солнечный зайчик

Нельзя оставаться одному. Боря помнит это правило столько же, сколько помнит себя. Он никогда его не нарушает. Так, в его жизни двумя светлыми, теплыми пятнами намертво закрепляются два образа: сестра и мама. Одинаково золотые в окружающей тьме. Так он впервые встречает Кису. Киса помнит детство не так хорошо, как Хэнк помнит, или думает, что помнит. Киса понятия не имеет какова была их первая встреча. Боря знает, что то была одна из черных ночей, с неожиданно острыми краями ржавого света лампад. Тени на ветхих стенах наслаивались на терракотовую краску, подтёки воды и друг на друга. Было страшно, несмотря на два медных пятна. Мама разбудила его и велела подвинуться, пихая в Борино тепло нечто холодное и и отсыревшее. Киса был тощим уже тогда. На его лице тени были самыми острыми. Он злобно сверкал глазами, слишком яркими в темноте и слишком большими на худом лице. Боря тоже совсем не был им впечатлен. Всё в Ване было острым: локти, колени. Его волосы пахли чем-то спёртым и ветхим, как пахнет здесь почти всё. У него с собой было своё одеяло, тоньше и легче, и под ним его колотило, но Боря не собирался брать и делиться. Ване отдали на целую ночь (а у них всегда очень долгие ночи!) его кровать, и этого абсолютно достаточно. Ванина мама пришла за ним всего через пару часов, когда тот согрелся под чужим одеялом. Оксана принесла ему своё. От Оксаны ничего никогда не допросишься. Она не делится с Борей примерно ничем, не прикрывает ни в чём и вечно лишь шикает, и это, вообще-то, обидно. Боря жмётся к холодной стене и давит горячие слёзы от всеобщей несправедливости. Ванина мама смотрит на него неожиданно мягко. Она не размытая, как всё, что Боря видел раньше, но и совсем не как Ваня. Она выпутывает тонкое и мелкое, наверняка до сих пор холодное, и накидывает на Борю лишнее одеяло. Шёпотом просит его дальше спать, но проснувшийся Ваня начинает так громко вопить, что не спит, наверное, никто больше на станции. Ванина мама заворачивает его в свою куртку, шепчет что-то совсем уж тихо и уходит. Боря долго смотрит на дверь и думает о пятнах у неё на руках, о терракотово-красных. Потом у Бори долго нет таких ужасных ночей, но теперь он знает Ваню, и Ваня внезапно везде. На станции совсем мало детей, и они почти младше всех. Это не повод становится друзьями с чем-то настолько громким и жалким, как Ваня. Но Анжела девчонка, а Илья скучный и странный. Боря решает, что Ваня будет получше. Ванина мама не так уж добра, как можно было подумать. У неё есть огромные ножницы и она щелкает ими, пока Борина мама не смотрит, и Боря замирает и давит слёзы, пока его чуть не режут, и снова чуть не режут, и снова, и чуть не отрезают ему ухо, и чуть не выкалывают глаз, а Ваня сидит рядом и смеётся, а потом Борина мама даёт Ваниной несколько жетонов и хвалит, будто бы получилось очень красиво. Боря смотрит сквозь слёзы на остатки своих волос на полу и не понимает, что же тут такого красивого и смешного. Он думает, что хуже не будет, но потом наступает на гвоздь, и это ужасно больно, а хуже всего боль предательства. Папа ведёт его к Ваниной маме и говорит, что она поможет, а она втыкает в него иглу. И чем это лучше гвоздя!? Обычно Боря не думает о Ване, когда его не видит. Первая интересная вещь в Ване, о которой ему не удаётся забыть часами, днями, а может, и целую вечность — Ваня утверждает, что ничего не боится. И говорит, что никогда нельзя ничего бояться. И мало ли что говорит, все вокруг говорят, при том все — слишком много. Папа тоже как-то так говорит. Боря так и отвечает, а Ваня злится, потому что он злится на всё и всегда. Дома у них с мамой не находится гвоздей, и Ваня втыкает себе в руку иголку. Боря должен признать, что так обычно никто не делает. Он теперь тоже так хочет. Не прям иглу в руку, а в целом. Совсем ничего не бояться. Боря не звал Ваню на свой день рождения, потому что обычно они никого не зовут, но тот, почему-то, приходит. Он приносит ему плакат, красивый и синий. Мама рассказывает им, что там море. Оно наверху, так далеко от них, что им и не представить. Бывает теплое и холодное, всегда движется, и солёное. И невероятно, необъятно большое. В голове не укладывается ни у него, ни у Вани. В голове Бори, наверное, такая же маленькая рамка, как та, что держит море на плакате. Он вешает его на самом хорошо освещенном месте, где стена никогда не течёт. Не в середине, там лампу не поставить, там у Бори его дурацкая кровать. Он смотрит на море несколько долгих-долгих дней и ночей, всё пытается охватить своей