солнечный зайчик

Спал он плохо. Всю ночь попеременно то вскакивая, то снова забываясь тревожным, неглубоким и рыхлым сном, наполненным странными шёпотами, скрипом снега под тяжестью подволакивающих шагов и резким воем ветра, проникающим вдруг в его гробницу и задувающим пламя. Он дергался и распахивал глаза в тишине, нарушаемой только еле заметным писком дров в костре и собственным лихорадочным дыханием. Подкладывал едва просохших, ветхих и серых деревяшек в огонь и смотрел как по стене рядом вьются на красноватом фоне черные тени. На третий раз он испугался, завидев что один из пляшущих на стене языков пламени движется совсем уж неправильно: слишком толстый и будто бы наделенный конкретной целью. Секундой позже он понял, что то была тень от его же руки, нашаривающей растопку. Он осматривался, нехотя отводя взгляд от света. Стены его комнаты были подернуты темным как свернувшаяся кровь красным цветом и слегка поблескивали плачем тронутого теплом инея. Плечи у него задубели и сколько бы он ни ворочался, не находили покоя. В четвертый раз проснувшись от скрипа сугробов и гулкого эха шагов из-за незапертой двери, он сел, проминая околевшие мышцы и вытянул ноги к костру. Тупая усталость делала его мысли медленными и зацикленными, и казалось, он только впустую тратит время. Никакого отдыха тут не будет. Так ли опасно бродить на улице по ночам? Он ненавистно покосился на черный дверной проем. Избранная им квартира была надежно укрыта снаружи снегом, одновременно выстуженная годами запустения и хранящая принесенное им тепло. Лишь со стороны подъезда его понемногу уносил сквозняк — он не рискнул плотно запирать дверь, которую, как и все прочие, еле открыл. В его худших снах шальной ветерок захлопывал дверь, а мороз надежно скреплял все заиндевевшие пазы замка, оставляя его здесь навсегда, как в склепе. По загривку пробежались мурашки, хоть он и не чувствовал сейчас холода. Ужасно, что солнце в этих краях встаёт так поздно и ложится так рано. Он выбрался ещё до того, как наверху всё окрасилось в безопасный серый. Предрассветное небо было почти голубым, таким же заметенным тучами, как улица сугробами. Он осмотрелся через окно, проверил патроны по новообретенной суеверной привычке и вылез. Его следы замело и стянуло коркой, под которой ждал привычный липкий снег. Переть по нему баулы с вещами без саней будет одно удовольствие, да и с санями тоже. Но он не чувствовал сковавшего его за ночь угнетения. Холодный и свежий ветер со стороны реки за пару вздохов прочистил ему голову и наполнил новыми силами. И налегке, чтобы не палить перед щукинскими своё добро, он выдвинулся в сторону конечной. До первого входа было рукой подать, но ему нужен был не он, а вентиляционная шахта, чтобы подать этим параноикам сигнал. Им, и хорошо бы, гостящим у них Раулю с Гендосом. Киса совсем не хотел бы возвращаться домой один. Рядом должен быть кто-то, помнящий его имя. С восточной стороны едва потянуло рассветной серостью, когда он остановился. Прямо перед ним, метрах в пятидесяти, чернел вход. Чернел, незаметенный снегом и не запертый. Так вентиляцию выискивать, стало быть, не надо. Неуверенный, что в таких случаях полагается делать, он проходится вокруг, жмётся к домам и осматривает ближайшие входы. Те выглядят как обычно, занесенные снегом и, кажется, с роду не чищенные. Сделав круг по району он возвращается к дыре. Заглядывает с торца, на посветлевшем снеге уже более явно различая следы. Глубокие, больше и явно не человеческие. Фантазия живо рисует ему новых жильцов, черных, лишенных здравых людских пропорций, больших и сильных. Живых и опасных. Спят ли они днём после ночной охоты, или продолжают бродить там, в темноте? Целая станция захвачена выродками. Наверняка там пропало в никуда столько добра! Припасы, техника, лекарства. Люди. Были ли здесь Гена с Раулем? И если да, то смогли ли они уйти? А он сможет? Мысль впивается в него как спрут, сжимая виски и разгоняя кровь, только чтобы высосать её поскорее. И не отпускает всё время, что он возвращается к своему убежищу. Спиной к черному провалу. Даже глубоко в паутине домов, разделяющих его с чернотой, ему чудится на спине голодный взгляд. А по краям зрения поселяются слепые черные пятна, подстерегающие за каждым углом. Он излишне петляет в лабиринте улиц, пытаясь сбить со следа фантомных преследователей, и излишне много думает про безлюдные черные туннели, где как черви ползают черные неведомые враги, лишенные всего человеческого. У которых глаза и пасть слились в одно. И один из этих туннелей, не в пример его пути прямой и короткий, ведёт домой. У ставшего ему родным ЖК паранойя его отпускает, сменяясь холодной практичностью. У него куча дел со сложной логистикой и не так много светочасов на всё про всё. Вещи он решает забрать сразу. Конечно, неохота переть столько до ближайшей времянки, где могут быть, а могут и не быть сани и лыжи. Киса на них кататься не умеет и по такому отвратному снегу никто и не думал его учить, но уж наверняка он как-нибудь справится. Ни снега ни ветра нет. Всё вокруг словно застыло в одном скованном мерзлотой мгновении, и только Киса оставляет кощунственные следы на снегу и пыхтит на весь район. Каждые пять метров он замышляет что-нибудь бросить. Он уже оставил спальники и часть оружия пацанов, разгружая сумки под припасы. Кажется, их так много, но стоит подумать, что это тонким слоем нужно размазать по всей станции, так сразу оказывается, что он несёт всего ничего. Не страшно. Надо только раздобыть нормальный тягач. Он сможет проверить еще пару мест и собрать больше необходимого, как только убедится, что сможет это всё донести. Фантазия рисует ему целый район, не тронутый сталкерами. Разумеется, это неправда. Щука граничит с большим метро, и уж если не сами её жители, то их соседи явно там лазали и лазают до сих пор. Не наткнуться бы на кого. В прошлый раз Киса и не заметил, как прошел по замерзшему руслу, лишь слегка проседающему на фоне