Акквисин

Вечером Тэхён вернулся из школы. Кинул шопер на пол в прихожей, стянул кроссовки. В коридоре было темно — он не стал включать свет. Отец стоял в проходе, прислонившись к косяку. В домашней кофте, но в рабочих брюках. Только что пришёл с работы — на куртке, висевшей на вешалке, ещё блестели капли дождя. — Ты, — сказал отец тихо, почти шёпотом. — Из-за тебя мы поссорились с твоим папой. Тэхён замер. — Из-за меня? — Ты слышал. Он заступается за тебя, а ты... даже не стараешься. Не учишься, не следишь за собой. — Я учусь. У меня нормальные оценки. — Нормальные — это не отлично. Омега должен быть лучшим. И газету свою забрось. Никому не нужна твоя писанина про школьные обеды и спортзал. Отец не знал про убийства. Думал, сын просто запустил учёбу и тратит время на ерунду. — Я стараюсь, — сказал Тэхён. — Мало. Отец шагнул ближе. Запах табака и дешёвого одеколона ударил в нос. — Ты ещё не дорос, чтобы так со мной говорить, — сказал отец. — Я дорос. Мне почти восемнадцать. — Твоё мнение ничего не стоит. — А твоё? Отец замахнулся. Тэхён не увернулся. Пощёчина обожгла щёку. — Ты ударил меня, — сказал Тэхён. Голос не дрожал. — За что? — За то, что ты не умеешь держать язык за зубами. — А ты не умеешь держать руки при себе. На кухне что-то упало. Папа стоял в проходе, бледный, сжав губы. — Ты... — начал папа. — Не лезь, — сказал отец. Папа развернулся и ушёл на кухню. — Видишь? — сказал отец. — Ты довёл его. — Это ты довёл его. Отец хотел что-то сказать, но Тэхён уже натянул кроссовки, схватил шопер и выбежал. На улице было холодно. Щека горела. Он потрогал её пальцами — горячая, опухшая. Слёзы навернулись, но он вытер их рукавом. Не плакать. Он не знал, куда идти. Просто не мог оставаться дома.

***

Он не знал, как оказался на автовокзале. Просто шёл, пока ноги не привели его туда. Автобус на Акквисин отправлялся через десять минут. Тэхён купил билет, сел в салон. Автобус был пустым. Только он и водитель. Город плыл за окном — огни, мосты, пустые улицы. В лесу было темно. Ветер гнул голые ветки, луна пряталась за тучами, тени прыгали по земле. Тэхён шёл по знакомой дороге, не включая фонарик. Он дошёл до павильона. На стене — надпись: «НЕ ЛЕЗЬ, ПОКА НЕ ПОЗДНО». — А если я уже полез? — сказал он вслух. Ветер завыл. Он достал телефон, сфотографировал. Потом услышал шаги. Замер. Шаги приближались. Тэхён выключил звук, прижался к стене. Шаги прошли мимо. Затихли. Тэхён выбежал из павильона и побежал к дороге. В автобусе написал Чимину: «Я в Акквисине. Всё нормально. Не ищи». Чимин ответил через минуту: «Ты ебанулся?» Тэхён не ответил.

***

Он не пошёл домой. Поехал к Юнги. Постучал. Дверь открылась. Юнги стоял на пороге в одной футболке. Зрачки расширены. Пахло химией. — Дай покурить, — сказал Тэхён. — Ты не куришь. — Сегодня курю. Юнги пропустил его внутрь. На кухне достал косяк, протянул Тэхёну. Тэхён затянулся — дым обжёг лёгкие, он закашлялся. — Полегче, — сказал Юнги. Тэхён затянулся ещё раз. Потом ещё. Голова стала тяжёлой, тело — лёгким. Боль ушла. — Ты чего такой? — спросил Юнги. — Отец ударил. — За что? — За то, что я не хочу быть тем, кем он меня хочет видеть. — Это не повод. — А ему похуй. Юнги налил виски. Выпили. — Ты его любишь, — сказал Юнги. Не спросил — утвердил. — Откуда ты знаешь? — Ты смотришь на него так, будто он — солнце. А ты сам — как подсолнух. Всё время тянешься. Даже когда не хочешь. — И что, это так заметно? — Только тому, кто смотрит. — А ты смотришь? — Я смотрю на всех. Тэхён допил виски. — Ты когда-нибудь целовался? — спросил он. — А ты? — Я первый спросил. — Целовался. — С кем? — Неважно. — А со мной хочешь? Юнги не ответил. Наклонился. Поцеловал.