рамкой свежее слово "необъятное". широко разводит руки и пытается обсчитать ими комнату, потом их дом, потом всю платформу. Есть очень много необъятных вещей. Станция уж точно, но мама только смеётся, и говорит что море в тысячу раз больше. Он учится считать до тысячи несколько долгих часов и сдаётся. Мысли о цифрах его удручают. Он путается и повторяется в них и обреченно сдаётся. Говоря о цифрах, он спрашивает когда у Вани будет день рождения. Ване следует пригласить его. Но Боря не вернёт ему море. День рождения Вани оказывается совсем скоро, всего две стрижки спустя. Хэнк к тому времени учится принимать их без слёз. Мама с папой не понимают, что день рождения праздник, чей бы он ни был. Они совсем не радуются, когда Боря напоминает им о том, что ему негде взять для Вани подарок. Он не совсем знает, когда именно это будет, но чем раньше начать просить, тем скорее подарок найдётся. Ваня хлопает своими слишком большими глазами, совсем сперва не радуясь, когда Боря приходит. А потом кричит, конечно, он всё время кричит, и выхватывает Борин подарок слишком резко. Сердце ёкает, когда Боря обжигается плотной бумагой, ускользающей у него из рук. Но киса разворачивает свой плакат очень аккуратно и даже дышит так, будто старается не коснутся листа дыханием. Боря приосанивается, хотя на него никто не смотрит. Он во все глаза пялится на плакат. Они вместе прикалывают его иголками у Вани над кроватью и долго любуются. Получается криво, потому что Ваня его ниже, и руки у него короче, но это не так уж и важно. На плакате неровно раскиданы звёзды. Тонкие прямые черточки соединяют их в созвездия, и это небрежность картины немного оправдывает. Иначе Хэнк бы не простил, что звезды проставлены не ровными рядами и столбиками. Небо такое и должно быть, якобы, хотя выглядит небрежно, а обычно маме не нравится ничего небрежного. Боря жалуется Ване, а Ваня веско возражает, что Боря не звезда и не небо, и нечего тут сравнивать. Он прав. Например, небо ещё больше, чем море, чем все сразу моря, а их минимум семь. И оно необъятное. А Боря объятный, как легко догадаться. Даже для Вани, с его короткими руками, задача посильная. Киса этого никогда не вспомнит, ведь память у него тоже короткая, но Хэнк точно знает — в тот день Ваня обнял его впервые.

***

Они впервые уходят со станции в день рождения Оксаны. Им, вообще-то, такого нельзя. Но мама с папой на работе весь вечер и ночь, а главное правило короткое и всеобъемлющее: нельзя оставаться одному. Оксана уходит с Геной и берёт его с собой, а Гена берёт с собой Ваню. Переход жуткий. Черный, пустой и долгий. Гена говорит, что тут шесть тысяч шестьсот двадцать пять метров. Это в полтора раза больше шагов, но считать шаги у Бори не выходит. Он слишком нервный, Ваня слишком много болтает, а чернота такая густая, что в ней тяжело дышать. Эхо голосов слишком громкое. Сводов тоннеля не видно, и Борю пугает не знать, от чего отражаются их слова. Фонарик выхватывает висящую впереди пыль и рельсы. Хороший, мощный, на все батарейки. Настоящее золото. Гена достал его, потому что бывает снаружи, и сама эта мысль наполняет Борю неясным мандражом. Они с Ваней открыто завидуют. Расспрашивают Гену о мире наверху при каждой встрече, но не сегодня. Сегодня Боря в ужасе от неизвестности. По этому тоннелю часто ходят люди, а ему всё равно неуютно. Что же будет там, наверху? Гена всего на пять лет старше них, но уже почти сталкер. Так положено — все, и Хэнк, и Киса, и даже трусишка Кудя, и даже девчонка Бабич — все без исключения дети мечтают быть сталкерами. Там воля, там простор, там небо и остатки мира. А ещё там ядовит сам воздух, ядовиты все вещи, что сталкеры приносят вниз. И оставшаяся там, в яде и холоде, жизнь отравлена и искажена. Оксана много переживает об этом. С тех пор как Гена появился и с тех пор, как он ей сказал, что скоро станет сталкером, она тихо плачет по ночам и шипит, стоит Боре неудачно повернуться. Сталкеры выходят наверх редко: там опасно, а отрава оседает на них, и проникает через них на станцию, в безопасность. Ещё реже сталкеры возвращаются. Хэнк весьма хорошо представляет себе, что такое смерть. Он видел её много раз, но... Но он не видит ничего плохого в том, чтобы однажды не вернуться. Крылатское отличается от их родного Строгино: платформа уже, народу больше, воняет сильнее. Они с Ваней теряются от обилия незнакомых лиц. Свою родную станцию они за десять лет исходили от и до — Хэнк готов поклясться, что здесь можно прожить всю жизнь с закрытыми глазами. Знание об этом