«Бывшие.»

... Этот день, как назло, не задался с самого утра. Точнее, задался — но только до обеда, а потом всё покатилось в тартарары с той ужасающей быстротой, которая бывает только в самые неподходящие моменты. Сначала завис ноутбук прямо посреди сохранения важного файла. Потом позвонил заказчик и начал ныть, что сроки горят, что ему нужно всё вчера, и неважно, что Адам уже отправил ему готовый макет ещё три дня назад — нет, надо переделать, поменять цвета, добавить анимацию и вообще «сделайте покрасивее, вы же профессионал». Адам, сцепив зубы, согласился, потому что деньги были нужны, а других заказов на горизонте пока не маячило. Потом, уже когда он почти закончил, на кухне закапал кран, и пришлось лезть под раковину, выкручивать прокладку, заливая всё вокруг водой. А потом он просто потерял счёт времени. Когда Адам, наконец, оторвал взгляд от монитора и посмотрел на часы, его сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, как перепуганная птица. Было уже без пятнадцати шесть. Садик, мать его, закрывался в шесть. Или в шесть тридцать? Он вдруг с ужасом осознал, что не помнит точно — обычно он забирал Авеля намного раньше, у него никогда не возникало проблем с опозданиями. Но сегодня, сегодня этот чёртов день решил проверить его на прочность. Он схватил телефон, быстро набрал номер воспитательницы, извиняясь и бормоча что-то про «задержался на работе, буду через десять минут». Та, на удивление, отнеслась с пониманием — сказала, что подождут, но не долго. Адам выскочил из квартиры, даже не проверив, закрыл ли дверь на второй оборот. Он летел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, потому что лифт, как назло, застрял где-то на верхних этажах и ехал мучительно медленно. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Он выбежал из подъезда, чуть не сбив с ног соседку с сумками, и припустил по тротуару быстрым, почти беговым шагом. Ноги несли его сами, голова была занята только одной мыслью: «Успеть, успеть, успеть». Он представил испуганное лицо Авеля, который будет ждать его у окошка, смотреть на пустующую раздевалку и думать, что папа забыл, что папа не пришёл. От этой мысли внутри всё сжималось, и Адам прибавлял шагу. Вот и знакомый забор из красного кирпича, вот калитка со скрипучей пружиной, вот дорожка, выложенная плиткой, которая ведёт к центральному входу в здание садика. Адам толкнул дверь и влетел внутрь. Первое, что он почувствовал — это запах. Резкий, химический, до боли знакомый запах хлорки, перемешанный с ароматом дешёвого мыла. Второе, что он увидел — это коридор. Длинный, выложенный кафельной плиткой, которая блестела и переливалась под тусклым светом ламп дневного света. Коридор, который, судя по всему, только что помыли. Помыли с особым усердием, с той ужасной, фанатичной тщательностью, которая превращает обычный пол в идеальный каток. Вода ещё не высохла, на плитке блестела тонкая, почти незаметная плёнка, которая таила в себе смертельную опасность для любого, кто осмелится ступить на неё. «Блядь, — с досадой подумал Адам, делая первый осторожный шаг. — Только этого мне не хватало.» С мыслью «лишь бы не ёбнуться сейчас.» Он попытался идти, аккуратно ставя ногу, стараясь переносить вес на носок, а не на пятку. Пол был скользким, как чёртов лёд в середине февраля. Руки он машинально вытянул в стороны, как канатоходец в цирке, пытаясь удержать равновесие. Со стороны это, наверное, выглядело нелепо — взрослый мужик в мятых джинсах и растянутой футболке, с растрёпанными после рабочего дня волосами, балансирующий на мокрой плитке, как пьяный фламинго. Но Адам — он же Адам. Если уж ему суждено упасть, то он упадёт с особой грацией, с тем изяществом, которое присуще только людям, которые никогда не были изящны. Он сделал ещё один шаг — и его левая нога, предательски скользнув, поехала вперёд, в то время как корпус по инерции откинулся назад. Адам дёрнулся, инстинктивно развернул плечи, пытаясь перераспределить вес, замахал руками, как мельница крыльями. На секунду ему даже показалось, что он справится, что равновесие восстановилось, что он сейчас просто сделает шаг назад и — Нет. Не справился. Подошва кроссовка скользнула окончательно, ноги поехали в разные стороны, как у неуклюжего щенка на паркете, и Адам, не в силах больше бороться с законами физики, рухнул на спину. Удар был глухим, но ощутимым — сначала копчик, потом лопатки, потом