остальных снежных наносов. Сейчас же кажется, что тут стало глубже. Не то низина подтаяла, не то берега сильней замело. Так или иначе — он в центре чаши, груженный тяжелыми сумками. Его давит к земле, а под ногами будто бы хрустит лёд. Чушь. Он сглатывает, режа горло острым от холода воздухом и перехватывает лямки покрепче. Чувство страха сугубо иррациональное. Ничего под ним не треснет, и смотреть на него сверху тут некому. Разве что слепым белым облакам. И всё же Киса как никогда торопится оказаться вблизи стен и их уютных теней. Подъем по липкому покатому склону забирает у него годы молодости и примерно треть жидкости. Семь потов сходит, невзирая на всякий мороз. А уж каким жаром его обдаёт когда он закидывает сумку на берег, а внутри еле слышно звякают железные банки! Знать бы какому богу молиться в таких ситуациях. У Кисы как у человека всегда почти кощунственно прагматичного в памяти не отложилось целиком ни одной молитвы, только задорное Бабичевское: "Тело юнца, опыт бойца, два потных яйца и желание сделать мир лучше", которым он, издеваясь, мотивировал их с Хэнком залезть на очередной кусок засохших соплей и что-нибудь починить. Стоит перейти реку, как на Кису накатывает неуместное спокойствие. Будто бы здесь никого нет. А ещё здесь ему вдруг хочется во весь голос закричать, так, чтобы эхо разошлось по пустоши и хоть немного подняло ветер. Но он сжимает зубы и молчит, и мир молчит в ответ. К ближайшему форт-посту он доползает похудев на три-четыре кило, а под шапкой у него, скорее всего, сами собой свалялись дреды. Хуже всего то, что начинает темнеть. Как хорошо, что никто не помешает ему смотаться обратно в Щуку дотемна и успеть найти ночлег там. Разве что его требующий еды желудок, болящие от холода зубы, после дня, когда он по-пёсьи дышал через рот и отнимающиеся от холода ноги. Внутрь он пролезает через прикрытое тяжеленным листом шифера окно. Не создан он всё же терпеть такие физические нагрузки, ему бы языком чесать с девками на кухне да шмотьё стирать, пока тут надрываются всякие там Гены и Хэнки. Внутри темно и неуютно. Как и везде. Выделяется разве что особенно сильный запах запустения, въевшийся в стены. Кисе приходит в голову неподходящее слово мумификация. Он понятия не имеет, чем мумии пахнут, но наверняка так же противоестественно как здесь. Едва обжитое помещение производит отчего-то более гнетущее впечатление, чем застывшие в прижизненном состоянии квартиры. Кому сказать, не поверят, что Кисе бродить ночью по мертвым этажам было почти не страшно. Он подавляет желание высунуть нос на морозную свежесть улицы и изучает обстановку. Ему везет обнаружить в кладовке двое саней, не очень вместительных, но обвешанных тросами для надежности креплений. Самодельные лыжи тоже находятся, одни на ходу и одни сломанные, которые явно собирались починить, но ни у кого так и не дошли руки. И всего одна лыжная палка. Киса решает подумать об этом потом. Сперва костёр, еда и поплакать. Оно, конечно, пользы не несёт, но пора бы уже. Самое время сейчас, когда он не может больше избегать ужаса перед своим одиночеством. Он надеялся встретить людей и быть в безопасности ещё утром. Он, глупо и по-детски, но надеялся найти Гену и Рауля здесь. Или хоть следы их недавнего пребывания. Ничего. Только он и затягивающий свою монотонную песню снаружи ветер. К закату всё постепенно приходит в движение. Крепчает ветер, начинает сыпаться из щелей в крыше одной из комнат колючий снег. Каждое движение Кисы внутри отдаётся снаружи фантомным шорохом, как если бы кто-то ходил вокруг дома кругами. Он ненавидит это место. Запаса дров не хватит и на одну ночь, так еще и дымят они больше, чем горят. Как бы на этот едкий запах не принесло кого-то из проснувшихся. Лично Киса бы точно подорвался, учуяв в этом ледяном аду запах горелого. Когда ему удаётся развести огонь, он ставит вытапливаться снег и еще раз осматривается в поисках чего интересного. Немедленно вспоминается куча книг из его двух последних прибежищ. Он обязательно туда вернётся. И с пустыми руками уже не уйдёт. А пока довольствоваться приходится ящиком с инструментами и попыткой починить лыжу для будущих благодарных пользователей. Себя и... Наверняка кого-нибудь ещё. Оставленный здесь паёк он не трогает, даже дополняет пачкой макарон и банкой шпрот, помня о долге сталкера. Далеко не факт, что эти макарохи внизу кто-то сожрёт, после двадцати-то лет в морозилке. Сам он по обычаю вылизывает банку до заводского состояния. Ставит в рядочек с такими же, блестящими новизной и тронутыми ржавчиной. Даже от такого напоминания, что он не один, до него были другие — становится легче. Пока он не уснёт. Эта ночь отличается от прошлой только новой навязчивой фантазией: ему всё кажется, что у него над головой, на хлипкой крыше, сидит на четырех и на шести лапах что-то черное и большое, хищно выгнутое в готовности к прыжку и рычащее. Просыпаясь, он всякий раз уверен, что снег не падает оттого, что над щелями нависает брюхо огромной твари. А рык её не слышно оттого, как оглушительно снаружи стонет ветер. Как бы не был силён страх, усталость и недосып забирают своё и он выключается, не проснувшись даже когда прикладывается о жесткий лежак головой. Утро холодное. До озноба и ломоты в костях, до стучащих зубов и вдруг липкой, мешающей вдохнуть в своих парах лихорадки. Он просыпается на стыке этих состояний, у потухшего костра, с закованными в иней ресницами. Вскакивает так же резко, как и заснул, и путается в спальном мешке. Когда дезориентация немного его отпускает, он растирает руки и лезет к поленнице. Да простят его будущие сталкеры, но он намеревается прожечь последнее. Ему жизненно необходимо немного настоящего тепла. Торопясь обогреть себя прежде, чем он окончательно потеряет рассудок от холода, он не сразу замечает изменения в обстановке. Да и сложно осмыслить то, что видишь впервые. В совершенно неподходящих обстоятельствах. Полы в соседней комнате припорошены снегом. Привычно