***

Они перебрались в комнату. Тэхён не помнил, как оказался на кровати. Всё происходило будто не с ним — тело двигалось само, а сознание висело где-то под потолком, наблюдая. Юнги стянул с него футболку. Провёл ладонями по рёбрам — кожа к коже, тёплая шершавость чужих пальцев. Тэхён вздрогнул. — Холодно? — спросил Юнги. — Нет. — Тогда расслабься. Тэхён не умел расслабляться. Он вообще не умел ничего из того, что происходило сейчас. Юнги целовал его шею, ключицы, спускался ниже. Тэхён смотрел в потолок, на трещину, которая шла от люстры к углу, и думал о том, что в Акквисине сегодня особенно темно. — Ты где? — спросил Юнги, отрываясь. — Здесь. — Врёшь. Юнги приподнялся, заглянул в лицо. Глаза у него были красные, зрачки — огромные, почти во всю радужку. Трава и виски сделали своё дело. — Хочешь остановиться? — спросил Юнги. — Нет. — Точно? — Точно. Просто делай. Юнги кивнул. Стянул с Тэхёна джинсы — грубо, не церемонясь. Тэхён помог, приподняв бёдра. Остался в одних трусах. Юнги стащил футболку через голову, расстегнул ремень. В комнате было душно. Пахло травой, потом, чем-то кислым из немытой пепельницы. Шторы задёрнуты, только узкая полоска света от уличного фонаря пробивалась сквозь щель и падала на стену. Юнги навис сверху. Уперся руками по обе стороны от головы Тэхёна. Замер на секунду. — Ты красивый, — сказал Юнги. — Заткнись. — Правда. Омега красивее всех, кого я видел. — Я сказал — заткнись. Юнги усмехнулся и снова поцеловал. На этот раз глубже, настойчивее. Тэхён ответил — губы сами раскрылись навстречу. Чужой язык, вкус виски и табака, горячее дыхание в щёку. Дальше всё было как в тумане. Руки Юнги везде — на бёдрах, на животе. Тэхён вцепился пальцами в простыню, скомкал ткань. Было больно — Юнги не особо старался быть нежным, да и смазки не было, только собственная слюна и пот. Тэхён не стонал. Стиснул зубы и смотрел в стену. Тело отзывалось — член стоял, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Но внутри было пусто. Как будто всё это происходит не с ним, а с кем-то другим. С кем-то, кому плохо, кто хочет забыться, кто готов на что угодно, лишь бы не чувствовать. Юнги двигался быстро, резко. Кровать скрипела. Тэхён закрыл глаза. Представил другие руки. Другое лицо. Другие глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами. Представил, как эти руки касаются его бережно, как эти губы шепчут что-то на ухо, как этот запах — не химии, а дождя и молока — окутывает его. Он кончил первым — неожиданно для себя. Без звука, сжав челюсть до скрежета. Тело выгнулось дугой и обмякло. По животу растеклось тёплое. Юнги кончил следом, уткнувшись лбом в плечо Тэхёна. Замер, тяжело дыша. Потом скатился на бок, лег рядом. Минуту лежали молча. — Ты плачешь, — сказал Юнги. Тэхён потрогал щёку. Мокрая. Он и не заметил, когда начал. — Трава, — сказал он. — Я думаю из-за неё. — Не ври. — Отвали. Юнги протянул руку, вытер большим пальцем влажную дорожку на его виске. Тэхён дёрнул головой, отстраняясь. — Он тебя не заслуживает, — сказал Юнги. — Не говори о нём. — О ком? — Ты знаешь. Юнги замолчал. Достал из пачки сигарету, закурил. Дым поднялся к потолку, заклубился в полоске света. — Я не буду тебя жалеть, — сказал Юнги. — Ты сам пришёл. — Я знаю. — И это ничего не изменит. — Я знаю. — Тогда спи. Тэхён не спал. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как за окном воет ветер.