затылок, который, к счастью, не встретился с кафелем, потому что Адам успел рефлекторно втянуть голову в плечи. Он растянулся на мокром полу, как блин на сковородке, чувствуя, как холодная вода просачивается сквозь ткань футболки, добираясь до кожи. Боль была не столько физической, сколько моральной — унизительной, обидной, бесячей. Он лежал, глядя в потолок, на котором медленно вращались лопасти вентилятора, и тихо матерился сквозь зубы. — Вы в порядке? — раздался голос откуда-то сверху. Голос был приятным, молодым, с ноткой искренней тревоги. — Вам помочь? Адам не успел ответить. Не успел даже повернуть голову в сторону источника звука, чтобы сказать что-то. Потому что в следующую секунду на него свалилось что-то тяжёлое, тёплое и явно живое. «Бац» — мысленно прокомментировал Адам, когда его грудную клетку припечатало чужое тело. Он издал какой-то нечленораздельный звук — что-то среднее между стоном, шипением и рыком. Лёгкие сжались, выталкивая из себя остатки воздуха. Чёрт возьми, этот идиот, который вызвался помогать, поскользнулся на том же самом месте! И рухнул прямо на него! Сверху! Как мешок с цементом! — Чёрт возьми! — рявкнул Адам, не сдерживаясь. — У тебя, блять, синдром спасателя?! Я тебя просил?! — Я просто хотел помочь! — прозвучал голос откуда-то из района его ключицы. Голос был обиженным, срывающимся на фальцет. Адам кое-как приподнял голову, чтобы разглядеть того, кто на нём лежит, и первое, что он увидел, была макушка. Светлая, почти белая, с золотистым отливом, аккуратно уложенная, пахнущая чем-то дорогим и парфюмерным. Блондинистая макушка, которая сейчас уткнулась ему прямо в грудь. — Я думал, только блондинки тупые, — процедил Адам, чувствуя, как его заливает волна злости, смешанной с изумлением от происходящего абсурда. — А оказывается, и блондины тоже. Живо слезь с меня! Он попытался оттолкнуть навалившееся тело, но это было непросто — во-первых, парень весил явно не десять килограмм, а во-вторых, его конечности как-то неудобно переплелись с конечностями Адама, создавая запутанный клубок из рук, ног и тканей. Адам чувствовал на себе тепло чужого тела, чувствовал, как под элегантным, наверняка очень дорогим костюмом бьётся сердце — часто, испуганно. И от этого осознания злость становилась ещё острее. — Я просто хотел помочь! — повторил блондин, и в его голосе теперь слышалась не только обида, но и какая-то детская беспомощность. — Ты упал, я подбежал и тоже... — он запнулся, — ...тоже поскользнулся. — Ебануто ты помог, знаешь ли! — Адам дёрнулся, пытаясь высвободить правую руку, которая оказалась прижата к боку чужим плечом. — Слезай, давай, хватит на мне возлежать! Парень зашевелился, пытаясь встать. Это было зрелище, достойное отдельного абзаца в летописи человеческой неловкости. Он упёрся руками в пол по обе стороны от головы Адама, приподнял корпус, потом попытался перенести вес на ноги. Но пол был по-прежнему скользким, а его дорогие туфли на гладкой подошве, видимо, не были рассчитаны на экстремальные условия мытого кафеля. Он снова поехал, дёрнулся, и в процессе этого нелепого танца его таз каким-то невероятным образом сместился вниз и вбок, и Адам почувствовал, как чья-то промежность прижимается к его пояснице. Вот так. Лежать на мокром полу в коридоре детского сада, под взглядами (он был уверен, что за ними наблюдают — если не люди, то хотя бы камеры), с незнакомым мужиком на себе, который прижимается пахом к его заднице. «Чёрт возьми, — подумал Адам, чувствуя, как где-то глубоко внутри лопается последний предохранитель. — Это уже начинает бесить. Серьёзно. Это уже переходит все границы разумного». — Быстрее слезай! — рявкнул он, и в его голосе было столько стали, что, казалось, воздух вокруг задрожал. Блондин, наконец, кое-как, с третьей или четвёртой попытки, откатился в сторону. Одно из его движений было особенно неудачным — он попытался опереться на правую ногу, но та поехала, и он с глухим стуком приложился коленом, а потом и локтем, о кафель. Раздался сдавленный, но очень красноречивый «бля». Адам, не дожидаясь, пока парень освободит ему пространство для манёвра, резко сел, потом, опираясь на руки, поднялся на ноги. Он чувствовал, как с его спины гнамакла от воды, футболка — любимая футболка, чёрт бы её побрал, — прилипла к телу, как в нескольких местах на ней расплылись тёмные, мокрые пятна, в которые въелась грязь с пола. Он