солнечный зайчик

Мир им совсем не обрадовался. Первое, что встречает Кису за герметичными дверьми — холод. Ему, привычному к неизменному сухому и прохладному сквозняку тоннелей моментально становится дурно с непривычки. Мороз заползает под его костюм и два комплекта теплых вещей, посылая мурашки. А стоит оторваться от надежной стены убежища, начинают мерещится липкие взгляды на спине и загривке. От паранойи не помогает кромешный мрак. Кудинов и Гена спокойно продвигаются вперед, не включая фонари. Киса недовольно шлепает за ними на звук шагов. Эти-то двое могут себе позволить экономить заряд фонариков, выучили тут все за время вылазок, а Киса, как дебил, чуть не наворачивается, запнувшись о ступеньку. Потом чуть не ловит лбом тяжелую дверь, о закрытии которой его никто не подумал предупредить, прежде чем закрывать. Он гонит от себя внутреннее ворчание. Он не ребенок, чтобы его вели за руку, и не девчонка, чтобы ему держали двери. Он сталкер. Он научится. Поднимаются молча. Парни молчат, и Киса не решается даже вдохнуть морозный воздух поглубже. Даже если взгляды из темноты ему чудятся, это не значит, что нечего бояться тут, наверху. Здесь много сущностей, которых лучше не тревожить. Киса чуть не врезается в замершую перед ним спину Кудинова, когда старшие останавливаются. Ступени кончились, и Киса догадался притормозить, хотя ничего в окружающей темени не намекало на выход. Тем не менее, парни наощупь открывают очередные двери — Киса слышит характерный железный звук. Противный и слишком громкий. Мурашки становятся почти болезненными, но он скользит за субтильную даже в костюме спину и находит холодную ручку. С его помощью дверь поддаётся, и Гена пробирается вперед. На миг у Кисы екает сердце со страху — он явственно осознает улицу за дверью. Оттуда морозный сквозняк, там мутанты и смерть, а теперь там Гена. Спиной к ужасу. Заняты руки, чтобы придержать выход открытым для них. Страх отпускает столь же быстро, как и нахлынул. Сразу как Киса последним проходит, и за ним негромко скрипит промерзшая дверь. Под его ногами скрипит снег. Он на улице. Но почему тут настолько темно? Парни идут вперед, не задаваясь подобным вопросом. Киса пытается было с ними поравняться, но натыкается на твердую стену. Они оказались в низком и узком туннеле, где едва проходят двое. Киса недовольно плетется следом, чувствуя себя покинутым всеми ребенком. Но долго их путь не длится: впереди брезжит слабый сероватый свет. В его бледной кайме он начинает различать силуэты перед собой и только тогда замечает, что в руках Гены появилась лопата. Должно быть, он схватил её где-то в прошлом зале. Киса больше не будет звать туннелями такие просторные, уютные места. Кудин и Гена снова тормозят, и Киса покорно застывает за их спинами. Тишина вдруг становится оглушительной, кажется, никто больше не дышит. А затем, пацаны переглядываются, обмениваются еле различимыми кивками, и Гена поднимает лопату. Звук ломающегося снега кажется ему оглушительным. Сердце снова чуть не выпрыгивает через горло, но страх забивается под лавиной новых ощущений. Киса никогда не чувствовал такого вкусного, свежего воздуха. Никогда не видел настолько чистый белый цвет. Да что там, он и снег раньше не видел! Только сейчас догадался, что тоннель, в котором они стоят, это маленькая норка, прорытая в гигантском сугробе. Скрепленный морозом снег на сводах слабо поблескивает в свете неба, осколки которого все лучше видно с каждым ударом лопаты. Корка у выхода, кажется, не такая большая, и все же они оказываются почти по колено в осыпавшемся снеге. Киса подбирает тонкий и острый скол корки и разламывает его в руках. Афигеть, снег. Даже через перчатки в нём есть что-то особенное. Ну, помимо радиационного фона. Проделав небольшую дыру, Гена отступает назад, пропуская Кудина. Тот, не мешкая, просовывается наружу и, крутанувшись, явно осматриваясь, вылезает целиком, расширяя дыру своим рюкзаком. С потолка к их ногам сыпется свежий снег. Киса снова вроде как в ужасе. Теперь то не короткая яркая вспышка, а растянутая в вечность тревога. Мурашки проникают куда-то в пищевод и тревожно там носятся, вызывая легкую тошноту. Руки дрожат, мешая ему как следует упереться в сугроб, а когда он таки подтягивается и вылезает, то делает это с зажмуренными глазами. — Ты че не переобулся, дебич? — нарушает молчание Гена, когда Киса усаживается жопой на снег, и вынимает ноги. Потому что ему никто не сказал, сварливо думает Киса, но вместо жалоб снимает снегоступы с пояса и быстро подвязывает их к ботинкам. Приходится открыть глаза, и на том, перейдя рубеж трех невыносимо долгих минут, вечность кончается. Он остается один на один с бескрайними снежными полями, бескрайним серым небом и без тени страха. Он наверху. Он сталкер. Он осматривается. На белом поле перекатываются дюны свежего, не схватившегося снега между серых заметенных многоэтажек. Он узнаёт очертания с карты. Под пустошью — дорога, впереди шпиль церкви и дальние очертания круглой тцшки. Безрадостный вид тем ни менее наполняет его восторгом. Всё настоящее, все вживую, всё похоже на старые фото, но всё же другое. Особенное. Это ведь не журналы, чудом не попавшие в растопку, это его дом. Постаравшись, он может угадать, где под землей их с мамой дом, а где арсенал, и где их новая комната с Хэнком. И где-то там Хэнк. Но времени нет. Он поднимается и семенит следом за пацанами в ближайшее укрытие. Оно не очень-то близко, если мнение Кисы кого-то интересует, и на середине он прекращает заметать следы. Наверное, мутанты по ним не ходят. Укрытие представляет из себя пустую квартиру, с окном, прикрытым куском картона. Он не чувствует здесь ни капли безопасности, только ловушку. Тем не менее, здесь безумно любопытно. Он тут же хватается за обрез и идёт проверить комнаты. Входная представляет из себя мало интересного — пустая, сырая, чуть заметенная снегом, с кучей дворовой утвари в углу, куда Гена пристраивает и лопату. Дальше — больше: подранные обои заменены ядовито яркой росписью из баллона, на бывшей кухне осталась только висящая в пустоте раковина с куском шланга, шкаф, закрывающий окно и подпирающий его диван. Комната в полумраке, но Киса слишком легко распознаёт тайник. Под диваном слишком широкий зазор в полу. Интересно, что там? — Кис, ты поссать пошёл? — окликает его Гена из другой части квартиры. Киса немедленно идёт на голос. — Нет. — Зря. Лучше сейчас сходи, — боже, как мамка. Они с Раулем осматриваются в том, что некогда было ванной. Под душем тоже есть тайничок, в котором и копошится Гена. Рауль подходит и подпихивает Кису глубже в комнату. Разве кто-то не должен быть часовым? Киса бросает на него не довольный взгляд и получает зеркальный в