***

Чимин не мог заснуть. Ворочался, смотрел в потолок. Думал о Тэхёне. О том, что тот не ответил на сообщение. — Да ну нахуй, — сказал он. — Пойду. Он оделся. Вышел. Шёл быстро. Дверь в квартиру Юнги была не заперта. Чимин толкнул её. Прошёл на кухню — пусто. Заглянул в комнату. Тэхён лежал на кровати в трусах. Юнги — рядом, в одних трусах. На шее у Тэхёна — засосы. Губы опухшие. Синяк на щеке. Простыня скомкана, на полу — пустая бутылка из-под виски, пепельница с окурками. Чимин замер. — Вы чё, блять? — прошептал. Тэхён открыл глаза. — Ну, — сказал он. Чимин сжал кулаки. Не закричал. Не швырнул ничего. Просто стоял и смотрел. В этом спокойствии было что-то страшное. — Ты пришёл не ко мне, — сказал он. Не громко. — Я не хотел тебя нагружать. — Нагружать? Я твой друг. — Ты бы начал меня успокаивать. Обнимать. Говорить, что всё будет хорошо. А я не хотел, чтобы меня успокаивали. Я хотел забыть. — И забыл? — Нет. — Тогда зачем? — Не знаю. Чимин отвернулся. Сжал губы. — Ладно, — сказал он. — Я пойду. — Чимин... — Что? — Прости. — Не надо. Чимин вышел. Хлопнула дверь. Пустота и вина накрыли с новой силой.

***

Утром Тэхён вернулся домой. Рассветное небо — серое, низкое. Папа сидел на кухне, пил чай. Увидел Тэхёна, обнял. — Я волновался, — сказал он. — Знаю. — Отец ушёл на работу. — Хорошо. — Ты голоден? — Нет. Папа посмотрел на его бледное лицо, на красные глаза, на толстовку с высоким горлом. Ничего не сказал. Тэхён прошёл в комнату. Кот пришёл, запрыгнул на колени. Тэхён гладил его и смотрел в стену. Открыл шкаф и достал другую одежду, которая пахла им.

