солнечный зайчик

Когда жизнь не делится на дни и ночи, на настоящее и будущее, время теряет свой ход. Хэнк плавает в супе из минут без ориентиров и не знает, какому из своих инстинктов верить. Каждый влажный кашель матери в его голове отдается колоколом, возвещающим о новом потерянном дне. Отсутствие глупых Генкиных шуток и заливистого смеха сестры заставляет всё вокруг замереть в одной нездорово длинной секунде. И Киса, господи, Киса. Отсутствие Кисы он ощутил мгновенно и с остротой вбитого в череп гвоздя. От него осталась помятая кровать и немытая тарелка, ветровка на спинке стула и каракули углем на потолке спальни. У Кисы снова кончились и карандаши и листы, но не иссякла жажда поглядеть на что-нибудь новое. Теперь на его недоделанную луну хочется выть от безысходности Хэнку. Одному в слишком тихой комнате. Слишком холодной, когда Киса тут не дышит. Этому ублюдку уж лучше не умирать. Дни неумолимо тянутся дальше, всё такие же пустые. Он как может забивает их рутиной: мелкий ремонт, завтрак и ужин, караулы в туннелях. Обычно в пару к нему ставят Егора, совсем не худший вариант, но можно лучше. Всё что угодно лучше чем часами сидеть и вглядываться в темноту. Он должен был быть наверху, с Кисой и Геной. Исследовать, защищать. Искать выход, а не сторожить вход. На третий день вылазки Хэнк плетется на пост злой и удрученный. Чуть опоздал из-за возни с трубами, успел окатиться ледяной водой и обмакнуть руки в мерзкий ил. А больше всего удручало знание, что это не последний раз. Трубы нужно менять. Было бы только на что. В караульной — стол, два стула и лампада в кое-как сколоченной будке, его уже ждут. Сегодня не Егор. Хэнк скованно улыбается и кивает, приветствуя Химика. Тот улыбается ему в ответ, куда безмятежнее и искреннее. — Садись, ты чего там? Хэнк морщится от тепла в чужом голосе. Он ему кто, близкий родственник? Хэнк взрослый и не нуждается в том, чтобы с ним говорили как с домашним питомцем малознакомые мужики. Он садится. В тесной караульной Химик кажется ещё выше и шире, почти касаясь стен. А тень от него и того больше. Она скрадывает углы, теряется под потолком и давит на Хэнка со всех сторон. Он разворачивает стул к туннелю, прикрывая дискомфорт ответственным подходом к работе. Химика это не трогает. Он продолжает расслабленно двигаться, расставляя на доске шахматы. Самодельные, двух оттенков коричневого, как все в метро, вырезанные давным-давно кем-то, о ком Хэнк даже не слышал. Из его наследия остались только фигурки, отшлифованные временем, с инициалами на днищах. Спасибо, К.О., скучные дозоры чуть более выносимы. — Ты умеешь играть? Хэнк подумывает соврать. Умеет, конечно, здесь все умеют играть во все доступные игры, за неимением лучшего, но играть со странным мужчиной он не хочет. И всё-таки отрывисто кивает. Им предстоит провести вместе несколько часов, и не хватало ещё, чтобы мужик начал его учить. — Ходи, — безмятежно откликается он, и скрипуче откидывается на стуле. Хэнк двигает пешку не глядя. Интересно, что сталось с Егором? Для каких он мог понадобиться дел? Безрукий поболе Кисы. И в шахматы играет хуже Химика. Они обмениваются ходами молча какое-то очередное неопределенное время. Потом Хэнк теряет коня и слона, и его раздражение переходит в терминальную стадию. Приходится сосредоточить своё внимание на доске. — Кто учил тебя играть? — праздно интересуется Химик, потеряв ферзя. — Папа. И его, и Кису. Они прибегали сюда, в темноту, под благовидным предлогом принести караульным обед, и оставались поиграть. Пугали друг дружку, на спор заходя всё дальше и дальше в пустой тоннель, а затем забегали за спины взрослым со страху, стоило мимо пробежать какой-нибудь тощей крысе. Тогда отец и Бабич, тогда ещё дядя Артем, сажали их за стол и учили усидчивости. Шашкам на жетонах, шахматам и картам. Бабич был хорош только в последних, и ни разу на памяти Хэнка не проиграл. Мудила. Хэнк делает новый ход и отворачивается к темноте. В детстве тут было повеселее. — Он хороший человек, — замечает Химик чуть запоздало и как-то рассеянно, поглощенный ситуацией на доске, — В наших условиях титанический труд вырастить двух достойных детей. В наших условиях лучше всего детей вовсе не заводить, сварливо думает Хэнк, но только пожимает плечами, не соглашаясь и не споря. Какая разница? Легкий стук, с которым фигурка слона встаёт на новую клетку. Хэнк разворачивается к доске и сутулится, выбирая следующий ход. Ублюдок всё ближе подбирается к его королю. — А как твоя мама? На сей раз Хэнк не сдерживается и поднимает на Химика глаза полные недовольства. — Я про неё не говорю. Химик ничуть не тронут. — Рано ещё про неё не говорить, Борис, она ведь живая. Обожди раньше времени скорбеть, — говорит он легко и даже снисходительно. Хэнк сжимает рукоять пистолета, болезненно давя на предохранитель. — Не надо давать мне советы. Я и моя семья вас не касаются. Химик примирительно поднимает руки и снова премерзко скрипит стулом. — Я не хочу тебя обидеть, Боря. Извини. Просто не могу смотреть, как молодые себя губят здесь вот так. Интересно как здесь можно этого не делать? Он советует Боре сходить на вписку и развеяться? О, или может, поехать в Питер и поступить в универ? Разговор снова сходит на нет, и Хэнк этим доволен. Они играют в ничью. Сидят после не шевелясь, думая каждый о своём, прежде чем Химик снова начнёт расставлять фигуры. — А у вас есть семья? — спрашивает Хэнк внезапно для себя. — Больше нет. Не такой разговорчивый, когда дело дошло до его личного, да? Хэнк косится на него вопросительно, но его взгляд остаётся безответным. Химик заканчивает расставлять фигуры и ходит первый. Его лицо выражает глубокую задумчивость человека, который ужасно боится потерять эту пешку. Хэнк не сдерживает хмыканье. Мелочно, но он чувствует