ответ. — Они забрали все патроны, еду не тронули. Ты везде посмотрел? — и снова смотрит на него, будто Кисе кто-нибудь объяснял, где тут лежат патроны, где еда, а где раздают такие кислые ебальники. — Диван не двигал, — вежливо говорит Киса, оставляя свои претензии при себе. У Гены в тайнике какие-то сверла и гайки, молоток с гвоздями, упакованный в целлофан журнал с порнушкой, и такой же, аккуратно упакованный с гейской порнухой. Киса невольно заливается краской. Сиськи он видел, и даже настоящие, а не глянцевые, а вот мужиков в фуражках и с голым членом как-то не довелось. Ему нужно задать тут много вопросов. Но они с Хэнком разработали тактику молчать и внимательно смотреть. Ну, не именно на члены, а в целом, конечно. Гена заканчивает перебирать мелкие железяки и поднимается. Что ему могло быть тут нужно Киса не знает, но лично он не отказался бы зацепить вон ту отвертку. Домой к Боре её не притащишь, зато тут, на верху, получится красивая заточка. Он давно не видел такой ярко-оранжевый. Сочные цвета оставили их жизнь очень давно. — Они сюда не возвращались, — замечает Гена, задвигая ящик под поддон душевой, — Сгинули по пути туда. — Оно и понятно, — фыркает Рауль из кухни. Киса неохотно впечатлен тем, что тот ушел так бесшумно. На этих всратых снегоступах Киса пока еле справляется с тем, чтобы вписываться в проходы. — Ну че там? — деловито интересуется Гендос, двигая Кису обратно в коридор. — Патронов нет нихуя. Киса начинает обдумывать их план. Их задача минимум, разведать путь к большому метро и найти хоть что-нибудь полезное по пути. Они планируют пойти дальним путем, не тем, на котором пропала прошлая группа. Но направление у них то же, а припасов и народу в группе поменьше. Карты раздавал немощ. Но зато малая группа молодых легковооруженных людей будет не так заметна?.. Пока он думает о невеселых перспективах их похода, пацаны распихивают консервы по рюкзакам. Киса берет себе свою долю и грустно провожает быка на упаковке глазами, пока тот тонет в его полупустом кармане. Он ненавидит говядину. Но ничего другого в их скромном логове нет. Надолго они не засиживаются, тут же собираясь в путь. Кудин снова вылезает первым, осматриваясь, и только потом даёт им отмашку. Киса опять вылезает последним. Их путь пролегает не через одно логово, но Киса подозревает, что в остальных будет не веселее. Если парни не разговорятся, он ебнется тут за неделю. Тишина и ветер воет, принося жуть, напоминающую крики мутантов. Кру-у-уто. Идут они быстро, но петляние у домов сжирает целую кучу времени. Киса думает, что окоченеет и начнет на нервах палить в воздух раньше, чем до них доберутся враги. Неужели в этом районе настолько опасно, что совсем нельзя пройтись напрямик? Петля за петлёй и проходит день. Сгущаются сумерки, холодает ветер, а пацаны веселеют. Киса подозревает, что в скорости начнет мечтать о тишине. Они так и не определились, кто будет главным, и проблема эта висит над ними дамокловым мечом уже сейчас, прежде, чем у них появилась нужда принять хоть одно какое-никакое решеньице. Потому каждый спор моментально теряет предметность. Раз за разом они возвращаются к двум темам: Оксана и Рауль, наверняка педик, потому что батёк у него педик и брат педик. И ладно была бы то не такая протухшая сплетня! Киса даже про сталкершу Вику (светлая ей память) из Крылатского, с которой у Гены что-то было, слышал раньше и в трех версиях. От Гены, от сталкерши Вики и от Оксаны. Ему становится интересно про журнал. Чей-то он из покойных? Не самого Рауля же! Они успевают добраться до нового убежища аккурат перед закатом, хотя ни намёка на солнце за день Киса так и не увидел. И не ждал, конечно, но глубоко внутри надеялся. Говорят, солнце порой показывается в последние года. Говорят, часть снегов тает. И, быть может, ядерная зима мало-помалу кончается. Но Гена вот солнца ни разу не видел, только проталины и выплывшие из-под них трупы. А говорить могут всякое. Говорят, вот, например, что под метро что-то есть. Древнее Москвы, древнее них. Сказок на свете всегда было столько же, сколько людей. На каждого свой опиум найдётся. Киса вот грезит о бессмертии. Тогда ему ни мутанты, ни лучевая болезнь не страшны, и тогда, только тогда, он по-настоящему сможет быть кем хотел. Свободным от всех, но для всех героем. Пока героичного в их вылазке, слава богу, мало. Они влезают в очередное окно, но теперь не остаются и первой же квартире, а проходят дальше. В жуткий черный подъезд, где Кудин таки включает фонарь, а оттуда вниз, в заметенную снаружи снегом квартиру. Внутри холоднее, чем на улице, и Киса не может отделаться от мысли, что они в склепе. Вот уж где мерзлота по-настоящему кажется вечной, а каждый лишний сквознячок — могильным. Ему поручают развести огонь. Кивают на накрытую брезентом гору дров в одной из комнат, а сами усаживаются открывать консервы. Дрова, сложенные на неясно как и кем притащенном сюда куске шифера, о который Киса со всей дури стукнулся ногой, и плотно накрытые сверху в несколько слоев, все равно сырые. Будут в лучшем случае коптить, чем греть, а пацаны будут ставить это ему в вину. Ушлёпки оба два. Киса находит несколько более-менее сухих и тонких дров, стараясь не затягивать, и мастерит костёр: складывает поленья в низкой бочке, заполненной золой, стягивает с берёзовых ветвей кору на растопку и находит в глубине кармана огниво. Пока он возится, Гена явно специально для него проговаривает вслух ближайшие планы. Дежурить по два часа, первый в дозоре Гена, с рассветом выходят. Киса кивает, и его движение выхватывает из тьмы огонёк. Не так уж и плохо. Но он баюкает огонь до последнего, и только когда тот охватывает несколько дров, осторожно поднимается за остальными. Подкинет потом. Гендос открывает ему тушенку. Киса стягивает перчатки с окоченевших рук, едва прогретых огнем, и вдохнув противный запах вдруг осознаёт, насколько он голоден. В пути они ни разу не перекусили. Внизу скоро начнётся голод, и их задача накормить людей, а не прожрать последнее. Задача максимум. За десять лет, что люди выбираются из подземки, сталкеры обчистили всё, что нашлось поблизости. А то, что далеко, обчистили другие. Мысли вгоняют его в уныние, и ему вдруг жутко хочется домой, валяться на соседних койках с Хэнком и шептаться о прошлом и будущем, грустить и подбадривать друг друга. Гена с Раулем меж тем топят немного воды. Он смутно заинтригован: будут пить чай? Настоящий? Киса пробовал его в детстве, целых несколько раз, прежде чем станция продала последние запасы. Теперь есть только радиоактивный. Было бы славно, согревай он сильнее. Переход длиной в короткий осенний день не был таким уж утомительным, но напившись чая с самым вкусным запахом в мире и