вызывает в нём ревущую тоску. Да, Хэнк хочет быть сталкером. До их тайной вылазки в Крылатское самое близкое к свободе, что Хэнк видел — замурованный выход со станции. Там, за несколькими слоями защиты, отравленная свобода. И мутанты, но с мутантами он обязательно справится: папа уже учит их стрелять и обращаться с тихим холодным оружием. Незнакомые люди смущают его чуть больше — чего хотят мутанты всегда ясно. А все эти незнакомые, нечитаемые лица, вводят его в ступор. На местном КПП слишком много народу, все сплошь небритые мрачные мужики, чьё присутствие подавляет и душит. Гена расплачивается за проход и щерится в каждое неприятное лицо. А Оксана тянет Хэнка за руку, Кису за шиворот, и они выходят из одной толпы в новую. Здесь контингент поприятней. Вместо охранников станции, тут местный мирняк и даже дети. Верховодит толпой какой-то активный и добродушного вида мужичок. Все кучкуются и усаживаются кто поодаль на хлипкие стулья, кто ближе, прямо на пол, лицом к стене. Странно, но ладно. Он доверчиво следует за всеми, замыкая цепочку. Гена лавирует в толпе, находя для них место почти в середине. Стульев они с собой не принесли, потому что не идиоты, и усаживаются на холодный пол. Ну, они с Ваней на пол, а Оксанка на Генину куртку. Ваня звонко цокает и снимает свою, расстилая для них двоих. Хэнк цокает громче, из принципа, и расстёгивает свою. Они весьма недовольно жмутся друг к другу, укрываясь его дырявым пуховиком. По крайней мере термосом с чаем его добрая сестра и Ванин добрый друг решают с ними поделится. Гомон в толпе постепенно стихает, и мужичок снова берёт слово: — Вижу много новых лиц, поэтому давайте быстро обозначим правила, — бойко начинает он, — Во время сеанса мы молчим, перед лицом ни у кого не встаём, по возможности не кашляем. Курить можно, только осторожно, с горючим не борщим, все вопросы в конце сеанса. В конце встаём без толкучки, аплодируем мне за работу и переходим с желающими к вежливому, умному обсуждению. Непонятливых оперативно проводим на выход и валюту не вернём. Кто понял — хлопаем. Хэнк ничего не понял, и он готов спорить, что Ваня тем более, но они опасливо хлопают вместе со всеми. Мужик оглядывает ряды, кивает сам себе и отходит к стене, гася не слишком эффективный светильник. В толпе и мраке Хэнку мигом неуютно. Он жмётся ближе к Ване, пока Ваня снова вертится, высматривая кого-то. Наконец, свет снова включается. Откуда-то из-за их спин начинает бить луч света, белым листом ложась на стену. Справа и слева исходит шум, как от сбоящего радио, быстро сменяясь тишиной, а белый цвет на стене сменяется темно-синим. Хэнк шокировано открывает рот при виде движения. По синему фону движутся пузырьки: фиолетовые, серые, красные. Они плавно, мягко и совсем как настоящие парят, отскакивая друг от друга и от нарисованных светом стен, каждый раз при столкновении меняя оттенок. Хэнк прежде видел фокусы, но никогда не такие. Выглядит как настоящее волшебство. Затем магия заканчивается и становится снова темно. Это что, всё? И это стоило два жетона? Но Хэнк, проглатывая разочарование, начинает осторожно хлопать, соблюдая правила. Киса рядом вздрагивает, выходя из оцепенения, а Оксанка хватает его за руки. Шикает, хотя Хэнк уже понял свою ошибку. Больше никто не хлопает. Разве тот дядька не сказал всем, что нужно в конце?.. Экран зажигается надписью. Хэнк не узнаёт половину букв, но голос откуда-то справа услужливо ему подсказывает: Нью Лайн Синема представляет. О, так будет что-то ещё? Даже круче пузырьков!? Властелин Колец: Возвращение короля. Да, звучит немного покруче. Больше трёх часов пролетают как миг. Люди кругом ерзают, шепчутся и шуршат, а они с Ваней сидят едва дыша. Ванина куртка теряется, когда они синхронно подаются ближе к свету, но Хэнк не чувствует холода. Он чувствует лишь легкое раздражение от шороха, когда Оксана поднимается с колен Гены и пытается закутать их обратно. Всё это совершенно неважно, как не может быть тень важнее чем вещь, что её отбрасывает. Они — тень. И вся их жизнь, весь их мир, всё их мнимое спасение — тень, оставшаяся после старого мира. И видя настолько яркий фрагмент прошлого, невыносимо больно возвращаться в настоящее. Спасает только отраженная в чужих глазах мысль о будущем. В ту ночь всё меняется. Хэнку отныне нужно стать сталкером. Он должен попасть в тот мир, наверху, где создавали такие вещи. Где было ясное небо, зеленые поля, горы и целая куча фильмов. Гена говорит, что до войны их наснимали так много, что никто не считал. Хэнк бы это исправил. Пока