себя отомщенным. — Раньше всё было, — вдруг заговаривает Химик, — Родители здоровы, брат, сестра, любимая женщина. Мы всё ждали, когда доучимся и на ноги встанем, прежде чем заводить ребенка. Ипотеку взяли и почти оплатили. А потом — оп! И всё. Хэнк поджимает губы. История как у всех. Все, кто жил до войны рассказывали одно и тоже. Любили, ценили, копили и потеряли. Хэнк всё время пытался представить, каково это, но так и не смог. Невозможно ощутить потерю всей семьи, как бы сильно он не скучал по властелину колец. Тетя Лариса рассказывала им про фантомную боль. Люди, потерявшие конечность, могут ощущать боль в ней и годы спустя. Совсем не справедливо. Как у них с Кисой, с их тоской по чужим воспоминания. Но больнее ли это, чем момент потери? У Хэнка все части тела на месте, он не знает. Тогда он замечает, как устал тут сидеть. Надо размяться. Он выходит из караулки, чтобы пройтись. Сейчас можно зайти сколько угодно далеко — крыс больше нет. Химик вырастает у него за спиной пугающе тихо для человека с такой комплекцией. — Куришь? — спрашивает, равняясь с ним и достает из кисета пару самокруток. Хэнк мотает головой. Он предпочитает это даже не нюхать. Он шагает дальше, а его непонятливый соратник идет следом. Еще пару шагов и можно поймать сквозняк со стороны Крылатского, пахнущий гарью. Не взаправду, конечно, но Хэнк не может отделаться от ощущения. Очередного фантома. Давным-давно именно тут с Кисой они провели невидимую границу, за которую боялись зайти. Сейчас он легко её перешагивает. Химик смачно затягивается, идя с ним вровень. Привыкшими к темноте глазами Хэнк слабо различает его черты. Орлиный профиль, широкое и явно тяжелое кожаное пальто. Химик не смотрит на него, сосредоточенный на пустоте перед собой. Для него в той стороне не просто тьма и свежая страшилка, а дом. Утерянный, как всё остальное. Хэнка так и подмывает спросить, что же там случилось. История звучала вполне себе складно: возвращение сталкеров с вылазки, нападение стаи Выжженых, оборона, шальной коктейль Молотова, огонь, паника и ловушка. Много, много огня. И всё же что-то не давало Хэнку покоя. Быть может, это только Киса и Егор, разгоняющие друг за дружкой бредни, стопку за стопкой принимающие всё более гротескные черты. Или переставшее работать без видимых поломок радио, пахнущая гнилью вода и перемершие в огне крысы, которые никак не могли известись раньше людей. Он останавливается, а пару шагов спустя останавливается и Химик. Втишине слышно как где-то неравномерно капает вода. Хэнк разглядывает чужую могучую спину и внезапно чувствует холодок. Он никогда не хотел оставаться с кем-то из сектантов наедине. Второе правило — никогда ничего не бояться, напоминает он себе. Киса сейчас наверху, над толщами бетона и снега, считай что один против огромного отравленного мира. А Хэнк в узкой кишке между нигде и никуда, против всего одного человека и своей паранойи. И не факт, что у Кисы больше патронов. — Тут так тихо, да? — тянет Химик, — Как будто там дальше ничего и нет. Можно идти, идти и не встретить никого, кто захочет тебя убить. Хэнк пожимает плечами, прекрасно зная, что собеседник его не видит. Даже если кажется, что у него с его учениками по паре лишних глаз на затылке. Химик выкидывает окурок, и последний источник света гаснет в щебенке между шпалами. Запах гари в носу Хэнка становится невыносимым. Почти воскресает в памяти тот день, когда они приняли чужаков, пахнущих жаренным мясом. Он хочет вернуться, но не хочет поворачиваться спиной к одному из них. — Ваша семья осталась там? — спрашивает он, лишь бы что-то спросить. Ему нет дела до чужих мертвецов. — Нет, большинство погибло ещё в войну. Захотели на даче пересидеть. Связь оборвалась почти сразу, я даже не знаю, доехали ли. А жена... — мужчина вздыхает и оборачивается к нему, потирая переносицу, — Мы разошлись пару лет назад. Не сошлись во взглядах. Последнее, что я от неё слышал, пока не отвалилось радио — она в безопасности в Стрешнево. Стрешнево это разве не совсем близко к?.. — Почему вы не пошли со остальными к Щукинской? — обвиняет Хэнк, — Это же совсем рядом! Если она слышала, что у вас случилось, то наверное думает, вы умерли! Ужасно оставлять родного человека в неизвестности о своей смерти. И даже более ужасно, потеряв так много, не сделать всё возможное, чтобы вернуться к последнему человеку, связывающему тебя с прошлой жизнью. Хэнк бы никогда не переставал искать. Мужчина тихо, коротко и невесело посмеивается. — Я никогда не был наверху. Как и ты. Тебе пока что кажется — это трусость, но потом поймешь. Это место не для людей, уж точно не для таких как мы. Там выхода нет. Каких таких "мы"? Хэнк не попадает с этим мужиком ни в одну категорию, разве что, сугубо биологически, они оба мужчины. И слава богу. Но вслух Хэнк говорит другое. — А где он есть? Вы думаете, если в уголок жаться ещё двадцать лет, выход там появится? Он не скрывает своего презрения. Да, он считает это трусостью, и его собеседник это знает. Тот говорит негромко и не оскорбленно, когда спокойно проходит мимо. — Мальчик, ты понятия не имеешь, чем я занимался прошлые двадцать лет. Хэнку не хочется его догонять, но, выждав когда между ними будет с десять шагов, он движется. У глядящей на него тишины может и нет глаз, но у Хэнка всё равно словно мишень на затылке. Скоро она придет и за ними, вцепится в каждого немым и голодным ртом и пожрёт всех, кто бежал и кто прятался. И дом Хэнка превратится в ещё одну погасшую свечу на карте мира, оставив после себя только темноту. Блеклый свет лампадки видно только с расстояния в три шага. А внутри замерли в причудливом танце тени резных фигур, ждущих их на доске. До смены караула ещё целая вечность, и они продолжают с того места, где прервались. Эту партию Хэнк проигрывает.