горячей овсянкой с говядиной, ему хочется уснуть скорее, только чтобы не успеть вогнать себя в уныние. Беседа не клеится, вялая и слишком тихая, и парни готовятся к ночлегу. Рауль ложится, а Гена поднимается наверх, проверить обстановку. Киса смотрит во тьму подъезда и хочет туда же. Все тут облажено десятки раз, и он вряд ли хоть что-то найдёт, но ему очень, очень надо. Приложить сверх усилие. Его задача минимум другая, пробегает бегущей строкой с минимум пробелов. Названия действующих веществ, не торговые, чтобы точно найти нужное. Ещё бы, блять, найти аптеку. Карта у него перед глазами тоже есть, но на ней нет трехметровых наносов снега. В конце концов, это всего лишь первый день. Второй поначалу никак не лучше. Всю ночь Кисе снилась их теплая каморка, отсветы огня на стене и сопение Хэнка. Там тепло, уютно и безопасно. А утро ужасное. Закопченное, черное, промозглое. Кису будет тычок Кудина, что несколько раздражает, но тонет в унынии: надо вставать и идти в ледяную пустошь к монстрам. И ладно бы только это, но здесь ведь совсем не лучше. Отсюда хочется уйти, но только не туда. Домой, героически и с фанфарами, перекрывающими треск счетчиков. А потом наверх и на улицу, но на какую-нибудь другую. Нынешняя дерьмо, но сегодня тут кажется светлее. После их коптёрки все покажется сияющим, как райские ворота. Киса смывает остатки сажи снегом и игнорирует фантомное покалывание под кожей. Он не боится радиоактивных осадков, как какая-то пусси со станции. Очередной переход тихий и скучный. Киса прислушивается к вою ветра в пустых домовых коробках, в скрипы снега и металла, и в чужое дыхание. Ни намёка на мутантов. Рука его, тем ни менее, ни на минуту не покидает рукоять ствола. Он только их чередует, чтобы не затекали локти: левую под сайгу, правую под нож, потом наоборот. Эта тишина накажет его за беспечность. Расслабишься и станешь её частью. Одним из молчаливых сталкеров, что уже никому не расскажут о сути своих ошибок. Он впервые задумывается о несправедливости их бытия. Пресмыкающаяся, унылая жизнь и бесславная смерть. Что-нибудь одно бы Кису вполне устроило. Примерно когда он сходит с ума от скуки достаточно, чтобы ударится в философские размышления, пацаны дуреют достаточно, чтобы начать говорить. Запугивать Кису байками про пустоши, конечно же. Мелочь, а приятно. Большинство страшилок он знает: про разумных мутантов-гулей, что выследят их по следам и убьют во сне; про упырей, промороженных за годы ядерной зимы, что ходят стадами и нападают в метель; про ядерных крысиных королей, сплетенных в огромных монстров; про призраков, глядящих на тебя из окон. О настоящих мутантах говорят мало и скупо. Киса знает о них все, даже сидя в убежище. Они единственные, кого он боится. Твари, слышащие выстрелы, но не берущиеся ничем кроме дефицитных патронов. Заставляющие молчать и прятаться. Небо сегодня не серое, а белое, как снег, идеально ровное, и, кажется, всё ниже и ниже. Парни замечают это одновременно с ним, и Гена хмуро заключает, что будет метель. Они начинают спорить, перестраховаться и свернуть к ближайшему убежищу сейчас, или продолжить идти по маршруту и добраться к ночи до запланированной точки. Гена хочет свернуть, Кудин идти дальше. Пока они спорят ветер все воет, а небо всё ниже, и консенсуса на горизонте не видно. Киса всем сердцем за Кудина — он не хочет тратить время, оставаться дольше среди радиации и мороза, пока там, внизу, зачинается голод, а у Хэнка умирает мать. Парни так и не договариваются, кто же из них главный, а между тем они приходят к развилке. Направо либо вперёд. Направо, уходя с маршрута, им идти около часа и сидеть там потом до рассвета, а потом возвращаться сюда, чтобы не соваться в красную зону. А прямо им идти четыре часа, и в убежище они придут впритык с закатом. Или сильно позже, если нападёт метель. Пацаны смотрят на него, и это не к добру. — Голосуем, — с нажимом говорит Гена. Киса поводит плечами: ему неуютно. Гена на поверхности совсем не тот Гена, которого он знает, — Ты куда хочешь? Друзья друзьями, но Киса выбирает головой и сердцем. И его голова точно потечёт раньше весны, если они проведут следующие шестнадцать часов сидя на одном месте. — Вперед. Рауль тоже говорит вперёд, будто его мнение не очевидно, а Гена цокает и махает рукой, трепанув Кисину челку. — Хуй с вами, пойдём. Только реще давайте, гномы. Было бы раза в четыре быстрее не жаться к стенам строений, но мнение Кисы сегодня больше не учитывается. Минует час. Гена не держит на них обид, а Кудин не выказывает радостей. Они снова почти не говорят, не рискуя доверять свои слова ветру. Неизвестно, кому он может их отнести. Ветер то опасно крепнет, то стихает почти полностью. Падает мелкий снег. От тоски Киса снова думает о доме. А если уж честно, о Хэнке. Ему кажется, весь этот унылый и трупно-серый пейзаж оживёт в его памяти сверкающими красками, а унылый поход переродится в волшебное приключение, стоит только Кисе начать рассказывать о них Хэнку. Ещё полчаса они идут по безветрию. Киса обламывает от крыши здоровенную сосульку и вертит её в руке, свободной от курка. Выглядит ужасно вкусно, вкуснее, чем талая вода с привкусом таблеток. Парни, поглядев на него, тоже вооружаются и проходя через двор-колодец, в относительно укромной чаще, они борются ледяными мечами и, позабыв прошлые обеды, нападают на Кису вдвоём, сваливая на снег. Он пинается, пока его поднимают под руки. Эти-то руки в карманах не держат, расслаблены. Уже на выходе со двора ветер снова взметается с новой силой. Сноп колкого снега оседает у него на лице и норовит пролезть под одежду. Он натягивает маску под самые глаза и грустно вспоминает, что у некоторых из пропавших сталкеров были пиздатые маски с линзами. Он себе очень такую хотел, и Хэнк однажды пообещал сварить ему такую, но Киса постеснялся напоминать. Быть может, через неделю, после своего первого успешного рейда. Без очков глаза начинают слезиться, и он поглубже зарывается в капюшон. Снега меньше не становится. Он теперь так валит, что никуда не деться. Гена, будучи самым осмотрительным из них (господь, даже звучит жутко. Как же ему нужен тут Хэнк), тут же кидает Кисе конец веревки. Они обвязываются и идут теперь в ряд, чтобы при усилении бурана друг друга не потерять. Кису ставят в центр, но Кудинов за спиной не даёт ему чувства безопасности. Ещё через полчаса становится ясно, что лучше не будет. Надо искать место для ночевки. Киса видит не дальше, чем на метр от себя. Слепо движется туда, куда тянет веревка, стараясь никого не тормозить. Жалко бегать на этих штуках нихуя не возможно. Не терпится встретить мутанта и отстегнуть эту шляпу к ебене матери. Они ещё и связаны теперь. Ни маневренности, блять, ни