвлёкся на секунду, Адам макнул палец в муку, которая осталась на столе, и осторожно, почти нежно, провёл им по щеке мальчика. На светлой коже осталась белая полоса. — Папа! — Авель поднял голову, глаза его расширились от возмущения, которое, впрочем, было тут же вытеснено смехом. Он не остался в долгу. Быстро, ловко, с детской непосредственностью, он зачерпнул целую горсть муки и шмякнул её прямо в лицо отца. Белое облако взорвалось, оседая на ресницах, на футболке, на розовом бантике. — Ах ты маленький... — начал было Адам, но не договорил, потому что тоже начал смеяться. Они стояли друг напротив друга, оба белые, как привидения, оба хохочущие, счастливые, потерявшие счёт времени. Кухня была засыпана мукой, на полу валялись сброшенные крышки, где-то закатилось яйцо, но это всё было неважно. Важно было только то, что есть этот момент — момент чистого, незамутнённого счастья, которого так мало в их рутинной, взрослой жизни. Адам выключил камеру, но не убрал телефон. Вместо этого он переключил на фронтальную и, притянув к себе Авеля, сделал селфи. На фотографии получились два замученных мукой, но улыбающихся до ушей человека. Щёки Адама были в муке, выбившаяся прядь волос, тоже стала седой. На лице Авеля муки было поменьше — только полоса на щеке да белые пятна на кончике носа и на кепке с динозавром. — Это нечестно! — запротестовал Адам, разглядывая снимок. — У меня в руках была камера, я не мог защищаться! Ты воспользовался моей слабостью! — Папа, надо уметь признавать поражение! — Авель снова засмеялся, показывая пальцем на отцовский нос, который был белым от муки. — Ладно, ладно, — Адам закатил глаза, изображая трагическое смирение. — Признаю. Ты победил. Шеф-повар повержен. Но война ещё не окончена! — он поднял указательный палец вверх, принимая величественную позу, которая, впрочем, смотрелась нелепо из-за розового фартука и муки в волосах. Они закончили тесто, переложили его в смазанную маслом форму и Адам, проверив температуру духовки (она уже нагрелась, пока они возились), осторожно поставил форму на решётку. — Тридцать минут, — сказал он, глядя на часы. — И у нас будет бисквит. — Тридцать минут? — Авель скривился. — Это же долго! — Не так долго, как кажется, — ответил Адам. — К тому же, у нас есть идея. — Он посмотрел на оставшиеся продукты: мука, сахар, масло — всё ещё было. — Может, пока печётся корж, сделаем ещё и печенье? Ингредиенты почти те же, вон, сметана осталась, масло. — Печенье! — Авель подпрыгнул. — Давай! И они снова взялись за дело. Тесто для печенья было проще — его можно было не взбивать до идеальной гладкости, а просто смешать и замесить руками. Авель с восторгом запустил пальцы в мягкую, маслянистую массу, разминая её, катаясь, придавая форму, хотя у него это немного не получалось. Адам достал формочки — звёздочки, сердечки, кружочки — и они вместе вырезали фигурки, раскладывая их на противень, застеленный пергаментом. --- Время пролетело незаметно. Духовка наполнила кухню ароматом выпечки — тёплым, сладким, обещающим что-то хорошее. Авель несколько раз подбегал к духовке, пытаясь заглянуть внутрь, но Алам каждый раз отгонял его, объясняя, что если открыть дверцу, торт осядет. Наконец, таймер пиликнул. Адам, надев толстые варежки-прихватки, извлёк из духовки сначала печенье — золотистое, рассыпчатое, аппетитное, — а потом и форму с бисквитом. Корж поднялся ровной, высокой шапкой, шоколадный, пористый, пахнущий так, что у обоих заурчало в животах. — Давай остывать, — сказал Адам, ставя форму на решётку. — И потом будем украшать. Остывание заняло ещё полчаса, в течение которых Авель успел трижды спросить: «Ну всё? Ну можно уже?». Наконец, Адам разрезал бисквит на три коржа (ровно, хотя сам с себя удивился), смазал их кремом из взбитых сливок со сгущёнкой, а сверху залил растопленным на водяной бане шоколадом. Глазурь потекла красивыми, неровными потёками, застывая на боках торта. Получилось не так идеально, как на видео — кривовато, местами крем вылез наружу, но в этом была своя, домашняя, уютная прелесть. И вот они сидят за столом. На столе, на выцветшей клеёнке в цветочек, стоит это чудо кулинарной мысли — торт, украшенный шоколадными крошками и кусочками печенья, которое они испекли первым. Рядом — тарелка с тем самым печеньем, рассыпчатым, маслянистым, ещё тёплым. Авель попросил отрезать ему огромный кусок (Адам не стал его ограничивать — выходной же) и Авель взяв вилку отправил его в рот. Глаза его зажмурились от удовольствия, щёки надулись, как у хомяка, а по подбородку потекла шоколадная глазурь. — Ну как? — спросил Адам, откусывая свой кусок. Торт был, чёрт возьми, вкусным. Нежным, влажным, в меру сладким — идеально. — М-м-м-м! — только и смог выдавить Авель, энергично кивая и не переставая жевать. — Ахах, рад, — Адам откинулся на спинку стула, чувствуя гордость за проделанную работу. — А кстати, — он помолчал секунду, вспомнив недавние рассказы. — Может, немного печенья оставишь? Для своей подруги? Чарли, вроде, да? Авель, который уже тянулся за второй порцией, замер. В его глазах промелькнула борьба между жадностью и желанием поделиться. Но борьба была недолгой: он кивнул, отложив руку с печеньем. — Да, давай! — сказал он, и его лицо снова озарилось улыбкой. — Она говорила, что обожает вкусняшки! Она будет рада! Адам улыбнулся и, протянув руку, потрепал сына по голове, всё ещё чуть присыпанной мукой. — Вот и отлично, — сказал он. — Тогда завтра утром упакуем ей красиво. А сегодня... сегодня давай доедать этот торт, пока он совсем не остыл. И они сидели за столом, эти двое — взрослый мужчина в нелепом розовом фартуке и маленький мальчик в зелёном, — и ели торт, запивая его тёплым молоком, и разговаривали о пустяках, и смеялись, и были счастливы. За окном по-прежнему плыл серый, ничем не примечательный день, но здесь, внутри, царило своё, маленькое, рукотворное солнце. И вот так прошёл их день. Не героический, не эпохальный, не идеальный, но — настоящий. Тёплый. Свой. ...