***

Видимо, на что-то Егор всё же годится, потому что теперь половину своих караулов Хэнк проводит с Химиком, пока Егор заделался в строители. Помогает укреплять баррикады со стороны туннелей и со стороны улицы. Хэнк рад, что его это не касается — от тоски с ума можно сойти, так часто глядеть на замурованные выходы. Сидеть с Химиком на поверку не так тоскливо: тот спускает на тормозах всякий раз, когда Хэнк на него огрызается со всей легкостью и изяществом человека, твердо решившего, что это не его проблема. Хэнк завидует, чего уж там. Вся злоба и обида Кисы на весь мир всегда была и остаётся его проблемой. Даже сейчас, когда Кисы очень давно нет. Серьезно, очень давно. Минует шестой день, как они ушли. Конечно, они шли извилистым маршрутом, обходя все гнезда мутантов. Конечно, наверху осень и дни ещё короче, чем обычно, а снег валит всё сильней. Конечно, они должны быть осторожны, а это часто означает быть медленным. И им, конечно, нужно искать припасы. И им, несомненно, нужно провести какое-то время в Щукинской, налаживая связи с этими пугливыми шизиками. Имея крайне мало чего предложить взамен. Да даже не имея радио, чтобы нормально провести переговоры, если их откажутся пускать! Всего шесть дней. Это, разумеется, абсолютно нормально. Они не выбиваются из графика. На седьмой день он подкарауливает Оксану. Она идет вместе с Риткой, но, хвала останкам Бога в этом мире, та машет ей рукой и сворачивает к себе. Хэнку скучно, но не до такой степени, чтобы искать такого общества. Оксана, расставшись с Ритой, теряет улыбку и входит в комнату печальная и поблекшая, как истаявшая в огне свеча. Возможно, у неё не стоит просить совета как пережить долгое отсутствие важного человека. Заметив Хэнка, она дергается и звонко матерится. — Прости, — неискренне говорит Хэнк, — Я тебе ужин принес. Оксана включает свет и хмурится на него. — А чё ты сидишь тут? Один, в потемках, как маньяк. — Я экономил свет, — Хэнк отмахивается, — Просто хотел спросить, как ты держишься вообще. Она скидывает ботинки и куртку, кутаясь взамен в шаль. Свет перестает резать Хэнку глаза, и на смену ему приходит чужой скепсис. Оксана смотрит на него, выгнув бровь. — Я-то? Я-то нормально, мой мужик не первый раз так уходит. Чет ты раньше так за меня не переживал. Что, скучно без своего? Хэнк отводит глаза, цепляясь за валяющуюся на полу корзину с какими-то тряпками. Оксана с Генкой всегда живут в таком сраче, немыслимо. Как сложно убирать такую небольшую комнату? Будь у них палатка, спали бы просто на куче мусора. О, она продолжает смотреть на него. Ну ладно. — Это мой первый раз, — кается он, — Я должен быть там с ними, а вместо этого сижу тут, как дебил, изолентой трубы перекрываю. Не знаю куда можно себя деть, пока они там. Это безопасная часть его мыслей. Он не заговорит про смерть, бродящую наверху, пока Оксана сама не заговорит. Она только кривится, выражая одному богу ведомую эмоцию. — Ты нам всем нужен здесь. И мне, и маме, и папе. Как будто он сам не знает. Но что насчет вещей, которые нужны ему? Она смотрит на него и проницательно продолжает. — Если с ними что-то случится, кто-то должен будет пойти наверх. Ты же понимаешь, что это скорее всего будет папа? Они были там, ты не был. Вы оба не можете пойти, потому что хоть кто-то должен с нами остаться, с мамой, и со мной. Явно заготовленная жесткость в ее речи все больше глохнет к концу, окончательно сбиваясь в всхлип вместо точки. — Оксан, — ей нужны слова, нужны обещания, которые Хэнк не собирается держать. Он только зовет ее, подходит ближе и обнимает. Она не держится за него в ответ. — Я серьезно, — её голос снова крепнет, — Я не собираюсь провожать тебя туда. И не пойду к маме одна говорить, что ты ушел. Никаких, блять, вылазок наверх, никаких, блять чисток туннелей. Только сидеть и ждать, Хэнк её понял. Может ему отрезать себе ногу, чтобы соблазн не был так уж велик? И дома всех покормит. Их как раз не так будет и много, этих всех. А почему вообще она сказала... — Чисток? Кто-то что-то говорил про чистки? — его сестра много слышит и много знает, пока он обычно заперт по полдня в какой-нибудь котельной наедине с крысами. Оксана поводит плечами, освобождаясь от его рук. — Только то же, что и всегда. Это всегда было планом Б на случай, если сверху никак не получится. Лезть в занятые монстрами туннели самим, подвергая опасности не только себя, но и всех людей на станции за их спинами. То, что когда-нибудь непременно случится, если сверху никто не вернётся. И если соседи не нагрянут к ним сами, как в Крылатское. Ладно, он пришел поговорить не о том. — Поешь, — напоминает он об ужине, который принес ей, чтобы задобрить. И, не дожидаясь эффекта переходит к делу, — Нет, серьезно, я ебанусь скоро ждать его тут один. Как ты держишься? — Представляю, что он там со шлюхами, — отмахивается Оксана с набитым ртом.