видимости. Они залезают в какой-то дом с выбитыми стеклами. Проходят по сугробам в висящую на одной петле дверь, и Киса отстранённо отмечает, что планировка тут какая-то другая. Они не в очередной некогда жилой квартире. В слабом неоновом свете ХИС-а видно мало. Только ошметки снега, мусор и слишком высокие потолки. Они идут по какой-то галерее вдоль стеклянных стен, описывая широкую дугу, прежде чем натыкаются на лестницу. Внизу снега почти столько же, но ветер тут не гуляет. Зато сам Киса чуть не подлетает до второго этажа, едва спустившись и наступив на окостеневшее тело. Он не вскрикивает только потому, что они с Хэнком тренировались быть тихими и пугали друг друга всё детство. Но наворачивается обратно на ледяные ступени он от всей души. Копчиком о угол, но через слои ваты не больно. — Это манекен, — фыркает Гена, подавая ему руку, — Тут была тцшка. Киса не знает значения ни одного из этих слов, но берёт на заметку спросить позже. В этой темной пустой чаще ему неуютно говорить. Эхо слишком уж гулкое, почти осязаемое. Найти тут укромный и сухой уголок задача со звездочкой. А уж на растопку и не отсыревшее дерево Киса и не надеется. Местом они молча избирают какой-то просторный зал за стеклянной стеной, бывший в довоенные времена мебельным магазином. Киса чувствует легкое воодушевление — место интересное. Рейдеры вряд ли интересовались такими штуками, а значит здесь можно отрыть что-нибудь интересное. Он пока и примерно не представляет, что. Но осмотр подождёт. Сперва они снимают снегоступы, развязываются и расходятся искать материал для костра. Мебель, морозящаяся здесь двадцать лет ничем не хуже прочих двадцатилетних деревяшек. Они рыскают в поисках чего-то не из блядского дсп. Киса выламывает днища ящиков от комода, пока парни пытаются открыть заевшую дверь на склад, должно быть, рассчитывая найти деревянный поддон. Киса бы предпочел его остальному лакированному дерьму здесь, обтесать которое займёт половину ночи. Они протискиваются на склад, и Киса игнорирует дурное предчувствие. Закрытое помещение с узкой щелью и запасным выходом разве что в спрессованный снег на улице. Ну, они знают, что делают. А он не дитё, чтобы бояться оставаться тут одному. Отвлекает себя работой: скидывает тяжелый прогнивший матрас с кровати, чтобы добраться до ламелей. Выламываются они ещё более отвратительно громко. Всё что он знает о мутантах говорит ему, что они не устраивают засады. Будь они здесь, давно бы напали. А там, снаружи метёт снег и воет ветер. Они не увидят огонь и ничего не услышат. Когда парни выбираются через щель, у него уже теплится огонёк. Местом для костра он выбрал край небольшого алькова, рядом с кассовой стойкой. Сейчас стабилизирует пламя и обязательно пошарится там. Парни осторожно, не поднимая сквозняки, складывают выломанные доски к костру. Когда они оба оказываются рядом и не шумят, Киса невольно выдыхает. Здесь эхо замолкает, и Гена немедленно использует эту возможность, чтобы гундеть. Киса, положа руку на сердце, не думает, что он был прям уж прав. Они не потерялись в метели и не умерли, зато сэкономили время. Если он немного подумает, то догадается, что круглое большое здание и непонятное слово "тцшка" сплетутся в одну конкретную точку на карте. Торговый центр с идиотским названием, чуточку левее их маршрута. Костер греет слабо, и они жмутся к нему с трех сторон, выглядя со стороны, должно быть, ужасно глупо. Но он надеется, никто не смотрит. Кое-как отогрев руки и околевшее лицо, он вынимает свою тушенку. Вечер проходит неплохо. А это он ещё не изучил локацию и не нашёл ничего необычного и крутого. Торговый центр! Люди раньше торговали целой кучей разных штук. Может быть, ему повезёт, и он наткнется на видео салон! — Чё башкой крутишь? Монстры чудятся? — замечает его воодушевление Гена. Он открывает рот, чтобы огрызнутся, и замирает. Где-то в отдалении, дальше шороха их курток, треска костра, но ближе воя метели, слышен слабый звон стекла. Они в большой стеклянной чаше. Мало ли какую стенку задело ветром, правда? Но он не решается отмахнуться. — Да. Слышали? Парни смотрят на него вопросительно. Кудин-то понятно, тот натянул капюшон и вряд ли слышит хоть что-нибудь, а вот Гена только ухмыляется и пожимает плечами. Киса тоже больше ничего не слышит, но пружина внутреннего напряжения не спешит расслабляться. Его левая рука возвращается на курок. Нежно держится за предохранитель, всегда готовая сделать что-нибудь глупое. Но мишень все никак не рождается в темноте. — Я первый подежурю, — говорит он, сдаваясь паранойе. Он нихера сегодня не уснёт. Примерно так же он думал и вчера, но в итоге заснул в холодном, сыром диване, едва оказавшись горизонтально. Парни и сами не торопятся спать, но, слишком шумно, сука, расчищают себе места у костра и разваливаются. Спина Кисы ноет от одного их вида. Он быстро привык к холоду, научившись его игнорировать, но сегодняшний ветер сотворил что-то с его поясницей и шеей. На огне закипает вода, слишком громко, но жутко-маняще. Приложить бы грелку к мышцам. — Кисуль, налей чая, будь другом? — с зевком просит Гена. — А мне овсянку залей, — присоединяется Рауль, козёл обнаглевший. Он Кисе нихера не друг. И у Кисы заняты руки. — Я пойду проверю, че там, — он использует это как повод разведать большой зал. — Фонарём особо не пали, — говорит вдогонку Гендос, потягиваясь. Киса переступает через него и идёт к выходу. Фонарь не берёт, но проверяет наличие ХИС-а. Пусть будет при нём, но пока не горит. В её свете вдаль ничего не видно, зато для тех, кто вдали, он будет как маяк. Лучше просто привыкнуть к темноте и стать её частью. Поначалу ничего не происходит. Он выходит из их алькова и проходит к стеклянным дверям салона. В каждом силуэте тумбочки и стеллажа ему чудится замерший перед броском мутант. Под потолком еле заметно стелится дым. За спиной потрескивают свежие палки в костре и бурлит вода, когда два пидора сами с кряхтением поднимаются и сами готовят себе ужин. Постепенно, его глаза различают густые тени предметов в общем мраке. В центре куча металлолома, смутно напоминающая машину. Киса кратко раздумывает, как бы она сюда попала. Затем он различает галерею наверху и перевернутый на бок эскалатор. Рядом тот, на котором они спустились и тот ебаный манекен, о который он споткнулся. Разглядеть, что там за стеклами магазинов напротив — нереально, а глаза начинает жечь от дыма и напряжения. Вместо того, чтобы пересекать пустой зал, он движется вдоль стены к соседним дверям. Идёт аккуратно, избегая белых пятен снега, и прислуживаясь к каждому звуку. Голосов Рауля и Генки отсюда совсем не слышно, на огонь больше не намекает даже запах дыма. Вообще ничего толком не слышно, ветер наверху