люди вокруг обсуждают просмотренный фильм, они с Ваней переглядываются и клянутся найти и посмотрят их все. А особенно первые две части Властелина Колец. Они ничего не поняли, но в религиозном восторге. И они Должны попасть наверх и узнать, с чего всё началось. И конечно, они с Ваней обязаны сделать это вместе. Наверху холодно и опасно, а значит, нужно прикрывать друг друга. Но даже это не главное — дело в том, что Хэнк ни разу в жизни не чувствовал себя счастливым сам по себе. Он знает, что так не умеет. Ему нужен кто-нибудь рядом. Ваня сойдёт. — Никогда нельзя оставаться одному, — понятливо шепчет Ваня, и они скрепляют клятву рукопожатием. Между ними и свободой только несколько мучительных лет на подготовку. И возвращение на свою станцию к родителям, да. Пока самое сложное. Следующую неделю Гена избегает их отца и светит фингалом, а Оксана не выходит из дома. Им с Ваней не до сих. Им обоим больно сидеть, и до слёз обидно не посмотреть следующее кино. Мужик скоро уйдёт из Крылатского и заберёт с собой Возращение короля, Сорвиголову и Пиратов (!) Карибского (?) МОРЯ (!!!). А быть может, папа их снова накажет, и тогда они умрут и вовсе никогда не узнают, с чего начался Властелин Колец. Как папа не понимает!? Кому нужны жетоны, кому нужно быть в безопасности, если нельзя хотя бы одним глазком заглянуть в настоящий мир. Туда, где стоило жить. Папа там был. Видел всё: звезды, моря, поля и кино. Всё, что было задолго до них. До войны. А они с Ваней зачем-то родились после. В чёрном мире пустых, но вместе с тем тесных туннелей. Им выпало время когда наверху не космос. Там остатки Москвы, холод и смерть. Хэнк возьмёт что сможет. Наверху, говорят, вечно идёт снег. И снег белый. Всё, что не чёрный — его любимый цвет.

***

Могила. На могиле эпитафия:

«Я умер, но бессмертна мафия»

С годами и море и небо у них пожелтело. Зато теперь висят рядом, на их общей стенке. Прошлая комната Бори теперь отдана маме, а они с Оксаной тут только гости. Тихие свидетели тающего времени. Оно неумолимо течёт и осыпается со стен, обнажая серый гранит. Раньше тут было повеселее. Мама кашляет особенно сильно и просыпается. Хэнк замечает слабый блеск её глаз, стеклянных от болезни и включает лампу. — Привет, — шепчет он, — Встаёшь? Она откашливается и кивает, не спеша говорить. Бывает, горло слишком сдавливает, бывает и просто нет сил. Плевать — одного другого не лучше. Конечно, встать — это громкое слово. Она тяжело садится, опираясь на железное изголовье. Хэнк придерживает её, подбирая подушку. Ещё немного влажная после ночи. Их утренние ритуалы проходят в неизменном молчании. Он помогает ей держать чашку, кормит с ложки и тихо рассказывает свежие новости. Только новости у них нынче и свежие. Аж язык вяжут, как неспелые шампиньоны. Сталкеры, ушедшие к крокусу не вернулись. Бабич всё так же за главного. С едой до сих пор напряженка, и ему сказал Киса, которому сказала Лариса, которая слышала как об этом говорили главный медик и Бабич, что беженцев с Крылатского подумывают прогнать. Из хорошего? Ну, Хэнк теперь главный механик. Дай бог чтобы временно. У него есть дела поважнее, чем сторожить генератор тут, внизу. Эту ремарку он разумно оставляет при себе. Мама не хочет, чтобы он уходил. В повисшей тишине звякает миска, отставленная на дальний столик. Оксанка помоет, когда придёт. Хэнк неловко складывает руки на коленях теперь, когда ему нечего делать. Это всегда момент когда стоит спросить, хочет ли она чего-нибудь ещё. И он всегда страшится ответа. Мама пальцами распутывает колтуны в сбитой за ночь косе. Её глаза стекленеют, а лицо застывает в выражении тоски. Догадалась, о чём он думает? Но мама его удивляет. — А ты знаешь, какой сегодня день? — спрашивает она бесцветно. Хэнк теряется на мгновение и пугается чего-то неясного. Конечно, ей тяжело ориентироваться сейчас, когда она столько спит и никуда не выходит. Ничего страшного, что она забывает. Это ничего не значит. — Седьмое октября, — отчитывается он, стряхивая напряжение. — Нет, я знаю. Я имею ввиду знаешь, какая сегодня дата? Хэнк неуверенно качает головой. В метро маловато праздников. Даже у них с Кисой, нашедших в своем новом жилище православный календарь за две тысячи третий. — Ровно двадцать лет с конца войны. Он смотрит на свои сложенные руки, усыпанные мурашками. Конец войны должен означать что-нибудь хорошее. Но не в их случае. В тот день закончилось всё. Для мамы, для папы, для его нерожденного старшего брата или сестры. Он никогда не говорил с родителями об этом. Истории о