***

К концу седьмого дня он решает, что парни уж точно запаздывают. Они должны были вернуться. Оксана находит его ступеньках, пялящимся в сторону выхода. — Да придут они, — ласково говорит она и слегка пинает его в бедро, — Че ты на холодном тут сидишь? — Наслаждаюсь одиночеством в месте, где ко мне никто не лезет. — А что случилось с твоим домом? Мысленно он поправляет её: с вашим. — Убирался. Там теперь воняет хлоркой и жидкостью для труб. Она присаживается рядом, на корточки, не касаясь ни холодной стены, ни ступеней. — Хотел его встретить сегодня в чистой хате? Я свою тоже убрала. Сомнительно, но в глазах Оксаны совершенные ею действия, безусловно считались уборкой. — И что? — вяло отзывается он. Нет сил даже брыкаться. Ну да, он ждал, как и многие. Кудя сегодня весь день крутился у выхода, отец со Стасом трижды вставали именно здесь, чтобы покурить. Страшно представить, насколько сильнее себя накручивает Ванина мама. Хэнк старается избегать её уже третий день. — Ты себе щас почки отморозишь и точно никакого толку с тебя не будет. Придут они. А ты вставай и пошли, раз оба свободны — к маме сходим. Хэнк не хочет видеть её снова. В финале очередного потерянного дня. Особенно сейчас, вечером, когда её обычно навещает Лариса и новый доктор. Он с надеждой косится на дверь. Вот бы она сейчас открылась, и в суете Оксана забыла про него. Но там никого, а она тут, продолжает сверлить его взглядом. — Ты утром спрашивал у меня, как я держусь? Вот за что есть, что осталось, за то и держусь. И тебе надо держаться. Она хватает его за руку и тянет к себе. Хэнк нехотя поддаётся. Она права — он не может схватиться за пустоту и найти там точку опоры. Она тянет его обратно к платформе, и он покорно плетется рядом. Даже когда она сворачивает в сторону их бывшей комнаты, туда, где сейчас чахнет мама, он не хочет, но остаётся. Той ночью он плохо спит. Час за часом ему снится уходящий в огонь отец, бездыханная мама и убитая горем Оксана, одна среди крестов. Снится мертвый Гена, покрытый инеем и Киса, раздираемый стаей волков на куски, брызги красного на белом поле, и подбирающаяся со всех сторон тьма. Он просыпается в точно такой же тьме. Замерзший и с мокрыми глазами. С него хватит. На платформе темно, только в паре палаток горит слабый свет. Сейчас по их воображаемых часам глубокая ночь. Не спят только караульные на своих постах, где-то далеко в черной пасти туннеля. Через пару часов проснутся Оксана, Рита и Кудя, чтобы подать всем завтрак, а потом и все остальные. Можно сходить в душевые, пока не собралась очередь. Там не горит свет, но льется вода. Спросонок он туго соображает, и сперва щелкает выключателем, но сразу понимает свою ошибку. С новым щелчком комнатка снова погружается во мрак. Хэнк смущается и делает шаг назад. Должно быть, кто-то трахается, боже, опять. — Извините, я не смотрю, — брякает он, уже собираясь уйти, но останавливается. Тут слишком тихо. Никто не отвечает ему, и никто не шевелится. Вода продолжает литься. — Тут вообще есть кто? — бля, если нет и что-то опять сорвало, Хэнк разобьёт себе голову об стену. Пожалуйста, не сейчас. — Да, — гулко отзываются голоса из темноты. Мужские, в количестве двух штук. Да ладно. Хэнк не может не щелкнуть выключателем снова. В дальнем конце комнаты находятся двое. Один из химиков, самый холеный с виду. И Егор. Оба более-менее одетые. Химика он явно застал в процессе раздевания, тот суматошно влезает в штаны. Получается плохо: брюки тесные, а он весь мокрый. Его рубашка так же липнет к телу, а с волос стекает вода. Егор в штанах и без верха, стоит у слива, припав на одно колено, пока его фирменная бордовая водолазка угадывается на стуле чуть поодаль. Хэнк медленно моргает, осмысляя всё то, что он видит. Злобно перекошенное лицо младшего химика, ошалелые глаза Егора. Кучу мокрого тряпья на полу у слива, на которые продолжает стекать вода. Пара нет, спасибо и на этом, тратят впустую холодную. — Захуй вы тут без света? — Экономим электричество, — еле разжав челюсть отвечает Химик. Надо бы дать ему отдельную кличку теперь, когда за ним завелась столь выпуклая личностная черта. Хэнк будет звать его Педик. — Ахуенная идея во время стирки. Вы в курсе, что постирочный день завтра? Это так глупо. Они ни за что не поверят, что Хэнк поверит, будто они тут, среди ночи и без света стирают шмотьё ничего не скрывая. Но, он пробегается взглядом по комнате, не похоже что у кого-то из них с собой оружие. А уж бегать и орать в случае чего Хэнк умеет так хорошо, как никто другой. — Мы не стираем, в общем-то, — мямлит Егор, — Пришли ополоснуться пока очереди нет, как и ты. Хэнк смотрит на чужую одежду. Если они её поднимут и с нее не начнет стекать красная вода, то Хэнк ничего не понимает в этой жизни. А он уж что-то да понимает. Педик и Егор прослеживают его взгляд и тоже смотрят на одежду. Бесформенная и потемневшая от