и тот стих. Ни одного порыва, что заставил бы зазвенеть стекло. Под ногами валяется мусор, в который Киса как ни вглядывается, не может распознать ничего полезного. Он вообще с трудом различает, чем были эти вещи до своей мучительной медленной смерти. Главное не наступать. Следующее помещение напоминает свалку более, чем что-либо другое. Киса минут пять соображает, что же он видит, и додумывается только войдя внутрь и потрогав. Книгу. Видать, здесь их продавали, и тонкие стеллажи попадали от тряски. Живое воображение Кисы немедленно подкидывает их последнюю прижизненную сцену: мирный день, заполненный светом, пустой зал, где из людей одни сотрудники, ведь в те дни людям нужны были деньги гораздо больше, чем книги, ещё больше чем в любые другие. И взрыв. В небе загорелось второе солнце, отразилось от стеклянного купола в крыше, и достало каждого, кто был на земле. Может, там, в глубине зала, под рядами сваленных шкафов лежит обожженный и замороженный труп. Киса не собирается проверять, да и заходить слишком глубоко. Но он в некоторой степени интересуется книгами: они спросили всех, кого знали, о властелине колец, и выяснили, что перед фильмами была книга. Если бы Киса принёс Хэнку хотя бы текстовую копию, они бы прочли её вместе, и наконец-то узнали, с чего все то эпическое дерьмо началось. Да, тут пригодилась бы палка. Оглянувшись и постояв с минуту, не двигаясь, он решается. Ничего там нет. Но пусть мутанты не думают, что он достаточно туп, чтоб занять одну руку книгами, а другую светящейся палкой. Нет уж. Он кладёт её наверх кучи, удобно оперев на полку, и начинает свой осторожный анализ. У них на станции было много книг, что считалось одной из их ценностей. Всё это "много" уместилось бы на один такой шкаф. А ещё у них были удобные разделения по заглавным буквам, а тут если что и было, ничего в хаосе не найти. Ему приходится полагаться на свой маленький неначитанный мозг — распознав в паре попавшихся ему книг какую-то историческую духоту про старую войну и про поздний СССР, он движется к соседней куче. Вряд ли история про волшебное кольцо и уродливых лысых карликов имеет отношение к истории и к России. Следующая куча посвящена эзотерике: первая рассказывает про какие-то магические камни, вторая посвящена жизнеописанию какого-то неграмотного мужика, от лица которого на обложке осталась только клякса, зато почти своим светом мерцает здоровый крест. Третья рушит его надежду — там про магию крови, лекарство от всех болезней и дохлый огромный паук, упавший ему на руку. Тренировки ниндзя были не зря, каждая их секунда. Он бы предпочёл быть тихим заикой, чем завопить от неожиданности. На третьей куче он остро чувствует, как поджимает время. Ему не стоит шляться так долго одному, тем более ничего полезного он тут не делает. Всё, вот последний ряд, к которому ему не надо лезть через бурелом, и он пойдёт. Схватит первую попавшуюся книгу и пойдёт хавать. Почитает у костра, вот дома все удивятся, когда узнают! Когда он наклоняется, вдали снова звенит и хрустит стекло. Но ветра наверху так и нет. Он замирает, согнувшись, и медленно, со всей осторожностью оборачивается. Блядская палка кажется ему ярче сотни ядерных взрывов. Глядя в темноту за грязными стеклами, он берёт ее, убирая за спину и пихая в карман. Он теперь ничего не видит. А видно ли снаружи его? К его ужасу, звук повторяется. Хруст, словно кто-то прошёл по стеклу. Он пытается понять, откуда он исходит, но понимает только, что сейчас обоссытся. А затем он слышит едва различимые шаги. Его сердце надрывается, мешая различить больше, но скоро это становится не нужно — он видит движение за стеклом. Щелчок предохранителя кажется ему громогласным, но тень не реагирует. Проходит дальше, к самым дверям, а Киса, как примагниченный, оборачивает вслед за движением, направляя на него дуло. Он готов ко всему. Например, расплакаться от облегчения, разглядев в дверях Гену. Он молча машет ему рукой, приказывая следовать за ним, ничуть не впечатленный направленным на себя стволом. Киса понятливо следует за ним. Гена что-то слышал? Или это он шумел? Вопросы роятся в его голове, заставляя вздуться жилку на виске, но болтать нельзя. А интуиция не подсказывает ему ничего дельного. Они возвращаются в мебельный, и он снова чуть не падает с сердечным приступом, заметив черный силуэт, прячущийся у дверей. Конечно, это просто гребанный Кудинов. Они тоже юркают за проём, хотя Киса видит минусы в этом плане — их защищает хрупкая витрина, а не надежная стена. Ему больше нравится стоящий чуть поодаль диван. — Видел там чё-нибудь? — шепчет Рауль. Они с Геной одновременно мотают головой. — Ты? — еле открывая рот бормочет Гена. Рауль мотает головой, а в холле снова раздаётся шум. Неясной природы шорох, который легко списать на легкий мусор, гуляющий на ветру. Тот как раз снова крепнет. Но звук всё громче, и громче, словно бы ближе. А когда он резко обрывается, становится только тревожней. Тишина оглушительна. Минуту или больше Кисе кажется, всё снова закончится. Им придётся лечь спать и вести себя обычно. Конечно, не так страшно, как убивать и быть убитым, но гораздо, гораздо душнее. Пока он страдает, парни затевают игру в камень-ножницы-бумага. Проигрывает Кудин, и осторожно выглядывает в двери. Видимо, там никого. Он все равно не задерживается, возвращаясь на позицию. Интересно, много ли там видно? Киса вот даже не видит, снят ли предохранитель на его сайге. Тем не менее, он не может сдержать облегчения. Обошлось. Плечи стоящего рядом с ним Гендоса неуловимо расслабляются. Он слышит слабый скрип его куртки. Затем секундная тишина и резкий рык. Тренировки не готовили к этому. Он отпрыгивает от рыка, звучащего так близко, что он чувствует жар выдоха на ухе, а вот звук выстрела холодный, заставляющий лицо онеметь. Манящий его диван оказывается под ногами, а Гену и Рауля он разглядеть с новой высоты не успевает — весь обзор занимает летящая на него здоровая черная туша. Киса стреляет. Мутант воет, но не останавливается. Движется хаотично, непредсказуемо, но неумолимо. Он отпрыгивает назад, дергается от нового выстрела и оглушительного дребезга витрин. Киса не знает, почему не спускает всю обойму в тварь. Будь то выучка экономить патроны или парализующий ужас от вида мутанта, неважно. Черное, бесформенное тело, высотой под потолок, и с такими длинными руками, что локти свисают к полу до самых колен, неважно. Важно, что тварь не тянет к нему лапы, держась за свои раны, сочащиеся такой же черной, лоснящейся собственным светом кровью. А потом она запинается о спинку дивана и с грохотом валится к его ногам. Киса успевает отпрыгнуть из её тени в последний момент, и тут же бросается обратно, вперед, к выходу. Там