синим в темноте и белым в крохотных каплях света. Свет стекает с пололка прозрачной золотой вуалью и теряется где-то в невидимых взгляду щелках. Киса смотрит туда не мигая. Трут для костра остаётся сором в руках, и он, наконец очнувшись, убирает его обратно в ящик и укрывается куском брезента. Он встает и, игнорируя ломоту в костях, проходит в комнату, куда падает свет. Протягивает руку, обрывая его течение, и с тупостью животного, напоровшегося на нечто непостижимое, смотрит как золотистый цвет теперь растекается по его ладони. Он не осязаем, холодный, как весь прочий воздух. Но Киса всё равно оказывается беспомощно заворожен. Его дрожащий выдох наполняет воздух паром, а зубы снова начинают ныть, стоит ему открыть рот. Солнце. Там наверху сейчас солнце. За несколько до их обычного серого рассвета. Костёр и завтрак забыты. Киса не может находится здесь не минуты. В этом тесном, темном, прокопченном дымом и закостеневшем склепе, где ни пылинки не кружится в солнечных лучах. Ему надо наружу. Набросив куртку и титаническим усилием заставив себя ее застегнуть, он выбирается. Там — блеск и белизна. И нежно голубой, и розовый и почти сиреневый снег, под расцветающим небом — сиреневым, розовым, оранжевым и, оплетающим горящей, огромный солнечный диск. А над ним — бескрайняя лазурь, темнеющая к западу. Киса замирает и смотрит на полыхающие над ним небеса, пока слезы от яркости не заволокут глаза. И даже зажмурившись он продолжает видеть оранжевый диск, опаляющий внутреннюю сторону его век. Боль скоро проходит, а слезы не убывают. Они мерзнут и стягивают его щеки, но он не пытается их стереть. Руки бы вряд ли его послушались. Всё его тело может только дрожать, едва держась прямо и едва сохраняя равновесие, когда он вертит головой, пытаясь охватить взглядом как можно больше красок. Видел ли кто-нибудь до него подобную красоту? Смотрит ли на нее кто-то прямо сейчас из собственного укрытия? Точно ли сам Киса жив, а не лежит замерзая в своей темной норе, и весь этот величественный, мистический свет чудится ему в предсмертной агонии? Мысль слегка отрезвляет. Или может, благодарить надо порыв ветра, взметнувший ему в лицо столп колких снежинок. Он встряхивается и заставляет себя вернуться. Солнце подарило ему лишние часы, и ими нужно воспользоваться. А согреется и поест он, пожалуй, на ходу. Никакая сила не заставила бы его сейчас пропустить хоть секунду рассвета. Не отогреться было ошибкой, которую он ближайшие пару часов отказывается признать. Он заготавливает припасы, оставляя себе только самое необходимое и выдвигается обратно к Щуке. С лыжами всё... не идёт хорошо. Многого он от себя и не ждал, но у него складывается впечатление, что он движется так же медленно, как вчера. Непостижимым образом ему удаётся наткнуться на каждый не занесенный снегом след в округе. Сраная палка помогает, но куда полезнее она была бы, воткни Киса острый конец себе в шею. Он ненавидит лыжи. Добравшись к реке он осваивается. Вроде. В любом случае он считает себя в праве рискнуть и скатится по склону. Это лучшие полторы секунды в его жизни, он почти смеется навстречу ветру, а потом падает. Наверх он забирается пешком, используя лыжи как костыли, и вонзает их в снег яростно, как ножи в плоть нежити. Получи, снег ебаный. Так вот. От реки он поворачивает — его лежит в ближайшую больницу. Если всё пойдёт по плану, что хоть иногда должно случаться даже с такими людьми как Киса, то он подлутается там медикаментами, заглянет в ближайший магазин или законсервированный дом в поисках еды и вернётся в Строгино до заката. Потом ему придётся должно и муторно возвращаться к станции. И вернуться туда героем, получить от Гены и Рауля титул главного сталкера и лечь спать в свою кровать, в тепле и под защитой каменных стен. И Хэнка. Благодарного и счастливого Хэнка. Если не считать легких признаков обморожения, которые чудятся ему в ногах, всё идёт отлично. Солнце поднимается, последние облака расступаются, открывая лазурную бездну над его головой. А под ногами ослепительный снег. Киса всё еще держится теней и переулков, привычный запоминать маршрут таким, извилистым и угловатым, ещё когда сидел под землей и зазубривал карты. Чуть меньше чем через час он видит очертания нужного здания. Остальное — рутина. Он старается не терять бдительности под напором привычки. Легко возомнить себя опытным сталкером и наделать глупых ошибок. Когда он влезает в темный больничный зал, сложно избавиться от чувства, что он совершает одну из них. Это место пахнет дохлым мутантом. Ни черта хорошего в этом нет. Его шаги по просторному коридору отдаются эхом. Под ногами то и дело хрустит битое стекло и позвякивает мелкий металлический мусор. Он не задумывает о том, что это, пока не выходит на просторную лестницу и не замечает на стене следы выстрелов. У самого края ступеней он замечает подвисшую пустую гильзу. Хочется развернуться и уйти. Высокие потолки и теряющиеся в темноте стены напоминают ему о торговом центре, где он видел парней в последний раз. Подавив детский страх он продолжает беглый осмотр. В корпусе три этажа, если третий и второй выглядят разворошенными людьми, то первый... Тут погуляла нечисть. Киса с лестницы замечает следы когтей на стенах, смятый как бумагу проем и лежащие на полу разбитые двери. На минуту останавливается, прислушиваясь к тишине. Кругом ни звука. Только и слышно мерзкий запах тухляка, замешанный с чем-то неуловимо медицинским, вроде спирта и латексных перчаток. Плотнее завернувшись в шарф, он спускается. Бесконечный коридор вызывает у него новый приступ озноба, и невыносимо хочется наверх, под холодный свет, смотреть на белое солнце и белый снег, пока совсем не ослепнет. Фонарик включать не хочется. Но он наводит дуло сайги туда же, в жерло темного коридора, и включает. Свет теряется вдали, выхватывая сперва точно такой же же пейзаж, что на прошлых этажах. Стены да двери. Да темные повороты, ведущие в новые коридоры к новым