***

В кафе собрались все. Юнги сел рядом с Тэхёном. Чимин напротив, сложил руки на груди. Хосок крутил зажигалку. Намджун и Сокджин сидели плечо к плечу. Чонгук сидел в конце стола, сжав челюсть так, что желваки заходили под кожей. Пальцы вцепились в край стола — костяшки побелели. Он смотрел на Тэхёна, и в его глазах было что-то, чего Тэхён не видел раньше. Не злость. Не отвращение. Боль. Такая же, как у него самого. Только спрятанная глубже. Хосок отложил зажигалку. Посмотрел на Тэхёна. На его бледное лицо. На красные глаза. На синяк, который он пытался скрыть. — Ты как? — спросил Хосок. — Нормально. — Выглядишь хреново. — Спасибо. Хосок перевёл взгляд на Юнги. — А ты? — Нормально. — Вы оба врёте. — Может быть. Хосок помолчал. — Что случилось? — спросил он. Тэхён молчал. — У тебя синяк, — сказал Хосок. — Я не слепой. — Отец. — За что? — Не хочу говорить. Хосок не стал давить. Посмотрел на Чимина. — Ты знаешь? — Знаю, — сказал Чимин. — И? — И не хочу говорить. — Почему? — Потому что это не моё дело. — Но ты здесь. И ты злишься. — Я не злюсь. — Злишься, — сказал Юнги. — Видно. Чимин сжал челюсть. Хосок снова посмотрел на Тэхёна. На его шею — туда, где из-под ворота толстовки виднелся край засоса. Перевёл взгляд на Юнги. На его опухшие губы, на красные глаза. Вздохнул. — Ясно, — сказал он. Не громко. Почти шёпотом. — Что тебе ясно? — огрызнулся Юнги. — Всё ясно. Не надо слов. — А тебе какое дело? — Ты мой друг. Он мой друг. Я хочу знать. — Это всё из-за наркоты, — сказал Хосок. — Ты под кайфом. Он под кайфом. Вы оба не соображаете. — Я соображаю. — Не соображаешь. Если бы соображал — не сделал бы этого. — А что я сделал? Помог человеку, которому было плохо? — Ты переспал с человеком, которому было плохо. — Он сам пришёл. — И ты не мог просто поговорить? — Он не хотел говорить. — А хотел? — Он хотел забыть. Чимин сидел молча. Потом сказал: — Ты пришёл не ко мне. Тэхён повернулся к нему. — Ты пришёл не ко мне, — повторил Чимин. — Ты выбрал его. Я думал, мы друзья. — Мы друзья. — Друзья приходят к друзьям, когда им плохо. А ты пришёл к нему. — Я не хотел тебя нагружать. Ни тем, что вчера произошло, ни своими мыслями о любви к Чонгуку. — Чонгук распахнул глаза. — Ты предал меня, — сказал Чимин. Не громко. Спокойно. — Я не предавал. — Предал. — Прости. — Не надо. Чимин отвернулся. Чонгук всё это время молчал. Потом поднял голову. — Ты говорил, что любишь меня? — спросил он. Голос ровный, слишком ровный. — Говорил. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — Почему не сказал раньше? — Боялся. — Чего? — Что ты отвернёшься. — И что теперь? — Ты отвернулся. — Я здесь. — Ты здесь. Но ты смотришь на меня как на чужого. Чонгук смотрел на него. Открыл рот. Закрыл. — Я не знаю, что сказать, — сказал он. — Скажи что-нибудь. — Я не знаю. — Тогда молчи. Чонгук кивнул. Встал. Хосок посмотрел на них. Потом сказал: — Ладно. Я тоже кое-что скажу. Все посмотрели на него. — Я гей, — сказал Хосок. Тишина. Чимин начал смеяться громко, задыхаясь. Чонгук побледнел. — Ты не говорил, — сказал он. — А ты не спрашивал. — Я боялся. — Я тоже. — А теперь? — А теперь мне плевать. — Пиздец. — Чимин заключил. Чонгук сжал кружку. Поставил. — Я пойду, — сказал он. Хосок встал. — Я с тобой. — Не надо. — Я сказал — с тобой. Чонгук остановился. Повернулся. Посмотрел на Хосока, потом на Тэхёна. Секунду. Две. — Я сам, — сказал он. — Провожу его. Хосок поднял бровь. — Ты уверен? — Нет. Но я всё равно. Чонгук подошёл к Тэхёну. Тот поднял голову. — Вставай, — сказал Чонгук. Тэхён не взял протянутую руку. Встал сам. Они вышли. Намджун и Сокджин переглянулись. — Мы тоже пойдём, — сказал Намджун. Хотел что-то добавить, но уловил взгляд Джина, кивнул. — Да, — ответил Сокджин. Они вышли. Остались Юнги, Хосок и Чимин. — Я пойду, — сказал Юнги. Он встал и вышел. — Хосок, ты умеешь выбирать время, — усмехнулся Чимин и, взяв рюкзак с пола, пошёл на выход. Хосок нервно посмотрел ему вслед, а потом принял решение. Хосок рывком поднялся и побежал в сторону выхода, догнал на улице. Юнги курил, смотрел на пустую дорогу. Не обернулся. — Ты чего? — спросил он. Голос глухой. — Иду с тобой. — Не надо. — А я хочу. Юнги докурил, потушил сигарету о перила. Посмотрел на Хосока. Глаза красные, опухшие — не от травы, от слёз, которые он не показывал. — Я переспал с тем, кого он любит, — сказал Юнги. — Ты не должен со мной разговаривать. — С кем? — С Тэхёном. — Ты его трахал или дал ему место, где можно сломаться? — Какая разница? — Для него — может, никакой. Для тебя — есть. Юнги молчал. — Ты не занимаешься любовью, когда под кайфом и в слезах, — сказал Хосок. — Ты выживаешь. И ему помог выжить. Не так, как надо. Но по-другому он не умел. — Хосок... — Пошли. Холодно. Юнги не двинулся с места. Хосок взял его за руку — за локоть, выше, туда, где через тонкую кожу проступали синие нити вен. Сжал. Не сильно. Просто — держал. — Пошли, — повторил он. Юнги выдохнул. Кивнул. Пошли. — Что было то в кафе, расскажешь?