есть ещё одна, и парни тоже там. Киса... Был прав не во всем. Увиденное на миг приколачивает его к полу. Тварь не одна, их минимум пять, если в этих искаженных телах вообще можно отличить одно от другого. Фигуры Кудина и Гены теряются, крохотные на их фоне. Из плюсов — трёхметровых мутантов тут больше не наблюдается. Кинули первым самого большого. Он оживает и движется в сторону выхода, к ломью в центре зала, чтобы занять позицию для стрельбы повыше. Чуть не соскальзывает, лихо запрыгивая на капот, и припадает на одно колено. Со стороны стая мутантов походит на черный, масляный шторм, или на хреновую попытку слепить горшок на гончарном круге. Движется синхронно, все пытаясь зажать людей в кольцо. Те стоят спина к спине и стреляют редко, но неизменно заставляя охотников отступить. Они всей массой движутся вглубь холла, туда, где свален снег под разрушенным куполом. Уводят от выхода? Если мутанты вовсе знают, где для них выход. От стреляет в спину особо резвой твари, вечно прыгающей слишком близко к парням, и слишком резко отскакивающей от дула. Та ревет и машет длинными руками, её когти свергают в замахе, и Киса останавливает свой рефлекс стрельнуть ещё раз. — Кис, иди наверх! — орёт ему Гена, — Не нарывайся! Ахуел совсем!? Киса даже и не думает. Хотя позиция наверху будет хороша, но они же, уебки, от неё все дальше и дальше. У него не снайперская винтовка. Вместо побега, он стреляет резкой твари в голову. Очередной нечеловеческий вой и визг, и ублюдок припадает на колени. Парни пытаются влететь в зазор, Киса ни черта не видит, но глохнет от визгов и выстрелов. Попытка срабатывает, но теперь орёт ещё и Кудинов, матерясь на весь холл. Он целится над их голосами, но самый высокий из уебков припадает на лапы. Рука дрожит на рукоятке. Нет, сука, он не может стрелять в их сторону в такой темноте. На фоне снега было хоть как-то видно, но теперь... Блять, а теперь они все несутся на него. Киса спрыгивает с капота и кидается к эскалатору. Хера с два он будет подниматься последним. К ступеням они подлетают одновременно с Геной. Он толкает Кису вперед себя, а следом пихает отстающего Рауля. Тот цепляется за него, тяжелый и сильный, и Киса чуть не валится к нему назад, но ловит равновесие. Хватает в ответ и подтягивает. Ранен. Стонет болезненно и не стреляет. Хоть бы ствол не уронил, чмошник. Киса тянет его наверх, инстинктивно попадая на ступени, не глядя ни вверх, ни под ноги. Он смотрит на Гену. Гена отстает всего на пару ступеней и отстреливается. Но ему скоро придётся перезаряжаться. А мутанты не поднимаются стайкой по лестнице, а кружат со всех сторон, цепляются за эскалатор, трясут его, а их длинные когти чёрно блестят на фоне снега перилл. Он стреляет в голову ближайшей, лезущей вверх. Та ревет коротко, быстро булькает и затихает. Пуле повезло не застрять в черепе. Мутант тяжело падает, не успев их задеть. Но не отпускает. И эскалатор наворачивается следом за ним. Они все чудом не сваливаются, когда земля уходит из-под ног. Рауль валится на спину и толкает собой Кису. Ступени болезненно въезжают в его позвонки, а плечо следом стукается об опоры. Но ни Кудинова, ни свой ствол не роняет. Тот тоже — он стреляет. Киса даже не видит в кого, но он слышит визг и чувствует горячую слюну на щеке. Он ищет глазами Гену. Он удержался. Слава блядским богам. Теперь ползти наверх, просто ползти и ползти. Его хватает не надолго. Очередной мутант умеет прыгать. Оказывается вдруг наверху, проминая своим весом опоры. Его огромная, вытянутая морда прямо над ними, его длинные, черные зубы неровным частоколом капают на него. Киса перекатывается на спину и целится, а потом падает. Ветер кратко режет по ушам, а потом боль окрашивает мир в белый. Он не понимает, открыты его глаза или закрыты. Живой он или мертвый. Слишком больно для смерти, но не прям уж так. А потом он, почему-то, падает ещё раз. Соскальзывает с жесткой туши мутанта на ещё более жесткий пол. Это отрезвляет. Он в порядке, не так уж и высоко. Подняться получается, и намертво вросший в руку ствол он не уронил. Проблема в том, что уже, кажется, поздно. Он в окружении. Сверху палят, слегка его прикрывая. Снизу бороться бесполезно. Он залезает на тушу, рассчитывая схватится за периллу и подтянуться. Одной рукой бы, да. Попробовать он не успевает. Тварь, влезшая на эскалатор, валится почти ему на голову. А вместе с ней падает здоровый кусок непонятно чего. Киса успевает глотнуть пыли и зажмурить глаза от неё же. Резкое движение тянет его за собой, обратно на пол. А потом пола под ним больше нет. — Кис! — кричит Гена сверху, где-то бесконечно высоко, а Киса, еле живой, к сожалению, в пыли и мраке. Остальное ускользает от его разума. Он отныне — раненое животное. Инстинкты подкидывают его на ноги, уводят от дыры в потолке и несут в темноту, дальше от монстров, живых и мертвых. А потом он запинается о какое-то ведро, гремит на весь этаж и чудом втесывается в бетонную колонну плечом, а не лбом. Новая боль сбивает его с курса и чуть отрезвляет. Он тащится за колонну, внезапно теряя всю прыть. Он еле волочит ноги. Опирается о бетон и сползает ниже. Его дыхание вдруг замирает. Страх — сильнейший его инстинкт. Не дай им услышать, как ты дышишь. Знать бы, кто эти они. Тут темно, хоть глаз выколи. И тихо, как в могиле. А движется, кажется, только поднятая пыль. Он на подземном уровне. Прям как дома. Наверное, здесь парковка. Щас вот найдёт тачку, сядет и поедет нахуй. Куда ему ещё? Парни, если не дураки, а они не дураки, полезут вверх и затеряются в метели. Если смогут. Хоть бы смогли. А Кисе остается только ждать, когда наверху все стихнет и надеяться, что мутанты брезгуют мертвечиной. Они ведь знают, что люди умирают, когда падают? Может и Киса умер. Призрак — это, считай, что бессмертный. Он сползает ниже, потеряв последние силы. Роняет голову на грудь и просыпается. Темнота всё та же, только наверху тихо и кругом воняет. Все его тело ноет, как один большой синяк, в который со всех сторон тычет тысяча острых ногтей. Он смутно припоминает, что дважды пизданулся с суммарной высоты в полтора этажа. Шея болит ещё с полудня, и заглянуть за колонну доставляет ему невероятную боль. Столпа света из дыры, осветившего трупы мутантов, на который он надеялся, там нет. Сколько он просидел тут в несознанке? Что если сейчас опять ночь? Вспомнив про ХИС в кармане, он лезет в куртку. И тут же пугается, осознав, что во сне опустил ружьё. Он не достанет свет раньше, чем найдет его. Благо, вспышка паники короткая. Сайга лежит у его бедра. Все ещё в темноте он проверяет патроны. Нормально, нормально. Он потратил всего четыре. А у него ещё один целый магазин и обрез на черный день. А если пацаны ушли, то в мебельном