дверям. Он подавляет кашель, свербящий в горле от того что он наглотался мерзкого запаха, и тихо движется в темноту. Первый коридор — ничего. Только запах всё резче и резче. Останки нашлись во втором. Черная туша вросла в рол, расхристанная и будто вся насквоз переломанная, с лишними локтями и торчащими ребрами. Вокруг — черная замерзшая лужа крови, бугристая и похожая на варенье. У головы — обломок рогов, ситый при падении. Тварь вся скрючена и перекошена ниже пояса, но и так ясно, что ростом она была чуть меньше двух метров. Скребла рогами потолок. Это она должно быть посбивала лампы. Под ногами хрустит стекло, пока Киса огибает труп и проходит дальше, но к счастью звук остаётся без ответа. Больше дохлых тварей на первом нет, а дверь в подвал закрыта на амбарный замок. Рядом любезно валяется ломик, весь в черной, похожей на варенье наледи, а еще чуть поодаль горстка механических обломков, в которых при должной фантазии можно разглядеть раздавленный пистолет. Киса решает оставить запертую дверь напоследок. А лом забирает с собой. Лучше всего на первом этаже сохранился труп минотавра и целая комната бумажек. Жаль что сырые и не пойдут на растопку. Остальное явно разворошили какие-то ребята попрозорливей Кисы. Кое-где чисто, почти стерильно, а в иных местах встречаются брошенные впопыхах вещички. В основном бесполезные — пачка бинтов там, марля здесь, какая-то мазь в тумбочке среди явно личных вещей. В палатах ему не по себе: койки пустые и голые, но один вид засохших цветов в расписной вазе наполняет его потусторонней дрожью, словно прошел сквозь призрака. В столе заваленном очередными бумагами он находит кучу канцелярии и блистер с размокшей этикеткой, который пихает в карман, нелепо понадеявшись, что умельцы дома распознают что внутри по виду таблеток. В процедурной заела дверь, но он пинает её ногой и плечом, не заботясь о шуме. Риск награждается еще несколькими пачками бинтов, баклахой медицинского спирта и лидокаином. Уже на этом этапе ему хочется радостно насвистывать. Если бы только не премерзкое тревожное чувство опасности. Сейчас день, но монстры ведь не тают с первыми лучами солнца. Они прячутся. В подобных этому темных, укромных местах. А он, если подумать, среди белого дня в здании впервые. Рациональная часть его мозга требует не изводить себя пустыми тревогами еще больше. Она занята упаковкой всего, что плохо лежит и хорошо упаковано. Перед выходом хорошо бы перебрать всё еще раз и вытащить лишнее, вроде не такой уж необходимой мази от ожогов. Ну, на случай если у него будут полные сумки хабара. Он мимолетно скрещивает пальцы. Шприцов раздражающе немного, зато до ебени каких-то шлангов и капельниц. Киса находит целый ящик в идеальных герметичных упаковках. По соседству находятся скляночки с йодом и зеленкой, и прорва просроченных антибиотиков. Он зависает там минут на двадцать, вчитываясь в названия и сроки годности, придирчиво выбирая всё, что кажется хоть сколько-то полезным. Чуть меньше он раздумывает над загадочным и большим пакетом, который оказывается термоодеялом. Это здесь точно не останется. Он отнесет все что сможет в их форт-пост и оттуда раскидает по остальным. Не то чтобы Киса знает, как работает термоодеяло, но звучит как спесениение. Любопытно, что заставило прошлых визитеров ловится в запертый подвал, но оставить эту комнату? Он позволил фантазии рисовать разные сценарии, пока монотонно лазал по темным углам в поисках хоть чего-нибудь ещё. Операционная чиста хоть сейчас оперируй, только было бы чем. Ни одно запечатанного набора, ни одного случайно валяющегося скальпеля. К третьему этажу он худо-бедно заполняет свой рюкзак и заранее привязывает груз к санкам, прежде чем спустится к закрытым дверям. Цель его вылазки — склад медикаментов, скрывающийся за одной из закрытых дверей. Первая проба лома неудачная. Он открывает, перебудив наверняка всех призраков, мутантов и кровожадных духов зимы, только чтобы наткнуться на хранилище швабр и моющих средств. Второй раз выломанная дверь приводит во врачебный кабинет. Стол с тремя стульями, кушетка, навсегда заснувшие механизмы и ебучий пластиковый скеллет в шкафу, который Киса с дуру разбивает ломом. Нахрена доктору это надо? Вот его мама даже толком не врач, и ничего, двадцать лет как-то без скелетов справляется. Стол заполнен канцелярией, но в самой глубине ящика, как спецмально прятали, он находит аптечку. Ничего экстраординарного: хлоргексидин, ибупрофен и процетамол, начатый бинт, полупустая пачка амоксициллина, какое-то незнакомое Кисе дерьмо от мигрени. На этом моменте он резко и невыразимо сильно устаёт. Вот бы сейчас оказаться в полном еды супермаркете. Или наверху, на залитом солнцем мягком снегу, лежать и жмурится. И вот бы домой, в тепло. Ладно, пожалуй если он закончит здесь в ближайший час, то стоит пообедать. Третья выбитая дверь уже не вызывает не страха не трепета. Никого тут нет, и сверху на шум, укрытый шестиметровым пуховым одеялом, никто не придёт. Разве что добрые соседи, оставившие на стенах эти выстрелы. Естественно, медицинский склад оказывается за последней дверью. И несмотря на то что она была плотно закрыта на ключ, внутри явно нихрена нет. Должно быть, всё забрали еще работники. Под пустыми стеллажами он находит только скрепку, отлетевшую этикетку и, в самом дальнем углу какую-то упаковку. Мало вероятно, что это там что-нибудь нужное. И тем не менее он ложится на пузо, подставляя все тылы врагам и рискует вывихнуть плечо, чтобы дотянуться. Ему бы хоть один несчастный ингалятор, чтобы облегчить приступы. Когда под его пальцами наконец-то находится сколький картон, он барахтается, как тонущий в море, пытаясь его подцепить. Когда упаковка у него он садится, включает фонарик и хочет лечь снова. Дексаметазон для инъекций. Чем бы это ни было, это не оно. Он вытаскивает содержимое из упаковки, чтобы сэкономить место и нерешительно запихивает в рюкзак инструкцию. Последняя остановка — подвал. Киса понятия