***

Чонгук и Тэхён шли молча. Улица была пустой. Фонари горели тускло. Пар изо рта смешивался с холодным воздухом. — Зачем ты пошёл? — спросил Тэхён. — Не знаю. — Врёшь. — Хотел убедиться, что ты дойдёшь. — Дойду. — Знаю. Они остановились у подъезда. — Ты злишься? — спросил Тэхён. — Не знаю. — Врёшь. — Злюсь. — На меня? — На себя. — За что? — За то, что не заметил. За то, что не подошёл. За то, что ты пошёл к нему, а не ко мне. — Я не мог. — Мог. Но не захотел. — Я боялся. — Чего? — Что ты отвернёшься. — Я отвернулся. — Вижу. Чонгук сжал челюсть. Смотрел на Тэхёна долго. — Иди, — сказал он. — Холодно. — Ты тоже. Чонгук развернулся и ушёл. Тэхён постоял, глядя ему вслед. Потом зашёл в подъезд.

***

Чимин шёл домой один. Улицы были пустыми. Фонари горели тускло — один мигал, как будто вот-вот перегорит. Ветер гнал по асфальту сухие листья. Холодно. Чимин натянул капюшон оранжевой куртки, сунул руки в карманы. Злой. Обиженный. Ноги несли сами, он не выбирал дорогу. В кармане завибрировал телефон. Чимин не хотел смотреть — думал, Сокджин опять пишет с нотациями. Достал. Неизвестный номер. Сообщение без темы. Текст короткий, рубленый, как выстрелы. «Твой друг копает слишком глубоко. Скажи ему: завтра в 22:00. Улица Чхонхо, 17. Придёт один — узнает правду. Приведёт кого-то — ничего не получит». Чимин остановился. Перечитал раз. Другой. Третий. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом заколотилось быстрее. «Твой друг». Это Тэхён. Кто-то следит за ними. Кто-то знает, что Тэхён копает. Кто-то назначает встречу. Ночью. В Акквисине — улица Чхонхо в том районе. Чимин сжал телефон. Пальцы замёрзли, но он не чувствовал холода. Смотрел на экран. «Придёт один — узнает правду». Один. Без них. Без Чимина. Без Чонгука. Без Юнги. Чимин хотел набрать Тэхёна сразу. Нажал на контакт. Палец завис над кнопкой вызова. Вспомнил, как Тэхён лежал на кровати у Юнги. В трусах. С засосами на шее. С опухшими губами. Как он сказал: «Я не хотел тебя нагружать». Как он выбрал не его. Чимин убрал телефон. Не позвонил. «Скажи ему», — написал незнакомец. Не «предупреди», не «спаси». «Скажи ему». Чимин спрятал телефон в карман. Пошёл дальше. Быстро, почти бегом. Ветер дул в лицо, глаза слезились — то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Он не скажет ему сегодня. Может, завтра. Может, никогда. Пусть подумает, что он тоже умеет хранить секреты. Пусть почувствует, каково это — когда тебя не выбирают. А завтра он сам поедет на эту улицу. Посмотрит, кто там. Без Тэхёна. Без остальных. Один. Чимин завернул за угол. Дома. Поднялся на лифте. Зашёл в квартиру. Темно. Сокджин ещё не вернулся. Он не включил свет. Прошёл в свою комнату, упал на кровать. Смотрел в потолок. Телефон снова завибрировал. Чимин не стал смотреть. Закрыл глаза. За окном начинался дождь.