могла остаться их сумка с припасами. Надо идти. Встать сложнее всего, а потом он, в принципе, привыкает. Он легко делает с десяток бодрых шагов, а потом, умирает. Боже, как он устал. Как тяжела гравитация. Как воняют туши. Как темно и стремно вокруг. Он даже не уверен, что правильно идёт. И, блять, только этого не хватало, ему нужно в туалет. Ночь на бетоне не прошла даром, и ссытся ему столь же больно, как и все остальное. Быть сталкером ужасно. Поганая, поганая, неблагодарная работа. Киса положит заявление об увольнении как только вернётся. Он станет швеей. Будет лепить из глины. Сосать за деньги. Всё что угодно. Путь на запах оказывается правильным — еще через десяток шагов свет палки выхватывает очертания мутанта. Расхристаны по полу почти в обнимку, две дохлые мрази. Киса не может сдержать любопытство. Черная, заметно волокнистая кожа, бугрящаяся не то мышцами, не то опухолями. Искаженные пропорции. Застарелые шрамы от костей собратьев и дырки от выстрелов. Он любовно оглаживает свою сайгу. Тела мутантов мало похожи между собой: один приземистей, шире и с окостенелой, рогатой башкой, а ещё полностью лишен щек. Ряды длинных как иглы зубов тянутся до самый ушей. Две дыры, одна из которых к тому же разъебана чьим-то удачным выстрелом. Точно не Киса, у него пули не разрывные. Второй же длинный, с костяными наростами на руках и вытянутой мордой. Киса помнит эту тварь живой. Похожи только их задние лапы. Дерьмо, которое делает ублюдков такими тихими. Ну, ладно. Он узнал что хотел. Члены у них тоже есть. Одинаково уродливые и кривые. Боре это понравится. Гена, почему-то, никогда им не говорил. Не разглядывал, говорит, в таких подробностях. Киса и ему расскажет. Он знает, где Гена бывает. Потолки тут высоченные, даже если влезть на трупы и стать царем горы. Ладно. Это место не может быть бесконечным. Будь из этого тц выход в метро или куда-либо ещё, Киса бы знал. Он пойдет дальше и что-нибудь да найдёт. Скорее всего въезды, заваленные снегом, и лестницу. Подниматься по ней ощущается слегка нелепо. Слишком уж легко. Если не обращать внимание на чувство, что его друг и Кудин мертвы, а мутанты нет, и прямо сейчас смотрят ему в спину. Крадутся, как они хорошо умеют. А Киса слишком громко и медленно бродит сейчас по своей могиле. И вот, он в холле. Тут тоже воняет. Дохлым мутантом и почему-то канализацией. Он крадётся в сторону холла, на слабый свет. На улице уже не ночь, но в таком сумраке сложно отделить утро от вечера. Чем ближе он к месту, где в последний раз видел Гену и Рауля, тем идти тяжелее. Он еле волочит ноги, страшась того, что может там найти. Не говоря о такой мелочи, как мутанты, которые могут быть ещё там. Слабость владеет им недолго. Он стряхивает её с себя вместе с подвальной пылью и ускоряется. Он должен верить, что его команда жива. И у них до жопы проблем. Он должен скорее им помочь. Раненых на поле битвы нет. Он опасливо заглядывает под каждый труп, но не находит ни следов человеческой крови, ни клоков ткани. Это воодушевляет: никого не съели. Стычку можно считать успешной. В их лагере находится только погасший костер и вещи парней. Их рюкзаки, их спальные мешки, их рации. Глядя на спальники и остатки дров он чувствует вдруг, насколько силён холод. Он так замерз, так устал. Когда ещё у него будет возможность поесть горячей еды и согреться? Его торги с собой абсурдно короткие. Ему нужно поесть перед тем, как отправится в путь. Он не поможет им, если сам помрёт по пути. Парни налегке, без запасов, возможно и без патронов... Возможно они умирают где-то в снегу совсем рядом, пока он тут. Он не тратит время на пустые раздумья и успевает разжечь костер, пока думает. А потом все же поднимается в галерею. По нормальной пожарной лестнице, избегая трупов. Он слышал достаточно страшилок, чтобы не рисковать лишний раз тусоваться у якобы мертвого врага. Вход, через который они прошли вчера, здорово замело, но снег мягкий и свежий. Он и сейчас падает с неба крупными хлопьями, заметая любые возможные следы. Снаружи ни намека на то, что парни здесь проходили, и куда пошли. Только мерзкое ощущение чужого недоброго взгляда. Что ж, он сделал все, что мог. Мысль о том, что наверху есть дыра, заманчиво черная на белом полотне города, нервирует его следующие полчаса, пока он сидит в их алькове и пытается отогреться. Каждая ложка овсяной каши с тушенкой придаёт ему сил. Он начинает чувствовать свои вытянутые к костру ноги. Он почти счастлив. Быстро позавтракав (или поужинав), он перебирает чужие рюкзаки. Было бы славно облегчить поклажу. Много думает, необходимо ли брать все три спальника. Он не получил много инструкций для подобного сценария. В пизду, он не хочет ничего решать. Скинет все самое ценное к себе в рюкзак, а остальные скинет, если придётся. Первым делом он, конечно, полностью заряжает свой магазин. С сомнением, но все же ставит стволы на предохранитель. Долго сидеть он не может. Боль и усталость меркнет перед нервным напряжением. Кудинов был ранен. Им нужна помощь, и их вполне реально догнать. Но, разведать новый путь к большому метро не единственная его цель. Прежде чем уйти, он находит аптеку. Вынесли из неё абсолютно всё. Оставили только деньги в кассе. Быть одному странно. Но, как осознаёт Киса, срезая путь напрямик, не так уж и страшно. Когда ты на грани смерти, тревога исчезает. Парни ушли без снегоступов и даже в снегу он мог бы заметить их следы, если бы наступил прямо на них. И все-таки ничего. Он плюёт на попытки довольно быстро. Им в одну сторону и проще уже их догнать, чем искать подсказки, что они живы. Небо над головой не спешит сереть, что слегка воодушевляет. За каждым поворотом он надеется увидеть две черные двигающиеся точки. Там только новые дома и пропасти дорог. Пустота лишь подгоняет его. Как в трансе он пересекает квартал за кварталом, пока пройдя между зубьями высоток, не натыкается на почти черное небо. Где-то у него за спиной, на западе, за плотными тучами сейчас заходит солнце. Ночью ходить слишком глупо даже для него. Даже если там, в этой темноте, в жалких пяти сотнях метров, его финальная цель. Щукинская. Он, конечно, тот ещё кандидат на установление дипломатических отношений. В идеальном мире, Рауль и Гена где-то там, принятые этими ненавидящими сталкеров шизиками, сытые и обогретые. Кисе придётся узнать это на рассвете, всего через каких-то несчастных шестнадцать-восемнадцать часов. Он набрел на высотный жилой комплекс и не видит причин уходить. Находит выбитое окно и влезает. Сперва он ловит приступ клаустрофобии и хочет развернуться, слишком уж много в комнате снега, но внезапный упадок сил, стоит ему оказаться лежащим на мягком, удобном снеге на животе, который у него почти не