не имеет, что может там найти, но сама мысль найти что-то раньше других наполняет его фантомным теплом. Громыхание замка могло бы и мертвого поднять, но труп рядом с ним не встаёт. Киса всё равно хочет выстрелить ему в голову, прежде чем поворачиваться спиной. Внутри пахнет как-то иначе. Воздух еще более спертый, но со странной примесью, оседающей на во рту и в носу. Безвкусная, но вяжущая на языке. Киса спускается, не переставая оглядываться. Очередной хлопок двери, и он тут навечно, со своим бесполезным пистолетом и склянкой йода в кармане. Похоже что он забрел на очередной склад. Все стены в ящиках. Ему представит очередной увлекательный раунд взлома, отлично. Закатив глаза, он решает отложить это на конец. Помимо шкафов тут не так много интересного: привычные каталки, тревожно белеющие в темноте простыни да новые двери. За одной из них очередная подсобка, но в ней он хотя бы находит ящик с инструментами. Это Хэнку понравится. Жаль, что ужасно тяжелое и гремит при ходьбе. За другой — новые шкафы, кое-где с разболтанными дверцами. Киса мгновенно соблазняется и подвисает. Внутри лежит... пила? Он видел не так много пил, но это определенно она. Полезно ли это? Он не знает. Круто ли это? Определенно да, он хочет немедленно найти заправку и убивать монстров именно ей. Должен ли он положить её на место? Вообще да. Он этого не делает. Разобрать всё перед уходом, напоминает он себе. А пока можно насладится. По местному скользкому полу безумно удобно тягать тяжести на каталке. Он складирует туда ящик для Хэнка, какие-то непонятные, но явно герметичные мешки, пеналы с какими-то плохо различимыми под мутным пластиком инструментами, канистру технического спирта, пачку добротного вида резиновых перчаток и, просто на всякий случай, канистру с чем-то мутно-желтым, как гной. Он находит две канистры в очередном нижнем шкафчике, одна воняет концентратом всей мерзости, что наполняет комнату, вторая явно запечатана намного лучше и не подтекает. Взгрузив её на каталку он вчитывается в этикетку. Формалин. Прежде чем он вспоминает значение смутно знакомого слова, приходят ассоциации. Внетелесные, не облаченные в слова и образы, только проходящие сквозь тело холодком, и заставляющие кости вибрировать, как гитарные струны. Он смаргивает чувство и двигается дальше, не позволяя тревоге овладеть собой. Последняя дверь находится за коротким коридором, тяжелая, запертая на ключ и с решеткой над стеклянной панелью. Грязное стекло неохотно пропускает свет фонарика, но и комната за ним небольшая. А самое важное он выцепляет сразу: блестящий на свету, лакированный, прекрасный в своей девственной чистоте — щиток. Вся комната наполнена мало-понятными предметами, но общих очертаний достаточно, чтобы догадаться о их предназначении. За дверью целый Диснейленд. Топливный бак, какой-то намотанный на стену кабель, коробки... Он должен вернуться и привести сюда Хэнка любой ценой. В конце-концов, разве кто-то не говорил Кисе, что в больницах бывает резервный генератор? Где ему ещё быть, как не в подвале? Хэнк точно будет знать, что здесь делать. А Кису ждут ебучие ящики. Сперва он проходится, поддевая их пальцами, в тщетной надежде найти что-нибудь открытое. Ему, как он сперва подумал, везет. В конце ряда он натыкается на ключ, вставленный прямо в замочную скважину. Рядом колосится бумажка, такая же как на половине шкафов. Прочитай её Киса, он был бы чуть больше готов к тому, что откроет шкаф, потянет за выдвижную полку и увидит белую простыню, под которой проступает человеческий силуэт. Он кричит, затыкая себя ладонью. Кусает перчатку до рези в глазах, и не может никак отодрать руки от лица, чтобы задвинуть тело обратно. Он только отшатыватся, натыкаясь спиной на каталку. Если бы кто угодно спросил о произошедшем в следующие пять-десять секунд, Киса бы не смог ответить. Он обнаружил себя уже на полу, с покалывающей ладони и ступни слабостью, словно оттуда отлила кровь. Его фонарик съехал со лба на глаз, а забытый пистолет на законном месте в кобуре. Киса с трудом промаргивается, хотя его веки кажутся странно тяжелыми, почти как тогда, на парковке, после ночи в обнимку со здохшим мутантом. Хотя конечно, он сейчас вовсе не упал в обморок. И пострашнее видали, чем всякие там мертвые люди. Они не вредят. Он встаёт, деловито отряхивает слабые колени и задвигает шкаф обратно. Больше тут искать нечего. Его руки продолжают дрожать, пока он хватается за каталку и двигается к лестнице. По спине, куда точно никто не смотрит стекает капля холодного пота. Но Киса в порядке. Киса молодец, он делает что может и не боится ни одиночества ни темноты. И точно не незнакомых людей, умерших до его рождения. Может то вообще был не человек, а иллюзия разыгравшегося воображения. Только и видел ведь белую простынь, очертания похожие на бедра, на мужскую грудь и плечи, на голову... На третьей ступени лестницы он оборачивается. Это нелепо. Ему точно показалось. И если его глупому мозгу нужно увидеть всё чётко и ясно, чтобы прекратить вопить, то пожалуйста. Он возвращается к нужному ящику, выдвигает плохо закрытую полку и сдергивает простынь. Иссиня-белая кожа, черные прямые волосы, восковое юношеское лицо. И совершенно, совершенно точно не Гена. Ни рост не похож, ни комплекция. Да и с чего бы Гене тут быть? Он жив, и он скорее всего уже дома. Во рту собирается желчь и он сплевывает на пол вязкую слюну. Смотрит затравленно на остальные ящики. Пустые и зияющие, полные и запертые. Он не будет вскрывать их и проверять. Нет. Нигде там точно не будет Гены. Прийти в себя не помогает ни пощечина, ни вонь мутанта (он даже на сантиметр не сдвинулся, хотя Киса был к этому готов), ни долгий подъём с поклажей наверх. Пилу он любовно прячет, обещая за ней вернуться. Если желала в морге, стало быть режет по костям. В такие времена они живут, что точно рано или поздно пригодится. Перебирает и заново закрепляет рюкзак он всё в той же прострации. Щеки холодные, и ему всё ещё