Акквисин

Парк был почти пуст. Фонари горели тускло — один мигал, как будто вот-вот перегорит, другие отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт. За день прошёл дождь, и лужи ещё не просохли. В воздухе пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — холодом, наверное, или тем особенным запахом, который бывает только осенью, когда город готовится к зиме. Намджун сидел на скамейке, сжимал папку с бумагами. Пальцы замёрзли — он забыл перчатки дома, — но он не чувствовал холода. В голове крутились слова Тэхёна: «Если полиция не ищет — будем искать мы». И слова Чимина: «Ты всегда такой правильный». И слова Сокджина, которые он сказал вчера вечером, когда они остались вдвоём: «Ты не обязан всех спасать». Но он обязан. Потому что если не он, то кто? Отец появился из темноты. В штатском — чёрное пальто, кепка, надвинутая на глаза. Никаких опознавательных знаков. Он сел рядом, не здороваясь, и Намджун почувствовал знакомый запах — табак, дешёвый одеколон, и ещё что-то, от чего в детстве ему становилось спокойно. Запах защиты. — Ты говорил, это срочно, — сказал отец. Голос хриплый, усталый — опять не спал. — Да. — Выкладывай. Намджун протянул папку. Отец взял, открыл. Листал медленно, вглядываясь в каждую фотографию, в каждую строчку. На одной из них он задержался дольше — там, где были следы от верёвок на запястье жертвы. — Мы нашли это в Акквисине, — сказал Намджун. — Шахматный клуб. Файл, фотографии места преступления, показания свидетелей, которые потом пропали. — Кто — мы? — Мои друзья. И я. — Ты в курсе, что это незаконно? — В курсе. — И тебя это не останавливает? — Нет. Отец захлопнул папку. Посмотрел на сына. В глазах — усталость. И тревога. Такая глубокая, что Намджуну стало не по себе. — Дело, о котором ты говоришь, закрыто, — сказал отец. — Несправедливо закрыто. — Это не тебе решать. — А кому? Убийца на свободе. Следующей жертвой может быть кто угодно. Из нас. Отец молчал долго. Секунд десять. Может, пятнадцать. В парке было тихо — только ветер шуршал листьями и где-то далеко лаяла собака. — Я проверю, — сказал отец наконец. — Осторожно. Ничего не обещаю. — Спасибо. — Не благодари. И прекратите копать. Это опасно. — Не могу. — Тогда будьте осторожны. Отец встал, сунул папку под мышку. Сделал шаг, остановился. — Намджун. — Да? — Если что-то пойдёт не так — сразу звони. Не геройствуй. — Хорошо. Отец ушёл. Растворился в темноте. Намджун остался на скамейке. Смотрел на пустую дорожку, на мокрые листья, на фонари, которые мигали — один, другой, третий. «Что я наделал», — подумал он. Ответа не было.

***

Намджун вернулся домой уже за полночь. Решил заехать к Сокджину, тот не спал — сидел на кухне, пил остывший чай, смотрел в стену. — Ты чего? — спросил Намджун, садясь напротив. — Думаю. — О чём? — О нём. О Чимине. Он какой-то дерьмовый в последние дни. Не отвечает на сообщения. Врёт. Я чувствую. — Он справится. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Но он твой брат. Он сильный. Сокджин усмехнулся. Горько, без веселья. — Сильный. Ему семнадцать. Он не должен лезть в это дерьмо. — Он уже влез. — И я ничего не могу с этим сделать. — Можешь. Будь рядом. Сокджин поднял голову. Посмотрел на Намджуна. — А ты? — спросил он. — Ты почему не спишь? — Жду, когда ты ляжешь. — Я не лягу. — Тогда я тоже не лягу. Сокджин хотел что-то сказать, но передумал. Просто взял Намджуна за руку. На следующий день в кафе Намджун подошёл к Тэхёну. — Мой отец обещал проверить материалы, — сказал он. — Если что-то найдёт — я скажу. — Это рискованно, — ответил Тэхён. — Знаю. — Если его поймают... — Не поймают. Он осторожен. — Спасибо. — Не за что. — Намджун хотел уйти, но остановился. — И ещё. Ты не ешь. Я вижу. — Не твоё дело. — Моё. Мы все в одной лодке. Если ты сломаешься — мы все сломаемся. — Не сломаюсь. — Докажи. Тэхён сжал челюсть. Намджун ушёл.