оглядел себя — на груди, на животе, на рукавах были разводы, серые, мутные, отвратительные. — Блядь, — выдохнул он, проведя рукой по футболке и почувствовав, как пальцы намокают. — Обосрал мою любимую футболку. Он поднял глаза и с ненавистью уставился на виновника всех его сегодняшних несчастий. Перед ним стоял парень. Лет двадцати семи, может, чуть старше — по виду не скажешь, потому что у него было то самое ухоженное лицо, которое может быть и двадцатью пятью, и тридцатью тремя, смотря как повернётся свет. Волосы — светлые, почти белые, но не седые, а именно блондинистые, с тёплым, медовым отливом, аккуратно уложенные, хотя после падения на мокрый пол кое-где сбились в мокрые пряди. Глаза — Адам не сразу разглядел цвет, но кажется, голубые или серые, — смотрели на него с выражением смеси вины, обиды и какой-то странной, неуместной в этой ситуации надежды. Щёки у парня были розовые. Не от мороза, не от косметики, а именно такие, естественные, здоровые — как у человека, который хорошо питается, много спит и не знает, что такое хроническая усталость отца-одиночки. Эти розовые щёки на фоне элегантного, явно дорогого костюма — тёмно-синего, в тонкую полоску, с белой рубашкой и, кажется, даже с запонками — смотрелись почти комично. Ростом блондин был чуть ниже Адама. Сантиметров на три, может, на четыре. Но это не мешало ему выглядеть... как бы это сказать... внушительно. Не то чтобы мускулисто, но плечи широкие, осанка прямая, даже сейчас, после падения, когда его костюм был помят, а на брюках расплывались мокрые пятна. Адам машинально отметил, что парень, наверное, ходит в спортзал. — Ну спасибо, блин, помог! — Адам скрестил руки на груди, чувствуя, как мокрая ткань неприятно холодит кожу. — Засрал мою любимую футболку! — Ты бы и так её испачкал, — парировал блондин, отряхивая рукава пиджака. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та самая обида, которая была в нём с самого начала. — Ты же уже лежал в луже. Она уже была грязная, когда я на тебя упал. — О, то есть это я виноват? — Адам сделал шаг вперёд, сжав кулаки. — Это я, получается, специально разлёгся на полу, чтобы ты мог на меня сверху приземлиться, как орёл на свою жертву? — Я не говорил, что ты виноват! — блондин поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах промелькнул испуг. — Я говорю, что футболка и так была грязная! И вообще, я решил тебе помочь только по доброте душевной! — Он выпрямился, поправил галстук (галстук, мать его, в детском саду!) и посмотрел на Адама с вызовом. — Не каждый бы бросился помогать незнакомому человеку, который растянулся на скользком полу. Я думал, вы могли удариться головой, сломать что-то... — Я ударился копчиком! — рявкнул Адам. — И спиной! И гордостью! А ты пришёл и добил меня своим телом! Это, по-твоему, помощь? — Я не специально! — А я и не говорю, что специально! Я говорю, что надо было сначала смотреть под ноги, а потом уже геройствовать! Они стояли друг напротив друга, в мокром коридоре детского сада, под тусклым светом ламп, и ссорились, как два нашкодивших подростка. Оба мокрые, оба злые, оба — сбитые с толку этой дурацкой, нелепой ситуацией. — Знаешь что... — начал было блондин, и в его голосе слышалась та самая смесь обиды и раздражения, которая бесила Адама до зубного скрежета. Но договорить он не успел. Потому что звук открывающейся двери из группы перекрыл всё. Дверь распахнулась с тем особенным, утробным скрипом, который бывает только у старых, разбухших от времени деревянных дверей в казённых учреждениях. И из проёма, как из портала в другой, более яркий и радостный мир, вылетел Авель. Он был похож на маленькую ракету — взлохмаченный после дневного сна, с румяными щеками, с банкой поделки в одной руке и с какой-то игрушкой в другой. Его глаза, карие, как у отца, сверкали тем особенным светом, который бывает только у детей, когда они видят самого главного человека в своей жизни. — Папа! — закричал Авель, и его голос эхом разнёсся по длинному, скользкому коридору. — Папа, ты пришёл! Он бежал, шлёпая сандалиями по мокрой плитке, и Адам, забыв на мгновение о своей злости, о грязной футболке, о пострадавшем копчике, присел на корточки, готовый поймать этот маленький ураган. Но Авель, добежав, вдруг затормозил и отодвинулся в сторону, показывая рукой на дверь. — Папа, это моя подруга Чарли! — сказал он, и в его голосе звучала такая гордость, будто