мире до их рождения всегда были наполнены светом и вольным ветром. Тоской по комфорту, который они не умели ценить. Эту часть истории Хэнк слышал только от Оксаны и малодушно радовался, что с ним не велись такие разговоры. Хэнк и сейчас молчит, не понимая, какого ответа она ждёт. — Тогда говорили, что нужно подождать максимум год. Через месяц можно выходить, а зима кончится максимум через десять. Что нас эвакуируют люди с других территорий, где всё прошло легче. Что много кого не задело. А потом сроки затянулись. А потом перестали хоть что-нибудь говорить. Так и молчат. Про мутантов наверху, наверное, и вовсе ничего не говорили. — Там, наверху, уже вроде теплее. Солнце бывает видно. Фон совсем слабый, — бормочет он, лишь бы что-то сказать, — Может скоро и ты... Солнце посмотришь. Погреешься. Голос подводит его под конец. Её неожиданно проворная рука, хватающая его взмокрышие пальцы добивает окончательно. — Мам... — Не надо, — прерывает она, — Засиделся ты у меня. Книжку принёс? Да, он принёс. Быстро расправляет руки, справляясь с эмоциями, и тянется к сумке. — Ты такую точно ещё не читала, — хвастается он, — выменял у одного типа из Крылатского. Он с собой умудрился целых пять притащить! В основном духота и древность, но вот у этой название прикольное. Пиковая дама. И картинки даже есть. Мама одаривает его нежной улыбкой, принимая тонкую книжку. — Спасибо, родной. Нормальные они? Эти, с Крылатского. Я что-то странное слышала... Боря поспешно качает головой. Ей нечего думать про эти странные сплетни. Дурость есть дурость. Ему и от Кисы такого хватает. — Всё хорошо, честно. Мы все друг за другом присматриваем. Она не верит ему, как всегда. Но как всегда отпускает. Теряет силы сжимать его руку и горбится, сползая ниже в кровати. — Иди, Борь, засиделся ты у меня. Всю ночь ведь не спал. Он привычно наклоняется к ней, поправляя одеяло. Ставит воду поближе и мнётся за дверью с минуту, решая, точно ли он ничего не забыл. За дверью комнаты уже просыпается станция. Скопилась небольшая очередь в душевые, у палаток бродят сонные люди. Хэнк узнаёт Егора, курящего у края платформы. Через весь зал Хэнк морщится от фантомного запаха. И как они курят эти мерзкие самокрутки? От отца он слышал истории о настоящих сигаретах. Заводских, со вкусами и кнопками, чем бы оно не было. говорят, их все выгребли ещё в начале войны. Раньше они с Кисой воображали, что первым делом найдут их целый ларёк, покурят сами, принесут в метро и разбогатеют в первую же вылазку. Сейчас у него есть длинный список лекарств и выжженная на подкорке карта аптек, которая ему всё равно не поможет. Всё, что было отмечено на карте, уже облажено вдоль и поперёк. Им не светит лёгкая прогулка. Им туда, откуда ни одна группа пока не вернулась. Киса, понятное дело, от перспектив в полном восторге. Налетает на него откуда-то справа, быстрый, как выстрел, и вешается на шею. Хэнк под его весом едва не падает, но списывает шаткость коленей на недосып. — Знаешь, какой сегодня день? — искренне любопытно спрашивает Киса, бодрый и звенящий. Обычный. Промозглый, нервный и суетной. Какими были целых двадцать лет до этого. — День, когда ты приготовишь мне завтрак? — вяло пробует Боря. Киса почти вибрирует от сдерживаемого восторга. Тут дело явно не в каше. Хэнк семенит к нужной двери, к своей прекрасной кровати, вопреки висящему на нём мертвым грузом телу. Ему плевать. Он пол ночи баюкал генератор, а всё утро сидел с мамой. Пусть разбудят его, когда снова погаснет свет. Или Киса снизойдёт до обеда. — Да хватит, ты знаешь! — лукаво говорит Киса, играя со шнурком на его зипке, — Сегодня они выберут новых сталкеров! — Кис, отва... — на них странно косятся проходящие мимо дружинники во главе с Бабичем, и Хэнк предпринимает неискреннюю попытку смахнуть с себя теплое тело, — Ли. С чего ты взял? — Собрание, — говорит Киса, придавая вес словам, — Сегодня Бабич официально назначит себя новым смотрящим, а кого-то из пацанов новыми сталкерами вместо пропавших! Нас! В его голосе нет ничего кроме предвкушения. Ни тени скорби по тем, чьё место они займут. Хэнк изо всех сил ищет её в себе и не находит. — Это необязательно будем мы, — бормочет он, только чтобы немного поспорить с Кисой. — А кто ещё? Кудя-Хуюдя? Гена чуть ли не последний кто остался на опыте, он нас порекомендовал! Хэнк плавится под чужой уверенностью. — Но я нужен внизу, — почти кокетливо возражает он. Киса дует ему в ухо, исчерпав аргументы. И проворно отскакивает, но успевает получить лося по лбу. — Да кому ты нужен. Пошли