нужно погреться и поесть, но о том, чтобы сделать это здесь не может быть и речи. Наверху ему не легчает тоже. Солнце и сверкающий снег вдруг кажутся такими же опасными, как темнота. Это ненормально. Никакого солнца не должно быть. На дворе середина октября в ядерном апокалипсисе. Солнце и дожди это редкие дары лета, и то вовсе не каждого. Странно что солнце до сих так высоко. Странно выглядит территория больницы, занесенные по самую крышу корпуса, возвышающиеся над общим пейзажам как курганы, полные мертвецов. В одном из зданий обвалилась крыша и он осматривает его, жмётся к бледным теням в поиске лазейки, лишь ы не уходить сразу. Не пересекать двор и широкий проспект, что утрамбовались за зиму в одну просторную ловушку. Во все три стороны перед ним нет места, куда можно спрятаться. Как он вообще осмелился пересечь их, идя сюда? Киса стоит в нерешительности совсем не долго, или так только кажется. Времени достаточно, чтобы его мозг утомился от вида бескрайнего белого и наполнил его миражами. Вдруг со всей четкостью перед ним вырастает город. Не утопленный в снега, а возвышающийся над ним. Дома, мосты и не скованная льдом река. Над ней ездят машины, совсем как из кино, а по настоящим улицам ходят люди. Лиц издали не различить, но одеты они все не в обноски, как люди со станции. А в чистые, кипельно-белые саваны. Они все спешат по делам, все разлажены и непредсказуемы там, где все привычные Кисе люди действуют как единый механизм и каждый день и каждый час бродят по одним и тем же рельсам. Он жмурится и снова ударяет себя по щеке. Мираж не растворяется. Он маячит на периферии зрения, когда Киса сворачивает вдоль улицы к ближайшему зданию, и когда смотрит на солнце, надеясь отвлечься. Мираж будет там, пока он не преодолеет это поле. Груженные санки замедляют его, и он держится стен, пока приноравливается к ним. Снова грешным делом думает пойти пешком, но одна мысль о долгом пешем переходе через город призраков кажется ему пыткой. — Тут никого нет, — ободряюще шепчет сквознячок голосом Гены. Киса чуть было не отвечает ему: «Я знаю». Он и без Гены знает, что тут никого нет. — Иди домой, — подсказывает ему Хэнк, прячась за тихим присвистом снега под его лыжами. Да что это блять такое!? — Может, у тебя солнечный удар? — заботливо предполагает мама, где-то совсем далеко, за скрипами ветхих домов. Нет, не удар. Солнце для этого слишком холодное. Ему просто надо отдохнуть и поесть, вот и всё. Прокладывать новый маршрут ему страшно. Рациональная часть мозга не верит себе же и своим воспоминаниям о карте. Ему кажется, что в этой стороне должно быть крупное здание. Два этажа складской высоты, два крыла для большого хозяйственного магазина и большого продуктового. Так было запланировано. А потом он вернётся переночевать в их убежище, затестит термоодеяло и выспится, а потом вернется домой. Если не копаться, он управится за день. Настоящие голоса мамы и Бори не спутаешь со скрипами и шорохом снега. Правда, будут ли они так же ласковы, когда он вернется ни с чем? Странной формы крыша явно выдаёт в здании какой-то торговый центр. Это должно быть оно, то место, которое Киса искал. Если прищурится, то в конце улицы он увидит то место, где ездили машины и ходили люди в белых простынях. Но Киса туда не оглядывается. Очередной поиск щели, в которую можно забиться и где спрятать свои пожитки приводит его в чувство. Рутина сталкерства становится приятной. Было бы ещё с кем поговорить. Наверняка Киса ошизел потому что слишком давно не слышал даже свой собственный голос. — Или может, я всегда таким был. А щас распустился на солнышке, как цветок, — пробует он. Голос звучит как чужой поначалу, но он привыкнет. Ко всему этому в конце-концов привыкаешь. К прогулкам по опустевшим цехам, беглому изучению чужого мира, которому никогда не принадлежал. Он как крыса. Только и успевает найти что-то нужное для выживания, и дальше бежать, бежать. Грызть и грызть, пока успеваешь не потерять последние силы, и пока не загрызли тебя. Нет времени вникать в дела Людей, что строили и покупали, а не прогрызали щели и подворовывали. И, как ни странно, нет места глубинному, инфернальному страху перед новой встречей с чудовищем. Только сугубо практичные опасения. А Киса-то думал, что никогда не забудет ту ужасную ночь. Новое место кажется почти не тронутым. Так, чуть изъеденным временем. То стеллаж покосится, то гнилая каша из фруктов, облепленная дохлыми насекомыми обнаружится в лотке. Киса флегматично набирает полезное, мимоходом, пока не находит хорошее есто под костёр. В хозяйственном оказывается куча отлично горящего дерева, а в супермаркете Киса выбирает две самые яркие пачки готовой лапши. Едва присев, он осознаёт как сильно устал. Груз всего дня и стылой ночи валится ему на плечи, а руки отчего-то начинают дрожать, даже рядом с жаром костра. Он подавляет желание лечь и немного полежать с закрытыми глазами. Терпеть приходится благо не долго, лапша вскипает быстро и на него со всем пылом обрушивается такая лавина вкуса, что мозг кажется перезагружается и открывает в себе пару новых отделов. Как же прекрасны специи, как же невыразимо волшебство острого, как же сочны эти наполненные водой кусочки овощей. Он съедает два дошика подряд и запивает всё кофе, чувствуя себя как король. Не меньшей радостью оказывается узнать, что вопреки ощущениям он не обморозил себе ни один палец. Пять минут покоптить у костра и пластика возвращается к нему. Он бы, пожалуй, даже смог стать хорошим лыжником, будь его ноги всегда в таком состоянии. Момент портит только его мысль о закате. Солнце уже было низко, когда он вошёл, но если бы он поторопился, то мог бы вернуться в Строгино. Там, в маленьком закутке ему было бы гораздо уютнее, чем здесь. Что если он вернётся завтра? Возьмёт с собой немного растопки и в принципе он успевает, заскочит в тот маленький раздел супермаркета с журналами. Когда он встаёт, ответ находится сам собой. У него подкашиваются колени.