он представлял отцу настоящую принцессу. Из дверей группы, следом за Авелем, вышла ещё одна фигура. Маленькая, хрупкая, с копной светлых, почти белых волос — таких же блондинистых, как у мужчины, который только что валялся на Адаме. Волосы были собраны в два неаккуратных хвостика, из которых то тут, то там выбивались непослушные пряди. На девочке было ярко-розовое платье в белый горошек, такое же яркое и непосредственное, как она сама, и на ногах — блестящие серебристые сандалии, которые громко шлёпали по полу при каждом шаге. Чарли, увидев своего отца, просияла. Она подбежала к блондину и повисла на его руке, которая всё ещё была вытянута в том неудачном жесте в сторону Адама. — Папа! — закричала она звонким, немного картавым голосом. — Папа, ты пришёл! Блондин опустил взгляд на дочь, и его лицо мгновенно изменилось. С него исчезла вся напряжённость, осталась только мягкость и теплота. Он присел, обнял девочку за плечи, поправил выбившуюся прядь. — Привет, солнышко, — сказал он тихо. Авель тем временем, переполняемый гордостью, дёрнул отца за рукав грязной футболки. — Папа, она пригласила меня на свой день рождения! Можно я пойду? Пожааааалуйста! — он растянул последнее слово, сделав его бесконечно умоляющим. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Она моя лучшая подруга! Ты же сам говорил, что друзей надо ценить! Адам замер, глядя на сына, на его раскрасневшееся лицо, на блестящие глаза. Он открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Потому что заговорил блондин. — Кхм, — раздался его голос — хрипловатый после падения, но всё ещё приятный, обволакивающий. — Кажется, наше знакомство пошло не с той стороны. Он сделал шаг вперёд, отодвигая Чарли, которая всё ещё держала его за руку, и повернулся к Адаму лицом. Теперь, когда они стояли так близко — не вповалку на мокром полу, а вертикально, — Адам смог рассмотреть его получше. Светлые, почти платиновые волосы, аккуратно уложенные. Высокий лоб, чуть тронутый ранними морщинками. Тонкий нос. И глаза — голубые, с тёмным ободком по краю радужки, в глубине которых таилось что-то мягкое, почти уязвимое. — Меня зовут Люцифер, — сказал блондин, и его голос прозвучал тише, чем раньше, почти интимно. — Люцифер Морнингстар. Он сделал паузу, давая имени время повиснуть в воздухе. — И извини, — продолжил он, и на его губах появилась виноватая улыбка. — Что не помог, а усугубил ситуацию. Правда, не хотел. Я просто увидел, что ты упал, и среагировал. Не подумав. Желание помочь оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Он развёл руками, показывая на свой испорченный костюм, на мокрые пятна на брюках. Жест получился самоироничным, и Адам неожиданно для себя почувствовал, как его злость начинает таять. Не исчезать совсем — нет, она была ещё там, где-то в глубине, в районе всё ещё ноющего копчика, — но становиться меньше, уступая место чему-то другому. Ступору. Потому что Адам вдруг замер. Он стоял, глядя на блондина, на его лицо, на его глаза, на его губы, которые всё ещё улыбались этой странной, виноватой улыбкой, и чувствовал, как внутри него что-то щёлкает. Как шестерёнка в старом, давно не смазанном механизме. Как ключ, который наконец-то подошёл к замку. Люцифер. Морнингстар. Он прокрутил эти слова в голове. Ещё раз. И ещё. Имя, которое он не слышал... сколько? Семь лет? Восемь? Больше? Имя, которое он когда-то произносил шёпотом, смеясь, задыхаясь от счастья, когда они лежали на крыше старого дома и смотрели на звёзды. Имя, которое он выкрикивал, споря до хрипоты о смысле жизни. Имя, которое он, кажется, пытался забыть, но оно врезалось в память так глубоко, что стереть его было невозможно. Он посмотрел на блондина — нет, на Люцифера — и вдруг увидел его по-другому. Не как раздражающего незнакомца в дорогом костюме, который только что рухнул на него с размаху. А как того парня. Того самого, с которым они бегали по ночному городу, пили дешёвое пиво в подворотнях, слушали старые пластинки. Того самого, который смеялся так заразительно, что заражал всех вокруг. Который мог говорить часами о самых безумных вещах — о космосе, о Боге, о том, есть ли жизнь после смерти. — Из тебя... — Адам с трудом прочистил горло, чувствуя, как голос садится, становится хриплым, чужим. — Из тебя, конечно, спасатель — кот наплакал, — он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой. — Но да ладно. С кем не