чая попьём и на треню. — Я вообще-то с четырёх ночи не спал, — тянет Хэнк, не теряя возможности его разжалобить. Он у мамы поел, но это не значит, что Кисе можно отлынивать от своих соседских обязанностей. — Ты хочешь спать? — спрашивает Киса искренне удивленный. Смотрит на него своими пустыми карими стеклышками, словно впервые слышит о таком редком недуге. Хэнк прислушивается к внутренним ощущениям: немного нервной дрожи, осколок печали, страх и предвкушение. — Нет, не хочу, — признаётся он, сдаваясь. Он не уснёт, пока его не назначат в рейд. К десяти утра все собираются у поезда. Хэнк украдкой рассматривает чужаков в толпе из знакомых лиц. Родители Егора, такие же тихие и странные, как он сам. Антон, что принёс с собой большую аптечку и несколько медицинских книг. И противная швабка Ритка, что пристаёт к нему при каждой возможности. Вот и сейчас она лавирует в толпе, двигаясь в их сторону. Киса безошибочно считывает его вздох. — Ритулик? — спрашивает он, не оборачиваясь, — Пошли к сектантам встанем, она их боится. Хэнк тоже от них не в восторге. Но Киса уже тащит его на буксире к одной из колонн, где болтаются беженцы. Если к этим крипам уместно применить данное слово. Стоят, словно по палке проглотили и даже не перешептываются. Но Киса не теряет надежды подслушать. Его увлечение странными гостями такое же выпуклое, как интерес шаболды Ритки. Хэнку челюсть щемит от позора, когда при их, по Кисиному мнению, ненавязчивом и непринужденном приближении, все трое странных людей им кивают. Глядя в упор на Кису. В рейде с таким ниндзя будет необычайно спокойно. Бабич выходит из головного вагона в сопровождении пары особенно неприятных дружинников в парных кожанках, Бориного отца, старшего и среднего Кудиновых и нехарактерно загруженного Генки. Он сразу ныряет в толпу, где Хэнк замечает знакомую копну золотистых кудрей. Он мысленно замеряет шаги между сестрой, Генкой и Бабичем. Три-четыре. А эти уже сплетничают, по Гениному обычаю едва понижая голос. Ещё один талантливейший сталкер. Если и есть наверху бог, то бережёт он только Зуева и Кудина, каким-то чудом выживающих наверху целых шесть лет. Пока Хэнк планирует, как в первом же рейде возьмёт на себя лидерскую роль в команде, Киса заводит с "ебанутыми сектантами, меня мурашит с них" светскую беседу. — Вы как, освоились? Нравится у нас? — доброжелательно интересуется Киса, несомненно преисполненный желанием помочь. — Здесь замечательные люди, — говорит самый старший и высокий из них, — Самоотверженные и щедрые. Мы надеемся отплатить за вашу поддержу. — Конечно, о чём разговор, — вдохновляется Киса, — Всегда приятно увидеть новое лицо! Моя мама сказала, вы помогаете ей в больнице? У нас теперь так много врачей. — Мы так, любители и энтузиасты, — отзывается мужик, не переставая на них смотреть. Он что-то замышляет. И подозревает. Хэнку хочется дать Кисе леща и оттащить. Вон его мама как раз стоит, шёл бы хоть поздоровался! — Но мы стараемся быть на подхвате всегда, когда понадобимся. Если что-то будет нужно, обязательно обращайтесь. Я сам по образованию химик, успел защитить кандидатскую ещё до войны. Я буду рад новым ученикам. Не всё ведь вам молодым бегать и помирать. Его старые ученики тоже зыркают в их сторону. На химиков не похожи. Оба кабанчики, явно не голодающие в своем Крылатском. И при том с изможденными лицами и безумно блестящими глазами. Слава богу, внимание перетягивает Бабич, гаркающий приветствие. Они с Кисой тотчас забывают про сектантов. Оба приосаниваются, оба замечают чужую грудь колесом и невольно хихикают. Разбежались, так прям сразу их позовут и под всеобщие аплодисменты назначат в рейд. Сперва надо послушать долгую и нудную сводку событий, суть которой сводится к одному простому факту: они в жопе. Отрезаны от большого метро после потери Крылатского, рейд по поверхности кончился нападением, и они лишены самых опытных сталкеров и начальника станции в том числе. И главного механика, да. Хэнк раздраженно поднимает взгляд на одну из мигающих ламп. Благо хоть этим есть кому заняться. Со вкручиванием лампочки и обезьяна справится. Вроде как. Хэнк точно не помнит, что именно такое обезьяна. Голосование за нового смотрящего за станцией сопровождается обреченными хлопками. Они с Кисой хлопают на случай, если Бабич на них посмотрит. — Ну давай, — сквозь зубы цедит Киса так, чтобы слышал только Хэнк. Хэнк мелко кивает. Да, давай уже. Еда кончается, лекарств почти нет, деталям генератора нужна замена. Скажи это. Нужны добровольцы в новую вылазку. В группу не