***

Дома Тэхен сел за стол. Достал блокнот. Открыл. Ручка дрожала, выводя неровные буквы. «Я думал, боль от удара перекроет боль внутри. Не помогло. Я хотел забыться с Юнги. Не помогло. Его руки, его губы, его запах — всё чужое. Я лежал под ним и представлял другие глаза. Другие руки. Я кончил, думая о Чонгуке. Какой же я жалкий. Я разбил Чимина. Он смотрел на меня и не закричал — это было хуже любого крика. И теперь Чонгук знает. И смотрит на меня как на чужого, хотя я люблю его так, что дышать больно. Хосок храбрее меня — он просто взял и сказал правду. А я струсил. Я устал быть сильным». Закрыл блокнот. И заплакал. Сначала тихо — слёзы текли по щекам. Потом громче — плечи задрожали. Потом — надрывно, до спазмов в горле. Кот пришёл, запрыгнул на колени. Тэхён обнял кота, прижал к себе. Плакал в его тёплую шерсть. — Ынги, — прошептал он. — Что мне делать? Кот не ответил. Тэхён плакал долго. Минут двадцать. Может, больше. Когда слёзы кончились, он вытер лицо. — Я не буду есть завтра, — сказал он коту. — Помнишь, как папа плакал из-за слов отца? Я думал, что поступаю правильно. Оказывается, я просто пытался сделать больно себе, чтобы не делать больно другим. Я могу это контролировать. Хотя бы это. Как раньше. Кот моргнул. За окном начинался дождь.