болит, как он едва не засыпает. Держать глаза открытыми тяжелее, чем было идти все последние три часа. Боже, какой же это долгий, долгий и мерзкий путь. Без всех этих крюков по краям территорий мутантов, без нужды жаться к каждому дому, без снега и вечной темноты, перейти через реку заняло бы часа два. Он ненавидит свою жизнь. Он ненавидит этот мир. Он не может просто лежать тут, у самого окна. Надо хотя бы попробовать пролезть в другую комнату. Бог явно мстит ему за пожарную лестницу в торговом центре, и дверь в чистые комнаты намертво замурована снегом. Он выползает на улицу уже в кромешную тьму. Все наземные соседи теперь проснулись. И он тут как на ладони. Особо не переживая по этому поводу он проходится вдоль дома, выискивая выбитое окно, но до последнего подъезда ему так и не подворачивается ничего подходящего. Окошки торчат из снега только наполовину, и за ними, несомненно, такие же снежные гробы. Либо поднять шум и выбить самому, либо потренировать руки. Отпустить курок. Он мысленно извиняется перед своим милым ружьём, но выбирает второе. И не отпускает до последнего. Каждый шаг от дома, в чистое поле, чтобы разглядеть нужное окно, кажется ему шагом к виселице. Но смерть не дожидается его. Он видит пустое окно в паре через подъезд от себя и спешит к нему. Он никогда не был в подтягиваниях так хорош, как Хэнк или Гена, а его поясница реагирует вспышкой боли на движение, но он справляется. Мешком валится на припорошенный снегом пол и снова хочет там остаться. А ещё больше хочется плакать. Он так устал, такой голодный, так рискует умереть в одиночестве. Он встает. Темная комната, открытая всем ветрам и всем залетным гостям вроде Вани, не дарит ни капли успокоения. Но тут есть дверь в соседнюю. А из неё очень громкая, заедающая, в подъезд. Спасибо прошлым гостям, что хоть не закрыли. Его ужас перед черным, огромным домом резко затмевает взор. И снова, он гонит тревогу. Если здесь есть что-то, желающее его убить, он ничего не сможет с этим поделать. Рутина сталкера начинает казаться ему уютной. Он привык к слишком дымным кострам в неподходящих местах, сну в мешке (в жопу паранойю, пусть убивают мутанты, но не холод). Поев и облегчив горло горячим чаем, он забывается коротким тревожным сном. Просыпается он в той же ночи от холода. Никто не убил его во сне, круто. Никто не поддерживал огонь, не круто. Как назло, новый костер отказывается разгораться даже с просушенными за эту пару часов досками. Киса злобно влезает в мешок, хлебает чая из термоса и почти начинает плакать, как и планирует. Почти. Что ж, у него еще часов двенадцать на то, чтобы греться у костра. Можно поискать материалы получше, а заодно осмотреться. Над ним этажей шестнадцать. А в голове не унимается бегущая строка названий аптечных препаратов. Каждая закрытая квартира, пролезть в которую тихо и быстро, кажется ему сокровищницей. А каждая открытая разочаровывает. Но он не сдаётся: то тут то там найдётся какая-то приятная мелочь, наполняющая его рюкзак. На Щукинской не держат своих сталкеров, и это мгновенно чувствуется. Большинство полезных вещей, скорее всего, забрали с собой ещё законные жильцы. Улица все выше и выше. Однажды он рискует и заглядывает в окно, но ничего толком не видит. Хорошо бы это было взаимно. Полупустой рюкзак Гены наполняется хренью, что показалась Кисе полезной: пачка чего-то с надписью каша, упаковка соли, пачка йодида калия, шар со снегом, пластинка ибупрофена, две таблетки от кашля, блокнот и четыре пишущих фломастера. Усталость, холод и тревога отходят на задний план, когда он ловит сталкерский азарт. Несколько останков, найденных им в квартирах и подъезде, ничуть его не трогают. На одном из последних этажей он ловит джекпот, целых три роскошных подарка подряд. Сперва ему попадается целая две стяжки консервированной свинины и курицы, с десяток банок с горошком и кукурузой, и пять упаковок калия. Эту квартиру неудачливого выживальщика он перерывает с особым тщанием. Находит даже деньги в матрасе — интересные, он никогда половину не видел. Смекалка подсказывает ему, что это иностранная валюта. Много места они не займут, ничего такого, если он возьмет сувенир. А в кладовой среди кучи пыльного мелкого металлолома он находит запечатанный набор коронок. Мелочь, а Борис Хенкин найдёт, куда пристроить. Остальные полезности жилец успел взять с собой. Зато на той же лестничной клетке находится квартира с нетронутой аптечкой. А последний подарок судьбы он выискивает в соседней: тут не те лекарства, что ему нужны, но он ничего из них не узнаёт, но это значит, что они редкие. Такое точно маме пригодится. Она и их новички разберутся. И, как приятный бонус — он набирает целый пакет закрученных банок с какими-то соусами и фасолью. Даже с ананасом! Он никогда такое не пробовал и очень хочется. Но он не рискует. Чем давиться невкусным или выбросить целую банку, он лучше попробует дома с семьей. Кому-нибудь точно понравится. У мамы отвратный вкус, а Марине Сергеевне вроде нужно есть фрукты. Было бы конечно очень круто тащить это все не одному. И припрятать, конечно, прежде чем идти на Щукинскую. Это на словах они радиации все боятся, а как почуют запах его ананасов и риса! Или позарятся на красивые Борисовы коронки! На последнем этаже он обнаруживает обвалившуюся крышу. Снег и камни блокируют часть квартир и очень уж заманчиво влекут его на крышу. Он не сопротивляется ни секунды. Легкий склон, наверняка не такой уж опасный, и он попадет на улицу. Скорее всего на максимальную высоту, на которой бывал человек за последние десять лет. Он насчитал двенадцать этажей, и ещё примерно два должно быть завалено. И вот он, Ваня Кислов, на пятнадцатом. Ближе к небу, чем когда-либо. Тут воет ледяной ветер, и нет ничего кроме точно такого же снега и темноты, как и везде, но он вдруг чувствует себя по-особенному. Гордым, довольным и... В безопасности. Он может подойти к краю, и никто его не увидит. Он может вообразить что там, внизу, ему видно весь город. Окна светятся жизнью, внизу летят фары машин и парят уличные фонари. Город шумит, наполненный и живой. А наверху, в черном небе, могли бы быть не тучи, а настоящие зимние звезды. Он валится на спину с нелепой, широкой улыбкой. От неё болят губы, но он никак не может её согнать. Ему хорошо. Он почти на небесах и почти счастлив. Не хватает только одного. Он тут один, ну что ж делать. Если только... Он встает и заново падает, делая в сугробе рядом ещё одного снежного ангела. Если протянуть руку, он наткнется только на пустоту, оставленную своей рукой, но в этой пустоте ему мерещится теплая рука Хэнка. А над головой, на черном полотне ночи, ему мерещатся бледный пояс Ориона и то ли большая, то ли малая Медведица.