хватает минимум двух человек взамен погибших. Скажи. — Мы потеряли людей, — мрачно говорит Бабич выждав паузу после скупых поздравлений, — И мы приняли новых людей. И нам нужно работать вместе, чтобы больше никого не потерять. Чтобы не потерять наш дом. Речь как по бумажке. Кудинов писал. Или жена. Он собирается сказать Кисе, но натыкается на взгляд одного из "химиков" и затыкается. К черту, всё дома. — Мы больше не можем позволить себе ходить наверху большими группами. Наша главная цель как всегда — сделать дело быстро и тихо. Мне нужны люди здесь, больше людей. У нас теперь с двух сторон занятые зверьми туннели. Наши гости принесли с собой оружие, но вы должны взять его в руки и быть готовы к нападению. Кто готов!? Он повышает голос, и толпа отзывается. Они с Кисой переглядываются в сомнениях. Они хотят, чтобы им выдали побольше оружия, разумеется. Но они не хотят остаться охранять туннели в такое время. Слава богу, желающих много. Слава богу, им велят подойти в арсенал после собрания, и они движутся к следующему вопросу. Талоны на еду, сбои генератора, ржавая вода, жуткие завывания со стороны Крылатской по ночам, бла-бла-бла. Хэнк думает сам заговорить на тему рейда, но пока набирается смелости вклиниться, голос подаёт Гена. — Так с рейдом чё? Кого берём? Хэнк смотрит на него сквозь толпу и хочет выразить всю признательность, но обжигается о взгляд Оксаны. Ещё одна желающая закатать его в банку и оставить мариноваться на станции. Она не омрачает его триумфа, когда он слышит заветные слова: — Есть добровольцы? Они с Кисой задирают руки так резко, что у Хэнка трескается футболка. Не должно быть так удивительно, что других желающих нет. Он не смотрит на Оксану и на отца, но чувствует тяжесть их взглядов. Толпа затихает, и в гулкой тишине, отраженной от сводов станции, голос Бабича пробирает его до костей. — Принято. Кислов, после обеда подойди ко мне в кабинет на собрание со всеми. Поздравим новобранца! Все неохотно хлопают, но в этом шуме он слышит только эхо последних слов. Почему он сказал?.. — А как же... — начинает Киса. — А меня не берут? — перебивает всех Хэнк. Он знает ответ, прежде чем услышит. Нет. Нет. Нужен здесь, на генераторе. Надо починить водонагреватель. Надо присматривать за больной матерью. Помогать отцу с охраной периметра. Не оставлять сестру одну, если с Геной наверху что-то случится. Да пошли они все. День до обеда проносится как в тумане. Он не слышит Кису, не слышит Гену, отца и Оксану. Ему плевать. Что они знают о том, каково ему сейчас? Свет померк. Новых людей у них не намечается, значит, он тут навсегда. Обедает он с мамой, не говоря ей ни слова. Она рассказывает ему про новую книжку и слишком бдительно спрашивает, как там дела у Вани. Впервые за последние шесть лет, Боря не знает. Он должен быть счастлив и горд, что его старания приняли. Он должен быть напуган. Зол, что Хэнка с ним не будет. И на стену лезть от ответственности. Он ведь полезет, дурак, в залупу, лишь бы добыть заместо Хэнка нужные лекарства. Он знает список наизусть. И он глупый, порывистый и самонадеянный. Его нельзя, нельзя отпускать одного. Хэнк срывается с обеда пораньше и идёт искать Кису. Тот находится у своей матери, почему-то в компании Бориного отца. Только прессинга и манипуляций чувством вины ему сейчас не хватало. Хэнк сообщает о себе громким стуком. Подслушивать незачем — Кислов сам расскажет. — У нас сегодня пострижный день? — хмурится он на отца. Многовато дат для одного дня. — Мы обсуждаем с Ваней правила безопасности. О, значит его стопроцентно берут. Какое облегчение. — Гоняют меня по знанию материала, — жалуется Киса, показывая свою ногу с наложенным жгутом, — Я это сниму кстати. Вроде всё правильно, крови нет... Хэнк фыркает. — Всё решено окончательно? Когда выход? Киса жмёт плечами, возясь со жгутом, а Лариса занята тем, что наводит Хэнку чай и спихивает сына со стула. Хэнк не видит причин не занять его место. — Прежде чем выпускать его, надо проверить, что он не балласт, — отвечает отец. Интересно как проверить, не выводя его наружу? — Я не, — вворачивает Киса. — Ты об этом не переживай, Борь, у нас и тут проблем хватает. В горле встаёт ком. Хочется возразить, как в детстве топнуть ножкой и выпросить желаемое. Взросление отстой. Вся эта пафосная политика "станция — единый механизм, где каждый выживает за счёт других и должен делать всё, для выживания других. Быть на своём месте, быть нужным." Хэнк взрослый и должен делать так, как другим будет лучше. А другие решили, что ему будет лучше