воды, но это точно куртка педика, Хэнк легко узнаёт её по зеленой отсрочке на карманах. — Заодно взял её прополоскать, а чё? С порошком стирать не надо, чисто освежить. Хэнк кивает. Решил вместе с собой помыть под душем пуховик, значит. Разумно. Экономия воды и времени, только и всего. Можно ещё плиточку им протереть, чтобы разводов от воды не осталось. Егор молчит, наконец-то разгибаясь и отходя к стулу, на котором валяется его кофта. Хэнк внимательно следит за движением, почти ожидая, что там таки окажется пистолет. Когда рука Егора касается красной тряпки, он выключает свет. Из глубины комнаты слышны возмущения, но Хэнк только закрывает за собой дверь. Разговоров с ними ему достаточно. Помоется тоже как-нибудь в другой раз. Естественно, Хэнк не собирается оставлять это так просто. Сразу от душевых он идёт к отцу. Виляет между палатками, озираясь, хотя никто за ним не идёт. Он пока в безопасности. Надо бы ещё слиться с дежурства в южном тоннеле с Химиком сегодня вечером. Первое, что он слышит при приближении — мамин кашель. Надрывный и влажный, и всё никак не прекращается. Отец не спит, сидя на кровати рядом с ней. Мать надрывается рядом, кутаясь в одеяло, пока он читает что-то под лампой. — Борь? — он смотрит на него, как на призрака, но удивлён не достаточно, чтобы повысить голос. Мать не просыпается. — Па, тебе не кажется, что эти новички что-то скрывают? — сбивчиво шепчет Хэнк. Это заставляет отца подняться. Они выходят на крыльцо. Отец ежится от холода, поплотнее кутаясь в китель. — Что случилось? Довольно сложно описать, что случилось. Он никогда не был хорош в словах, а особенно, в выделении главного. Отец терпеливо слушает. — Надо проверить тоннель. Они должны были сейчас быть в карауле. Два новичка сразу, ворчливо думает Хэнк. Конечно, приключилась какая-то хуета. Кто это согласовал!? Отец между тем идет к краю платформы. Хэнк чувствует себя как придурок, шагая за ним хвостиком со своим пакетом для душа и полотенцем. А если засада!? — Что ты думаешь они делали? — Может и ничего, — легкомысленно отвечает отец, — Ты ничего такого не видел. Не обязательно плохо, просто странно. Ага, конечно. — Мы точно пойдем туда вдвоем сейчас? — Нет, мы щас всех перебудим и боевым построением туда войдем, чтобы шокировать врага. Хэнк пользуется темнотой и надувается. Они спускаются на рельсы, но войти в туннель не успевают. По всей станции раздается эхо ударов. Два длинных стука, и тишина, чтобы Хэнк успел подумать, не было ли это случайностью. И снова длинный, короткий, два длинных. Они с отцом переглядываются. Платформа осторожно оживает, потревоженная шумом. Эхо новых ударов заставляет Хэнка прикусить губы. Это никогда не случайность. Звук идет сверху, из вентиляционной шахты. Их единственный сигнал после отказа радиосвязи. Последовательность повторяется, и Хэнк выдыхает с безумным облегчением. Мы дома. Они вернулись. Всё остальное теряется в суете. Хэнк успевает только мимолётно заметить, как отец вылавливает одного из подсосов Бабича и указывает ему на туннель. Проверка караула. Хэнка сейчас мало волнуют не охраняемые границы и подозрительные чужаки. Его лучшие друзья живы, и он будто тоже. Следующие полчаса он чувствует себя собакой. Его знания о них ограничены рассказами взрослых и книжками, но сходство разительно. Он нетерпеливо выстукивает ногой в нетерпении, пока они настучатся и отправятся по входу, пока пройдут все шлюзы их досмотрят и впустят, наконец, домой. Бесчисленные обязательные для безопасности процедуры всегда казались ему ужасно длинными. Сейчас в рутинности есть слабое утешение — они поторопились бы, будь кто-то при смерти. Ведь да? В небольшой стайке любопытных встречающих его находит Оксана. — Папа там? Хэнк кивает, неодобрительно глядя на её одежду. Ещё бы голая выскочила в эту стужу. Хэнк и сам толком не одет и может предложить ей только свое бесполезное полотенце. Так и болтается с ним, как идиот. Да, пожалуй стоит укрыть им Оксану, пока не собралась толпа. Оглядываясь, он замечает Химика и Третьего, но ни Егора, ни Педика в толпе нет. Да, пожалуй когда Киса вернется им надо разработать для каждого более удачное конспиративное имя. Первым, что замечает Хэнк у выхода, становится прыгающий луч фонарика за грязными стеклянными дверьми. Затем, целую вечность спустя, двери открываются. Первым выходит Бабич, за ним отец и почему-то доктор Антон. Ещё один чужак. И в конце концов Гена, придерживающий Кудинова на пару с Кудиновым-старшим. Кто-то всё-таки ранен. А Киса?.. По толпе проходит ропот при виде сталкеров. Оксана бросается к Гене, Илюха к брату с отцом, а Лариса находится в паре рядов от Бори, стоит неподвижно и смотрит на покачивающиеся двери. Последние люди выходят из дверей, занося скромные припасы. Одна худая сумка. Повисший в воздухе вопрос озвучивает Оксана, вертясь в руках Гены. — Где Ваня? Ответа на это у вернувшихся нет.

