Небольшая зарисовка по Червю про Выверта

Воскресенье, 10 апреля 2011 г.     Я увидел Томаса Калверта в кафетерии напротив здания СКП. Он сидел на веранде один, спиной к перилам, перед ним дымилась чашка черного кофе. Костюм на нем сидел как влитой, явно дороже, чем позволяла зарплата консультанта. Он смотрел в телефон, но экран был повернут ко мне под углом — я не видел, читает он новости или отчеты.     Я достал мобильный. Набрал короткое сообщение из двух слов: «Подтверди прием». Отправил на одноразовый номер.     Двадцать секунд. Я считал про себя, глядя на Калверта. Ответа не пришло.     Я убрал мобильный в карман куртки и ушел.     Понедельник, 11 апреля, 15:29     Он выходил из главного входа СКП, поправляя галстук. Я стоял у ларька с хот-догами через дорогу, делая вид, что выбираю горчицу. Тот же номер, то же сообщение. Двадцать секунд. Тишина. Калверт сел в черный седан и уехал, даже не взглянув в мою сторону.     Я сжевал хот-дог и пошел в другую сторону.     Вторник, 12 апреля, 11:11     Дождь моросил, оставляя на стекле кафетерия мутные разводы. Калверт снова был там, с чашкой кофе, на этот раз читал настоящую газету — «Броктон Бей Газетт». Я стоял под козырьком автобусной остановки, вода капала с края жестяного навеса мне на плечо.     Отправил сообщение.     Двадцать секунд.     Ничего.     Он перевернул страницу газеты. Я развернулся и зашагал прочь, обходя лужи.     Среда, 13 апреля, 12:39     Я сидел через два столика от Томаса, спиной к спине. Заказал себе чай, который не собирался пить. Калверт наконец таки пришел, я уже подумывал поступить грубее и рассекретить личность Выверта и что нибудь ещё. Официантка еще не приняла у него заказ — он изучал меню с таким видом, будто выбирал акции на бирже.     Мобильный завибрировал в кармане через пять секунд после отправки сообщения. Я коснулся гарнитуры в ухе.     — «Ля-ля-ля-ляля-ляляля-ляля…» — мелодия была простая, мотив детской песенки, которую напеваешь, когда моешь посуду.     Я встал. Чай остался нетронутым. Обошел его столик со спины — он все еще смотрел в меню, но взгляд был застывшим, словно его обладатель ушел куда-то далеко-далеко.     Я подошел вплотную. Щелкнул пальцами у самого его правого уха — громко, резко, как пистон от детского пистолета.     Он дернулся всем телом, словно от удара током. Меню выпало из рук. В ухе, сквозь гарнитуру, все еще тихо журчало «ля-ля-ля».     — «Среда», — сказал я негромко.     И снова щелкнул пальцами.     Калверт отшатнулся, вжался спиной в спинку стула. В его глазах мелькнуло узнавание пополам с ужасом. Рука дернулась к виску — и замерла, так и не коснувшись его.     — «Тринадцатое апреля», — продолжил я.     Третий щелчок. Он вздрогнул всем телом и схватился за грудь, за ткань пиджака, сминая лацкан. Лицо побледнело, выцвело до цвета бумаги. Губы шевельнулись беззвучно. По лбу покатилась капля пота, хотя на веранде гулял прохладный апрельский ветерок.     — «Двенадцать сорок», — я поднял руку для четвертого щелчка.     Щелкнул.     Он не дернулся. Замер, глядя на меня с ненавистью и страхом одновременно. Тишина звенела в ушах.     — «Две тысячи одиннадцатый», — добавил я и приподнял бровь, глядя ему прямо в глаза.     И тогда он вздрогнул снова — сам, без моего щелчка, будто внутри него что-то ломалось и собиралось заново. Его грудь тяжело вздымалась.     — «Дёргаешься, значит живой». — Я ухмыльнулся.     — «Привет, Томас. Как твое ничего?»     Он смотрел на меня, сжимая и разжимая пальцы на колене. Я заметил, как мелко дрожит его рука.     — «Держи. Говорят, помогает… от нервного тика», — я вытащил из кармана блистер парацетамола и протянул ему.     Он уставился на таблетки, но не взял. Его ноздри раздувались от частого дыхания.     Я покрутил блистер в пальцах.     — «Ой, серьезно? Знаешь, если бы я хотел тебя убить, сделал бы это не столь… тихим способом.»     Я не усмехнулся, просто холодно посмотрел на него поверх блистера.     — «В общем, решил с тобой поговорить немного. О том, что… Хм, знаешь, как дорого обходятся теплоносители? Сейчас хоть и апрель, а холодновато. А пара полешек в... Котёл…» — я сделал паузу, выделяя последнее слово интонацией, — «…целых и не пропитанных всякой химией, чтобы потом не задохнуться от зловония…»     Он дернулся в пятый раз. И в этот раз схватился за голову обеими руками, сдавил виски, лицо исказилось гримасой боли. Я видел, как побелели костяшки его пальцев, как висок запульсировал вздувшейся веной. Головная боль Умника, должно быть.     — «Хм. Прими, помогут», — я снова пододвинул блистер по столу к нему. — «Так вот, химия… она очень сказывается негативно на детском организме. А детей надо беречь… Слышал, что у мэра и его родственников отопление электрическое. Без всякой химии. Что вообще не вредит здоровью никому. Правда, придется раскошелиться. Но на вопросы безопасности не экономят.»     Он поднял на меня взгляд. Красные прожилки в белках глаз. Губы сжаты в тонкую линию. Я улыбнулся — вежливо, почти сочувственно.     — «Знаешь, у мэра есть племянница. Прямо как маленький ангел. Да, ангел. Точное сравнение, только крылышек не хватает. Но ее родители не совсем понимают, что случилось с ней и не верят. Думаю, ты, как хороший консультант СКП сможешь с ними поговорить и предложить помощь по адаптации маленькой девочки в столь жестоком мире и защитить её?»     Я поднялся, оставив блистер на столе.     — «Хорошего дня, Томас.»     И ушел, не оборачиваясь. Песенка в наушнике всё ещё играла.