здесь. Ковыряться в платах и спать на КПП в свою смену. А Киса вернётся и принесёт ему немного радиоактивного снега под курткой. Девственно белого, но в свете их ламп и костров, он покажется рыжим. Киса уходит после обеда, как и положено. Хэнк думает о паре часов сна, но выбирает пойти поколупаться в водонагревателе. Он всё ещё там, когда Киса возвращается. Садится на пол и косится на него. — Я просил тебя взять. — Чё сказали? — Что если я педик и мне надо держаться за ручки со своим парнем в рейде, то могу не идти. Швеёй могу быть. Хэнк подавляет дрожащий вздох. Конечно, а что ещё они могли сказать? Уроды. — Ты сказал, что пойдёшь без меня? — Сказал, — мычит Киса, сутулясь. — И правильно. Только не сдохни там в первый же рейд, лады? Не геройствуй, не лезь в пекло. Делай, что говорят. — Есть, сэр, — хмыкает Киса. Минуту они молчат. Киса трет лицо, а Хэнк создаёт видимость работы: закручивает и выкручивает один саморез. — Тебе помочь там? — Помоги, — буркает Хэнк, по большей части недовольный, что теперь ему придётся вернуться к реальной работе. Киса легко поднимается и залезает к нему на стремянку. Лицом к лицу, на расстоянии вдоха. От Кисы пахнет костром и зеленым чаем. От Хэнка всем тем же, и капелькой хлорки. Киса не извиняется. Да ему и не за что. Хэнк не смеет ни о чём просить. Жизнь как всегда оказалась сильнее них, и ничего с этим не поделать. Только принять свои роли и верить в хороший финал. Фатализм одно из первых умных слов, что Хэнк выучил. Но так и не полюбил. Следующую пару дней Киса ходит по струнке, и как струна напряженный. Не может уснуть, с небывалым аппетитом ест грибную похлебку и, Хэнк видел, пусть не придуривается, отжимается в их комнате, когда Хэнк уходит. Киса почти сталкер, а это всегда значит почти труп, и значит почти взрослый. Соответственно, в пубертате. Хэнк издевается над ним, сочувственно хлопая по плечам и козыряя умным словом. Киса угрожает плюнуть ему в еду, но вроде попускается ненадолго. Хэнк не может сказать о себе того же. Грызущее чувство жизни, проходящей мимо, не отпускает его ни днём ни ночью. Занятые личными переменами они не упускают, как на станции меняются порядки. Бабич не инженер и не философ, как Воронов. И его видение спасения станции отличается. Киса каждый день приносит сплетни о планах на контакты с большим метро. Хэнк каждый день ловит на себе взгляды химика и его учеников. Его мама каждый день всё слабее. И, наконец, наступает день, когда Киса его покидает. Утром одиннадцатого октября Хэнк просыпается и видит Кису сидящим на кровати и пялящим в стену. На море и звёзды. Хэнк собирает его в рейд, как мамка, поправляя воротник и проверяя карманы. Киса готов. Хэнку по-детски хочется, чтобы он не. Пусть останется здесь, в черном замкнутом фатуме. И умрёт вместе с Хэнком от голода. Хэнк провожает его вместе со всеми. Держит под руки Оксану с Ларисой, справа и слева, и старается чувствовать себя их защитником, а не слабой нервной девкой. Ничем их не лучше. Оксана целует Гену в обе щеки и в губы. Лариса сжимает Кису, тонкого даже в теплой куртке и защите. Хэнк жмёт им обоим руку и хлопает по спине. — Я вернусь, — тихо обещает Киса, глядя ему в глаза. Хэнк рад, что его не пришлось просить. Пусть только не соврёт. — Если долго не будет, я схаваю твои шпроты. И пойду искать. — Быстро вернусь, — голос Вани чуть крепнет, — И я принесу всё, что нужно. Не ебнись тут один. Но и новых друзей не заводи. Пока не подтвердят, что я умер. Если подтвердят, то пусть принесут мой череп, повесь на изголовье и разговаривай с ним. — Это точно последнее, что ты мне хочешь сказать? — закатывает глаза Хэнк. Остальные уже пятятся к выходу. Киса выглядит задумчивым пугающее мгновение. — М-м-м если я умру и девки на тебя так и не найдётся, можешь дрочить на мои вещи, я не буду с того света считать это стремным. Иногда Хэнк жалеет, что у него есть уши. И подвижная нижняя челюсть. Он сжимает зубы, ежась от брезгливости. — Я тебя ненавижу. — Это точно последнее, что ты хочешь мне сказать? — улыбается Киса. — Да. Рауль подзывает его к остальной группе, и Киса отворачивается. Скользит пальцами в перчатках по руке матери и не оглядывается. Хэнк смотрит ему в спину не отрываясь. Там, за дверьми, только темный коридор и лестница вверх, с загерметизированным выходом. Как не вглядывайся, ни намека на поверхность. Но он все равно смотрит с неясной надеждой. И прежде чем Киса скроется за тяжелыми воротами, так и не оглянувшись, Хэнку мерещится теплое прикосновение ветра и солнечный зайчик в кишечнике шахты.