***

Хэнк не мог знать, что почувствует, оставшись без Кисы. И ни в ту минуту, ни час спустя, он всё ещё не знает. Слишком оглушающе резко, слишком просто и несправедливо это было, чтобы так сразу принять и поверить. Всего... Всего этого слишком много. Он парит над собственным телом, выполняющим текущие задачи. Придерживает Ларису, ведет и усаживает, сам тяжело оседая рядом, но не надолго. Гена. Гена здесь, и он знает. Гена сидит под дверью лазарета, где штопают Кудина, пока Оксана роется в сумке с припасами. Тело Хэнка припадает на колени рядом с ней. Его руки слишком слабые, слишком деревянные чтобы помочь, но он смутно знает, что должен быть с ней. Она ищет лекарства, и он тоже должен. Она вытряхивает из сумки всё подряд, и тело Хэнка обливается холодным потом от ужаса, как мало там того, что им действительно нужно. Вещи, необходимые сталкерам наверху для выживания. Минимум еды. Никаких лекарств. Зато патроны, дохуя и больше патронов. — Что случилось? — слабо сипит он. Гена наверняка заебался отвечать, но только кряхтит и смотрит на него с жалостью. — По пути туда на нас напали ночью. Кудина рванули когтями, еле утащил его, и мы затерялись от уебков в пурге. Сами там ночью чуть не потерялись и не сдохли, я думал пальцы обморожу, и они отвалятся к утру. Чудо, блять, что не сдохли и нашли хоть какое-то укрытие. Ну, точнее мы в него провалились. Вся снаряга и стволы остались там. Хэнк хочет перебить его и заставить сразу сказать, в какой момент этой истории куда-то проебался Киса, но его тело только молчит и сжимает зубы. — Когда оклемались, откопались и вылезли, вернулись туда, но нашего добра уже не было. Я хотел его подольше поискать, реально хотел, но уже вечерело, поднялся ветер и нам надо было дойти до следующего укрытия. Там не было достаточно припасов, чтобы я с таким балластом дошел до Щуки и обратно. Значит, они вообще ничего не сделали. Неделя впустую. Кисина жизнь впустую. — Зато нашли там Савушку, вон он посмертный подгон нам и сделал, — Гена кивает на выпотрошенную сумку. Савелий пропал вместе с прошлой экспедицией за реку. Значит, не все из них теперь пропавшие без вести. Хэнк ненавистно смотрит на бесполезные патроны. Они не помогли ни ему, ни парням. — Что с ним случилось? — цедит Хэнк, полностью готовый расплакаться, как ребенок. — Внешне никаких следов борьбы, видать от холода. Заснул, и костер потух. Хэнк дергается, но Оксана успевает быстрее, чем прольются его слезы. — Да причем тут Савушка, посмотри на него! Он про Кислова спрашивает! Гена неловко прикусывает щеку. Хэнк косится на дверь. Лариса, должно быть, уже там. Ей не так уж и нужно об этом слышать. Зуев считает так же, и понижает голос. — Я ничего не видел. Было темно, мы отбивались от них, и он свалился вместе с одним из уебков вниз. Под ними провалился пол. Звучит... Звучит как гарантируемая смерть, не правда ли? Они и не пытались ему помочь, конечно, они и не подумали помочь, и даже когда возвращались... — Ты же сказал, вы туда возвращались! Вы не искали его!? — Я, — подчеркивает Гена, — Не искал. Там была дырень в полу в темный подвал, из которого несло дохлым мутантом. Времени самоубиваться, чтобы срезать тебе локон его волос не было, меня наверху ждал раненый Кудин. Был вечер, я же говорю. И, я уже сказал, там не было наших вещей. Думаешь, их эти поехавшие животные унесли? Прям вот сложили наши спальники, похавали тушенки и пошли по своим делам? Хэнк не совсем понимает. — Но это ведь не мог быть Киса, если ты видел... — Я не видел, — с нажимом говорит Гена. Но если Киса выжил тогда, значит ли это, что он жив сейчас? Один, впервые оставшись в холодной пустоши? Или их вещи забрал кто-нибудь ещё. Много ли они, сидя под землей, знают о тех, кто бродит наверху? Да и внизу тоже. Химик проходит мимо них, почтительно кивнув, и скрывается в операционной. Стенания Рауля за хлипкой дверью вскоре стихают. А спустя несколько минут тишины, он начинает кричать.