***

Не верится, что солнце однажды бывало здесь. Он сонными глазами смотрит на мучительно медленно бледнеющий пейзаж из отверстия под крышей. Всю ночь он не спал, группируя продукты в мешки и бессмысленно патрулируя ряды хозтоваров, а применении которых мог только гадать. Конечно, он собрал Хэнку немного маленьких и относительно легких, хватит с него, мелочей, но увлекаться этим не собирался. Нет смысла перегружать себя в первый раз. В основном его бесконечная ходьба действительно являлась патрулем. Он не мог спать, вспоминая прошлый раз, когда оставался ночевать в торговом центре. Напившись и наевшись у костра, он задремал вчера на час или около того, проснулся от кошмара, увидев себя замурованным в ящике морга, и более не сомкнул глаз. Силы на полезную деятельность нашлись не сразу. Он выпил кофе с отвратительным на вкус козинаком, а когда огонь начал тощать, пошёл за новыми деревяшками. Потом посидел, набрался сил и пошёл в продуктовый за книжкой. Но на чтении какого-то пососного детектива сосредоточится так и не смог. Чтобы не сойти с ума, он вслух сказал, что книжка написана отвратительно. Чтобы сохранить достоинство в своих глазах, он не признался что завязка с подозрительными шумами в большом старом поместье показалась ему по-настоящему страшной. На этот раз тучи вернулись гуще чем прежде, и рассвет запаздывал. Он подготовил всё что мог и всё равно вылез раньше, чем надо. Однажды страсть к сумеречным прогулкам его убъёт. Сегодня не этот день. Вопреки его ожиданиям, даже разогретый и полный сил он ужасный лыжник. Ну и ладно. Без груза он всё так же плох, в чем успевает убедится когда отцепляет груз и заворачивает ко входу на Щукинскую, поглядеть как там ситуация у входа. Всё тот же зяющий чернотой проём и, насколько он мог разглядеть издали, еще больше следов, будто там рыли норы какие-то змеи. Видно глубокие провалы и нанесенную снизу грязь, постепенно расходящуюся в разные стороны и теряющуюся в снегу. Слава богам, видимые лучи расходятся не в сторону Кисы. И не в сторону его уютной высотки, куда он вскоре заглядывает забрать оставленные вещи парней. Худо-бедно он переправляет свой груз через реку и чувствует иррациональное желание никогда больше сюда не вернуться. И вообще, хватит с него логистики. Он передумал, быть сталкером такая же тоска, как и всё остальное. Только это еще и до усрачки холодно. — Не далёк тот час, когда мне станет больно ссать, — философски замечает он, пробираясь в строгино окольными путями, избегая полосок чужих следов, чуть припорошенных снегом. Это известный сталкерский недуг, наравне с ранним облысением. Все они там будут, а Рауль поди и уже. Когда они путешествовали втроём, Рауль почти не отходил в туалет, будто рептилия. Знания Кисы о рептилиях нуждаются в уточнениях, но он всё равно не откажется от своих слов. Утро проходит спокойно. Хотя глядя на мешанину следов Кисе впору и поднапрячься. Вместо этого он вытесняет всё то, на что не может повлиять из своего маленького крысиного мозга и думает о том, как заварит дошик будет счастлив, надо только продержаться до вечера. Даже если они заберут его ночью, другие сталкеры смогут найти припасенные Кисой сокровища. Хэнк будет им так горд! Стоит белый безветренный день, когда он добирается до форт-поста. В очередной раз проклиная всё перевязывает сани и прикалывает к ним плотные мешки, найденные в хозмагазине, чтобы уместить всё остальное. Оставляет на посту еды и прочей мелочевки, и все кроме одного термоодеяла. Спальники Рауля и Гены он решает скинуть в том доме у метро, где они ночевали в первый день, и где, он надеется, он успеет перночевать сегодня. Конечно, пошёл он нахуй и туда же его мечты. К вечеру на ровном месте поднимается ветер и метель, отбирая у него последний час. Чтобы успеть хоть куда-нибудь, пока видимость не станет нулевой, ему нужно сбросить груз и бегом лететь в убежище. То самое, где он пока не был, и куда они в пацанами в своё время из-за него не пошли. Киса мог бы, пожалуй, сложить вокруг себя всю кучу тормозящих его вещей и заночевать под их стенами. По крайней мере, когда он не двигается, он не привлекает внимания. Было бы славно, но приходится делать крюк и ехать к черту на мошонку. Или. Он останавливается на середине оборота, ободренный. Или он может вернуться в торговый центр. Возвращаются ли мутанты туда, где недавно получили пизды? Киса вот да. Вещи он всё равно оставляет в узком проеме между двух домов, искренне молясь небесам в целом и блядскому деду морозу в частности, чтобы его труды не разметало за ночь куда-нибудь за МКАД. ремни должны держать всё крепко, и он околевшими пальцами пристегивает замки к пожарной лестнице. Можно было бы залезть вверх и попытать счастья, но Киса почти увере, что лыжи он тут внизу точно проебет. И одно из этих зданий точно было помечено на карте красным, то ли из-за обваленной крыши, то ли ещё из-за чего. В любом случае ему хочется вернуться туда. И он, уже почти в темноте, спасенный наверное только плотной метелью, возвращается. Внутри его сразу поражает тишина. Нет ложных звуков метели с её воем и смехом, нет свиста и знаковых голосов. Никто его не зовёт. Тут всё как прежде, только сильнее несет дохлым мутантом. Интересно, прежний ли всё ещё Киса, или после пары-тройки дней в одиночестве всё же какой-то другой. Дома, со стороны будет виднее. А пока — дошик! И нормальные книжки. Его маленький отмороженный мозг зовёт его переночевать на парковке, куда будто бы никто не полезет, но он мысленно щипает себя за мозжечок и возвращается в мебельный. Там деревяшки, там их сухое кострище и там, глупый неспокойный мозг, совершенно точно не валяются незамеченные тобой в первый раз тела Рауля и Гены. И в дальнем убежище их тоже нет. С чего он вообще продолжает об этом думать? Ненадолго он отвлекается на горестные мысли о своих мерзнущих на морозе вещах и о ведущих в сторону станции нечеловеческих следах, и о пустых, открытых радиации и монстрам туннелях под Щукой, а потом снова о костре и дивном горячем дошике. А потом о теле под простынёй в тесной камере. Он разводит костёр в темноте, привыкший уже при любой возможности экономить заряд. Парни говорили, батареек обычно хватает на одну вылазку. Его собственный уже еле светит, а позаимствованный из вещей Гены постоянно съезжает с башки. Потому, только когда искры превращаются в пламя, он замечает лежащее неподалеку тело. Белую как воск щеку и