бывает. Он сделал паузу. Глубоко вдохнул. Выдохнул. И сказал то, что должен был сказать, то, что повисло в воздухе между ними, как заряженная частица, готовая разорваться: — Меня зовут Адам. Адам Дастер. Слова прозвучали тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько всего, что он не мог выразить. Вопросы. Воспоминания. Обиды, которые, казалось, забылись, но оказались живучими, как сорняки. И что-то ещё — что-то тёплое, что он не хотел в себе признавать. Теперь уже замер Люцифер. Он стоял, не двигаясь, не моргая, глядя на Адама так, будто увидел привидение. Его лицо, ещё секунду назад спокойное и слегка виноватое, вдруг стало другим. Брови взлетели вверх, глаза расширились, рот приоткрылся, и он, кажется, перестал дышать. «Адам?» — пронеслось у него в голове, и это имя эхом отозвалось где-то глубоко внутри, в той части памяти, которая хранит самые яркие, самые болезненные, самые сладкие моменты. «Адам Дастер. Который...» Его лицо... Люцифер смотрел на него и чувствовал, как время сворачивается в спираль, как прошлое накладывается на настоящее, как черты этого уставшего, мокрого, злого мужчины в грязной футболке начинают совпадать с чертами того парня — дерзкого, весёлого, с вечно растрёпанными тёмными волосами и смехом, который мог разбудить весь дом. Нет, не совпадать. Быть теми же самыми, но повзрослевшими, огрубевшими, обветренными жизнью. Но всё теми же. Того прошлого. Того времени, когда им было по семнадцать-восемнадцать лет, когда мир казался огромным и распахнутым настежь, когда можно было всё — пробовать, рисковать, падать, подниматься и падать снова, потому что рядом был кто-то, кто поддержит, кто поймёт, кто не даст разбиться окончательно. Этот период — юность, последние школьные годы, первый курс университета — Люцифер любил больше всего в своей жизни. Не потому, что потом случилось что-то плохое. А потому, что потом всё стало другим. Более взрослым. Более правильным. Более скучным. А тогда, в те годы, всё было живым, настоящим, полным адреналина и безбашенности. И Адам — Адам был всегда с ним на одной волне. Всегда. Они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Они могли спорить до хрипоты, а через пять минут уже смеяться над одной и той же шуткой. Они вместе лезли на крыши, убегали от охраны, ездили автостопом в соседние города, ночевали на вокзалах, слушали музыку в наушниках на двоих, делили последнюю сигарету и последние деньги. Адам любил риск. Люцифер это помнил так отчётливо, будто это было вчера. Он помнил, как они прыгали с тарзанки, как Адам, смеясь, тянул его за собой в заброшенное здание, где, по слухам, водились привидения, как он уговаривал его украсть из магазина бутылку дешёвого вина — не потому, что нечем было платить, а потому, что «адреналин, чувак, это кайф!». И Люцифер, который всегда был более осторожным, более рассудительным, поддавался. Всегда поддавался. Потому что с Адамом хотелось быть смелее. Потому что с Адамом хотелось жить. А потом он его бросил. Просто взял и исчез из жизни Адама. Не как в мелодрамах — со скандалом, битьём посуды и громкими прощаниями на вокзале. Нет. Всё случилось как-то буднично, тускло и от того ещё более больно. Люцифер не помнил всех деталей того периода — память, словно защищаясь, стёрла самые острые углы. Но главное он помнил чётко, как выжженное клеймо: это он ушёл. Это он сделал шаг назад. Это он перестал отвечать на звонки, находить причины не встретиться, а потом и вовсе — пропал. Слился. Исчез из поля зрения Адама, оставив после себя только пустоту и тупой, ноющий вопрос, на который у самого Люцифера тогда не было ответа. Или ответ был, но такой, что он боялся признаться в нём даже самому себе. А потом потекли годы. Серые, одинаковые, как бетонные плиты. Университет, работа, отношения, рождение Чарли — всё это навалилось снежным комом, засыпая те старые, ещё юношеские раны. Люцифер почти убедил себя, что всё забыл. Что того бесшабашного парня с тёмными, вечно растрёпанными волосами больше не существует. И что сам он, Люцифер, стал другим — взрослым, ответственным, правильным. И вот теперь, спустя столько лет, они стояли друг напротив друга в коридоре детского сада. Злые. Сбитые с толку. С детьми, которые держали их за руки и смотрели на взрослых с недоумением, не понимая, почему эти два больших человека вдруг застыли, как статуи, и смотрят друг на друга так, будто видят привидение.