***

Мысли о Кисе не покидают его ни на секунду, вымещая почти всё остальное. Поэтому, на автомате добредя до своего поста в нужное время, он до смерти пугается привычного вида Химика. А после с жадностью принимает придвинутый ему лоток с обедом. За всем этим он совершенно забыл поесть. Они сидят друг на против друга, напряжение против спокойствия и безмятежности. Хэнк выкладывает ствол на столешницу, дулом к нему, прежде чем схватится за еду. С этой стороны никто не потрудился выкрасить доску и вырезать фигурки, поэтому их ждут четыре часа игр в гляделки, разве что. Хэнк пока выигрывает. — Уместно ли выразить сейчас сожаления о твоем друге? — Нет. Мужчина спокойно кивает. Хэнк ненавидит его. — Он жив, — говорит он с убежденностью, которой не должен бы чувствовать. Но нет, нет, он знает, что Киса жив. Будь он мертв, Хэнк бы... Как-то почувствовал. — В любом случае, — дипломатично отвечает Химик, — провести столько дней наверху большой труд, и ему нужно посочувствовать. И молиться за его благополучие. — Так и есть, — с вызовом говорит Хэнк. — Ты ешь, пока не остыло. Мне Рита передала, чтобы ты не голодный сидел. Хэнк не хотел бы есть что-то из его рук. Но он голодный как волк, а Рита такой же чужак, как и все они, но никого пока не отравила. Тем не менее Хэнк пытается проявить смекалку. — Вы будете? Она тут на двоих наложила. Угощайтесь. Химик без заминки подцепляет себе почти цельный гриб из похлебки и закидывает в рот. Неудовлетворительно. — И что, всё? — давит Хэнк. Он бы правда хотел поесть это, пока оно дымится. — Я думаю, она наложила тебе так щедро, потому что переживает за тебя, — мягко отзывается Химик, — А я не молодой, не красивый и не голубоглазый, так что это всё точно тебе. Хэнк морщится. — А что она сама мне не передала? — въедливо спрашивает он. Было бы куда более подозрительно, окажись что Химик знает. О, и он знает. — Девушки бывают робкими в такие моменты, — словно по-отечески наставляет, козел, — С теми кто им нравится, я полагаю. — Ага, — ничуть не теплеет Хэнк. И его еда тоже, — Девушки да, Ритка нет. Она кинулась ему, стоило Хэнку опустить ружье, и провоняла его всего запахом жареного мяса и горелых волос, а потом плакала где-то год или около того, пока кто-то её не оттянул. И почему-то теперь она считает, что они с Хэнком должны быть близки. Он её не спас, не утешил, ничего. Разве что передал от Оксаны и Анжелки Бабич пакет с вещами на примерку, и неловко улыбнулся на вопрос, было ли Ритке красиво. — Очень сурово, не зря боится, — отшучивается Химик, и лезет за самокруткой. Хэнк сдается. Он питается помоями уже шестнадцать лет, и наверняка его желудок сможет переварить любой яд. Он же как-то ел крыс в грибном соусе от Кисы. А человек назвавший себя кандидатом химических наук в ядах поди разбирается. Безвкусный какой-то нашли, похлебка на вкус как похлебка. — Вы сегодня ночью дежурили? — Нет, я последний раз был на дежурстве как раз с тобой. А что? Хэнк пожимает плечами. Пошел нахуй, вопросы здесь задаёт он. — Так... Что вы изучали в универе? Вполне себе праздный вопрос любознательного молодого человека. Потерявшего близкого человека несколько часов назад. — О, это очень иронично, — с готовностью отвечает Химик, — Я радиофармацевт. Думал, как радиоактивные изотопы помогут нам точечно убивать рак. — Ну, обращений по поводу рака после ядерки явно стало меньше. Мужчина напротив посмеивается. — У меня был широкий спектр интересов, и я всё боялся, что жизни не хватит всё изучить. Так и было. А ты? Чем хотел бы заниматься, не будь этого всего? Слишком сложно себе представить. Они с Кисой пробовали, но так и не нашли свое академическое призвание. Благо, у него есть чем отмахнуться. — У нас с Кисой и Геной была бы рок группа. Химик над этим не смеется. Он кивает задумчиво и даже почтительно. — Вы учились тут играть на музыкальных инструментах? — Боже, нет. Мы были бы панк рок группой. Гена умеет петь. Никто из них не умеет петь. — Наверняка вы... Хэнк не дослушивает. — Так чем вы занимались последние двадцать лет? Помните, вы это сказали. В наше первое дежурство. Радиофармацевтизмом? Конечно, ублюдок ничуть не осекается. Он даже не дает себе время подумать, прячась за новой затяжкой. — Сперва как все, забился в загон, боялся и ждал сверху спасения. Потом как и все, понял что спасение не придет. И начал помогать людям вокруг тем, чем мог. Учил, лечил. Воодушевлял. Хэнк скептично смотрит на него через стол. — Да, звучит странно, — соглашается Химик, — Просто людям после полной потери ориентиров нужно хоть что-то, чтобы не скатиться к животному образу жизни. Там, в большом метро таких было очень много. Все держится на мужичках с оружием, готовых любому глотку перегрызть лишь бы подольше усидеть на припасах. Мне такое противно, и тебе, я уверен, тоже. И мы с единомышленниками уходили в поисках нового пристанища, где люди еще помнят что такое цивилизация. — Так че ты делал-то? Мужчина тонко улыбается. — Мы пытались изучать то, что осталось. Искать способ выйти наверх. Утопичная фантазия, я всегда это знал. Нам не растопить снег. И не разогнать облака. Так что я... Врал, в основном. Чтобы не доводить людей до отчаяния. Хэнк кивает, ниже склоняясь над похлебкой. Ритка конечно расстаралась, Хэнк не ел так вкусно со своей днюхи два месяца назад. За едой он не сразу замечает, как странно Химик смотрит на него. — Ты поверишь, если я скажу, что нашёл выход? Хэнк не очень долго об этом думает. — Нет. Они вообще что-то отвлеклись. Хэнк надеялся, что вытянуть из него все секреты его группы будет быстрее. Мужчина снова беззлобно смеётся и кивает. — Конечно. Тебе это и не нужно сейчас. Ты придешь, когда будешь в отчаянии. Хэнк напрягается. Ему очень хочется взять в руки пистолет. — Вы мне угрожаете? Химик привычным жестом поднимает руки, капитулируя. — Нет, никогда бы не стал. Ты мне нравишься, Боря, ты хороший парень. Но в наше время плохие вещи даже чаще чем обычно случаются с хорошими людьми. — Как случилось в Крылатском? Много там погорело ваших последователей? Химик сереет лицом, в будто бы не притворной скорби. — Да. Поэтому я сейчас так хорошо понимаю тебя. Я сам до сих пор не верю, что всех их нет. А Хэнк вот его не понимает. Киса в порядке. Это не вопрос веры, это факт. Он забрал вещи. Гена не стал бы врать. — И что будет? Когда я поверю и буду в отчаянии? Химик тушит бычок об угол стола и поднимает на него крайне серьезные глаза. Напиздел даже по мелочи, кстати. Глаза у него голубые. — Я покажу тебе выход. — А чё вы сами в него не вышли-то ещё? — Это тернистый путь. И видимо длинный и неочевидный, раз мужик искал его двадцать лет.