слепо глядящий на него темный глаз. И кричит, насквозь прокусывая перчатку. Огонь гаснет от сквозняка, когда он вскакивает, и они с телом снова оказываются в темноте. Непослушные, липкие пальцы не слушаются его, пытаясь повернуть ползунок на фонаре, но когда он наконец освещает угол, никого похожего на Гену там нет. И в соседнем углу, и в двух других. Всего лишь кошмар наяву. Всего лишь. Дома пройдёт. Вот бы сбежать домой прямо сейчас. И не тратя время сразу под одеяло к Хэнку, чтобы держал его как мама в детстве и клялся, что Киса не один, и никогда больше не будет один. Иначе ведь жить нельзя. Он сжимает зубы. Гена был не один, даже если Кудинов и ранен. Главное, что они были рядом, а рядом с кем-то ты, скорее всего, не умрёшь. Он снова сплевывает желчь и снова решает обождать с ужином. Здесь нет иного способа почувствовать себя дома, кроме как делая что-нибудь дурацкое и совсем не полезное для выживания. И у него на это очередная ужасно длинная ночь. На второй день в серости рассветное небо, чистое и наполненное нежными красками, начинает казаться ему лишь очередным сном. Правдоподобным миражом, что пригрезился ему в особой близости к холодной смерти. Другим чудится тепло, а ему холодные цветные облака. Сегодняшний день лишен всякого намека на грезы. Сперва Киса откапывает себя из под снега, забившего вход, потом со сложной смесью тоски и ликования откладывает лыжи, не пригодные к езде по свежевыпавшим рыхлым сугробам. Снегоступы тоже не особо полезны, и идёт он медленно, удивляясь как вообще добрался вчера. Снега выпало сантиметров двадцать, и если по округе и ходили ночью черные ублюдки, то их следы Кисе не встретились. Когда он добирается до своей заначки солнце уже стоит высоко. Ему почти видно его белый диск прямо над головой, проглядывающий через пепельные облака. Сегодня они висят не так низко, как вчера. Жалко что Киса ни хрена не разбирается в прогнозах погоды. И даже в остоебенившей ему за эту бесовскую неделю логистике не разбирается — по его планам он к этому часу должен был пройти полпути к дому, а он не прошел и трети. И, не стоит забывать, что отныне пойдёт еще медленнее. По крайней мере, сегодня он снова поспал. Конечно, стоило ему закрыть глаза, как начинало казаться, что Гена и Рауль, а иногда даже Хэнк ходят вокруг и тихо переговариваются, якобы боятся его разбудить. Потом ему снилось как он падает на дерьмовый подземный этаж, а мутант не умирает, расшибившись о бетон, и не смягчает ему падение. Нет, он хватает его в свои когти и сворачивает шею. Или откусывает голову. Или, в особенном душном и неприятном сне, нарезает его на полоски своими когтями, а Киса не умирает, пока не прочувствует всю боль и гадкую липкость своей горячей крови. А потом ему кладут в тесную камеру и заливают вонючим формалином. Канистра осталась далеко в Щукинской больницы, а запах въелся ему в подкорку крепко-накрепко. — Может, ты его чувствуешь потому, что остался там? — тянет игриво девичий голос, смутно знакомый, но заранее ненавистный. Киса не оглядывается и не высматривает в пустых окнах владелицу. — Вань, поговори со мной, ты ведь не один, — голос звучит еще ближе, прямо над ухом. Он невольно вздрагивает и озирается. Вокруг никого, как оно, сука, и должно быть. Секунду ему кажется что ничего снова не двигается. Нет ветра, снег давно улегся, а его сани недолго проскользив, остановились у его ног. Всё замерло, даже Киса. А потом из под козырька здания, где он проходил только что, сваливается и вязнет в снегу сосулька. Женский голос перекликается с её звоном, смеясь, и Киса решает, что это знак. В пизду виляния. Он разведает прямой и короткий путь. И если не придёт домой к ночи, то останется сидеть на земле и умрёт, пошли они все. И Гена, и Хэнк, и Рауль, само собой. Они бросили его.

***

Киса всегда знал что он не очень-то умный, совершенно точно ни в каком смысле не сильный, не выносливый и ни капли не независимый. Он был смелым, потому что не понимал как боятся смерти, и это была его единственная положительная черта. Смелость мало чем помогла ему наверху. Его измотанного бессоницей, промерзшего насквозь умишки не хватило чтобы запомнить, сколько же дней от тут бродит, сколько ночей он ждёт и сколько бурь пережил. Не хватает чтобы отличить свои кошмары от настоящего грохота и нечеловеческих криков откуда-то из сердца бури. Его стойкости и независимости не хватило на несколько дней одиночества, чтобы хотя бы как следует изображать из себя человека. Он осознанно низводит себя до чего-то эфемерного, чтобы скоротать дни монотонных переходов и не замечать накопленную в мышцах усталость. Он почти забывает порадоваться, когда видит знакомый вход станции. Он видел его всего один раз, уходя отсюда вечность назад, и не успел напитаться теплыми чувствами. Вообразить что там, под землей, его фантазии уже не хватает. Он только смутно доволен, не обнаружив у закрытого выхода никаких следов. Оставив вещи в снежном коридоре у дверей, почувствовать себя эфемерным духом гораздо проще. Он сам не замечает, в какой момент начинает бежать, наслаждаясь кратким мигом свободы. Бежит, будто никто этим пасмурным утром не нападет из-за угла. В ботинки набивается снег, но ему плевать. Он останавливается только перед вентиляционной шахтой. Надо подать сигнал. На секунду он мешкает. Он представляет, как глубоко звук уходит под землю, как там внизу тесно и мало укрытий. Как в темноте вечно распахнуты пасти туннелей, и с каждой стороны может явится нечто. Там не бывает солнца, а значит не бывает безопасных часов, когда чудовища прячутся. И там так, так темно. Разве это не то, чего все мальчишки, все сталкеры в глубине души хотят? Выйти и не вернуться. Они с Хэнком точно хотели одно и того же, даже если никогда не произносили вслух. Хэнк. Он долго не думал о нём, и теперь мысль вгрызается в голову раскаленным ножом. Он его подвел. Он ничего не нашёл. Столько дней, что страшно сосчитать, и в итоге ничего. Вина в нём оказывается сильнее детского страха перед подземельями. И вина не заставляет его отвернуться и бежать. Он заслуживает наказания. И он стучит. Он не уверен, что получается правильно, и даже близко не помнит, какой должен был быть сигнал. Что-то конкретное? Вряд ли короткое, когда надо гарантированно привлечь внимание. И в своем точном воспроизведении морзянки он не уверен, и только надеется, что внизу не спутают с вороной его неровное: «Я всё еще здесь»