***

Они шли молча. Улицы были пустыми — только ветер гнал по асфальту сухие листья и мусор. Хосок не отпускал локоть Юнги — просто держал, чувствуя через ткань куртки, как напряжены мышцы. Юнги не сопротивлялся. Это было страшнее всего — он вообще не сопротивлялся. Обычно он огрызался, отмахивался, уходил в глухую оборону или нападал первым. А сейчас шёл, смотрел под ноги и молчал. Они зашли в круглосуточный магазин. Хосок купил две бутылки воды, пачку печенья и кофе в банке. Юнги стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел в никуда. — Идём ко мне, — сказал Хосок, выходя. — Не хочу. — Не хочешь — или боишься остаться один? Юнги поднял голову. Глаза — красные, опухшие, но сухие. — Я не боюсь. — Тогда пошли. Квартира Хосока была маленькой, но чистой. На столе — стопка учебников, на подоконнике — герань, на полке — несколько потрёпанных детективов. Обычная жизнь. Юнги остановился на пороге, как будто переступить не мог. — Проходи, — сказал Хосок. — Раздевайся. Юнги скинул куртку на пол. Хосок не стал ругаться. Поднял, повесил на вешалку. — Садись. Юнги сел на стул, сгорбился. Хосок сел напротив. Поставил между ними воду и печенье. — Пей. — Не хочу. — Я не спрашиваю. Юнги взял бутылку. Сделал глоток. Потом ещё один. Поставил. — Ты меня трахать будешь? — спросил он. Голос без интонации. — Нет. — Жалеть? — Тоже нет. — А что тогда? — Сидеть с тобой. — Зачем? — Потому что ты мой друг. Юнги усмехнулся. Криво, невесело. — Я не умею быть другом. — А я не прошу тебя уметь. Просто сиди. Юнги замолчал. Просидел так минуту. Потом заговорил — тихо, быстро, как будто слова выплёвывал: — Я знал, что он не хотел. Он смотрел сквозь меня. Он смотрел на потолок, на стену, куда угодно, только не на меня. Я чувствовал, что он не здесь. Но я продолжал. Я мог остановиться. Я не остановился. — Почему? — Потому что я хотел. Мне было всё равно, хочет он или нет. Мне было просто всё равно. — Это неправда. — Откуда ты знаешь? — Потому что если бы тебе было всё равно — ты бы сейчас не сидел здесь и не говорил это. Юнги сжал губы. Отвернулся. — Я хочу курить, — сказал он. — На кухне можно. Открой форточку. Юнги встал, ушёл на кухню. Хосок слышал, как щёлкнула зажигалка. Потом — тишина. Он зашёл через минуту. Юнги стоял у открытого окна, курил, смотрел на тёмный двор. Дым вылетал на холодную улицу и растворялся. — Ты когда-нибудь чувствовал, — сказал Юнги, не оборачиваясь, — что ты — кусок дерьма? Не потому, что кто-то тебе это сказал. А потому что ты знаешь это. Точно знаешь. — Чувствовал. — И что делал? — Жил дальше. — А если не хочется? — Всё равно. Юнги замолчал. Докурил. Потом сказал — совсем тихо, почти шёпотом, как будто сам себе: — Мне нужно ещё. Мне плохо. Трава не помогает, виски не помогает, секс не помогает. А я всё равно беру. И буду брать. Потому что без этого я вообще не могу. Хосок замер. — Юнги... — Не надо. Я знаю, что это наркотики. Я знаю, что это меня убивает. Но знаешь что? Мне похуй. — Тебе не похуй. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты говоришь мне это. Тому, кто может остановить тебя. Юнги резко обернулся. Глаза — мокрые, злые. — Ты не остановишь меня. — Попробую. — Не надо. — Уже поздно. Они смотрели друг на друга. Юнги первый отвёл взгляд. — Я не хочу быть один сегодня, — сказал он. Совсем тихо. Как будто признался в чём-то постыдном. — Я здесь, — сказал Хосок. — Ложись. Я воды принесу. Юнги лёг на диван, отвернулся к стене. Хосок вышел на кухню. Открыл кран, чтобы набрать стакан воды. Вода шумела долго — он специально не выключал, давая Юнги минуту. На кухне всё ещё шумел кран. Юнги остался один. Лежал на диване, смотрел в стену. Потом сел. Опустил руку в карман джинсов, которые скинул перед сном. Нащупал пальцами маленький пакетик. Достал. Мефедрон. Белый, мелкий, почти как сахарная пудра. Он держал пакетик в руке. Смотрел на него. В голове было пусто — никаких мыслей. Только тело помнило: сейчас можно сделать, и станет легче. Всего на пару часов. А потом снова — но эти часы будут. Рука потянулась к журнальному столику. Там лежала кредитка. Юнги взял её. Замер. На кухне всё ещё шумела вода. Хосок возился с краном — то ли закручивал, то ли снова открывал. Времени было достаточно. Юнги сжал пакетик в кулаке. Разжал. Посмотрел на белую пыльцу, которая прилипла к внутренней стороне прозрачного полиэтилена. «Сделай. Всего один раз. Он не узнает». Он поднёс пакетик к носу. Вдохнул запах — резкий, химический, знакомый до омерзения. И замер снова. «А потом что? Завтра? Послезавтра? Ты же знаешь, что одного раза не бывает». Рука дрожала. Юнги смотрел на пакетик. На белую смерть в прозрачном пакете. На свою жизнь, которая умещалась вот в этот маленький квадрат. Он закрыл глаза. На кухне выключили воду. Хосок шагнул в коридор — через пять секунд он будет здесь. Юнги сунул пакетик обратно в карман. Кредитку — на столик. Лёг. Отвернулся к стене. Закрыл глаза. Хосок вошёл с двумя стаканами воды. Поставил один на пол рядом с диваном. — Спишь? — Нет. — Воды принёс. — Вижу. Хосок сел на пол, прислонился спиной к дивану. Помолчал. — Ты что-то делал, пока меня не было? — Нет, — сказал Юнги. — Врёшь? — Нет. Хосок не стал проверять. Протянул руку назад, нащупал плечо Юнги, сжал. Один раз. Не сильно. — Ладно, — сказал Хосок. Они сидели в тишине. На кухне тикали часы. За окном начинался дождь. — Расскажи мне что-нибудь, — сказал Юнги. Голос уже тяжёлый, сонный. — О чём? — О чём угодно. Просто говори. — Однажды я влез в драку с самим... Он говорил долго. Голос был ровным, спокойным. Юнги слушал. Не перебивал. Где-то на середине сказки его дыхание выровнялось — он уснул. Хосок замолчал. Не оборачиваясь, накрыл его пледом, который сполз на пол. Посидел ещё немного. Потом встал, подошёл к окну. Дождь уже шёл — мелкий, осенний, бесконечный. Хосок смотрел на мокрую улицу и думал о том, что в кармане у Юнги лежит пакет. И что он не проверил. И что завтра Юнги, скорее всего, сделает. И что он ничего не может с этим сделать, кроме одного — быть здесь. Сегодня. Сейчас. Он вернулся к дивану, сел на пол, прислонился спиной к краю. Закрыл глаза. Дождь барабанил по подоконнику. Часы тикали.