***

Как ни странно, Хэнка не убили, подловив одного, и не отравили до самого конца дня. Он настолько воодушевлен данным опытом, что готов немедленно отправиться в следующий караул, только бы не видеть всех этих скорбящих лиц. Самое мерзкое, что он сам не понимает, чьи стенания его злят сильнее: тех, кто сразу похоронил Кису и оплакивает потерю, или тех, кто думает только о бесплодной вылазке, не думая о Кисе вообще. Прежде чем заглянуть к маме, он проходит мимо могильной стены, ознакомится с обновлениями. Если только сука кто поставил за Кису!.. При приближении на стене не находится нового имени. Никаких Иванов Кисловых ни в каких вариациях. Только старые, давно знакомые имена. Некоторых из них Хэнк помнит, других знает только как надпись на стене. Некоторые свежестью чуть больше месяца. Он находит среди них имя Савелий и долго смотрит на него. Остался один в убежище, заснул и костер потух. Остался один. Он смаргивает марево перед глазами. Это все совершенно никак не касается Кисы. Киса бы вспорол брюхо мутанту пожирнее и заночевал там, согреваясь от чужих внутренностей. Киса бы сделал всё, чтобы вернуться к семье. Дома его встречает пугающая тишина. Он кидается к матери в мгновенной панике, и находит её на кровати, лежащей тихо и неподвижно. Одеяло сброшено, открывая пугающе исхудавшее тело, и грудь, что обычно тяжело вздымается при дыхании. Он зовет её, кидаясь на кровать, встряхивает за плечи, и снова, и снова. И будит. Она тяжело открывает глаза и шумно вдыхает. Ой бля. Она что, в кои-то веки мирно спала, а он её растолкал? Она пытается что-то сказать, но снова закашливается, и продолжает судорожно втягивать воздух. Хэнк помогает ей сесть. — Мам, не надо, молчи, продышись сначала, ладно? Всё хорошо, хорошо, — бормочет он. В основном врёт. Она больше не пытается говорить. Не прекращает кашлять. Кажется, ей все с большим трудом дается каждый вдох, и она делает его панически, спеша и сбиваясь, хватаясь слепо за его руки в поисках опоры. Хэнк понятия не имеет, что делать. Где носит отца? Ей нужен врач, чтобы... Чтобы осмотреть её и дать какой-нибудь прогноз. Больше они уже давно ничего не могут. Как Хэнк. Он мягко перехватывает её руку, поднося к своей груди. Его сердце не бьётся достаточно спокойно, чтобы быть для неё хорошим примером, но он по крайней мере знает, как успокоиться. Он подавляет ужас и дышит ровно. И дышит, и дышит, пока она не успокаивается следом за ним. Приступы кашля короткие, но всё такие же сильные. Хэнк знает, что выйдет отсюда в футболке, испачканной брызгами крови. — Ей стало хуже, — монотонно объявляет он, когда отец возвращается час спустя. Мама к тому моменту забылась очередным неспокойным сном, так ничего ему и не сказав. Он не смог уговорить её ни поесть, ни выпить воды. Отец вздыхает. Присаживается на кровать рядом с ними и кладет руку ему на плечо. — Я знаю, Борь. Иди поспи. У тебя был трудный день. — Её нельзя оставлять одну, — Хэнк говорит не оборачиваясь, продолжая следить за движением её груди. Тяжелый выдох, пауза и вдох, — Она как будто вообще не дышала, когда я пришел. — Борь... — Что, не забивай голову? Иди погуляй, пока твоя мать умирает? — Борь, — Боже, что не так с его именем? Кровать скрипит, и следом обе руки отца оказываются на нём. Обнимают, — Ты сейчас ничего не сделаешь. Не изматывай себя. Если хочешь, поспи с нами, я себе на диване расстелю. Он хочет. Спать с родителями в одной спальне жуть как странно. Он иногда спал тут днём, у мамы, чтобы побыть рядом, но сейчас всё ощущается иначе. Он здесь не за тем, чтобы помочь. Он тут за помощью. Как ребенок, которым ещё недавно был. И быть им больше не должен. Сон никак не идёт. Мама выглядит и звучит нормально, а отец рядом, готовый помочь ей. И Боре, наверное, чем-нибудь. Возвращение в детство не дарит ему желаемого спокойствия. Он чувствует себя бесполезным, жалким созданием, запертым в клетке. И, повторяя свою вчерашнюю ошибку, он вылезает из тепла постели и выходит. Ноги сами приводят его к первому шлюзу. Сейчас тут никого нет, вход в метро нет нужды охранять. Никто никогда не пролезет снаружи через герметичную дверь бомбоубежища, и никто никогда не попытается просто так открыть её изнутри. Хэнк мог бы. Выйти, найти Кису, найти какую-нибудь больницу, где остались лекарства. Его мама сильная, она борется с болезнью очень долго. Конечно, она выздоровеет совсем, если ей хоть немного помочь. Он разворачивается и уходит к себе. Покончить с собой можно и не заражая всю станцию радиацией. Ему нужен союзник. И, как бы то ни было отвратительно, время сборы. Не так легко достать нужные для поверхности вещи, не привлекая внимания. Честно говоря, достать любые вещи, не привлекая внимания. Ебаная в рот плановая экономика. И Киса, утащивший незнамо куда кучу вещей. Живёт, чтобы гадить. Хэнк даёт себе сутки на подготовку и поиск союзника. Естественно, и к концу этого времени Киса не возвращается.