***

Чимин не спал. Лежал на кровати, смотрел в потолок. Комната была маленькой — стеллаж с книгами, стол, заваленный тетрадями, гантели в углу. На стене — плакат с гимнасткой в прыжке, подарок тренера. Чимин смотрел на неё и думал: «Когда я последний раз был на тренировке? Когда я последний раз чувствовал, что я — это я?» Телефон лежал на груди, вибрировал — Сокджин писал, но Чимин не отвечал. Он перечитывал сообщение от неизвестного номера. Раз за разом. «Улица Чхонхо, 17. 22:00. Придёшь один — узнаешь правду». Пальцы замёрзли, но он не чувствовал холода. В голове было пусто. И больно. «Я докажу, — думал он. — Я смогу. Я не просто друг, который орёт. Я тоже могу. Я тоже чего-то стою». Он не сказал Тэхёну. Не сказал никому. Утром Сокджин уже ушёл на учёбу. На столе — записка: «Не тупи. Поешь». Рядом — тарелка с рисом и яичницей, накрытая крышкой. Чимин смотрел на еду. Не трогал. Смял записку. Выбросил в мусорное ведро. На кухне было холодно. Батареи еле тёплые, из крана капала вода — кап, кап, кап. Чимин стоял у окна, смотрел на серое небо. Где-то там, за тучами, было солнце, но он его не видел. День тянулся как резина. На парах Чимин сидел у окна, смотрел на серое небо, на голые деревья, на редких прохожих, которые кутались в куртки и куда-то спешили. Профессор что-то писал на доске — формулы, даты, имена. Чимин не слушал. В ушах шумело. Перед глазами стояли цифры — 17, 22:00, Чхонхо. Телефон вибрировал. Тэхён: «Ты как?» Чимин не ответил. Через час — ещё одно: «Вечером в кафе?» Чимин ответил: «Да». Он не пошёл. Вечером он сел на автобус и поехал в Акквисин. Автобус был пустым. Только он и водитель — дядька лет пятидесяти, который даже не посмотрел в его сторону. Чимин устроился у окна. Город плыл за стеклом — огни, мосты, пустые улицы. Он смотрел на них и не видел. «Я узнаю, — думал Чимин. — Я всё узнаю». Автобус подпрыгивал на кочках. За окном темнело. Фонари зажигались один за другим, но их свет казался тусклым, почти ненужным. Чимин достал наушники, включил музыку — что-то громкое, агрессивное, чтобы заглушить мысли. Не помогло. Улица Чхонхо, 17. Заброшенное здание — недостроенный торговый центр или старая фабрика. Стены из серого бетона, выбитые окна, сорванная дверь. Ветер гонял мусор — бумажки, пакеты, сухие листья. Фонари не горели. Только свет из окон соседних домов падал на тротуар, и тени прыгали по земле, как живые. Чимин достал телефон, включил фонарик. Свет выхватил из темноты груду кирпичей, ржавую арматуру, старую вывеску, которая качалась на одном гвозде. Он пошёл внутрь. Пахло сыростью, гнилью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Чимин зажал нос рукавом, но запах просачивался сквозь ткань. Пол был мокрым — где-то текла труба, и вода собиралась в лужи, отражая свет фонарика. Он нашёл тело в дальнем углу. Соен лежала на бетонном полу, лицом вверх. На лбу — полоса от ножа, глубокая, тёмная. Глаза открыты, истекают кровью. Почерк убийцы. Чимин замер. Не мог кричать. Не мог плакать. Стоял, смотрел. В голове было пусто. Только одна мысль, глупая, нелепая: «Она же вчера улыбалась. Она же кофе приносила. Она же...» Вспомнил, как Соен поправляла ему волосы, когда он злился на Тэхёна. Как она смеялась, когда Чимин передразнивал её голос. Как она сказала: «Вы странные, мальчики». Его вывернуло. Он отбежал к стене, его рвало — долго, мучительно, пока не стало пусто. Потом сел на корточки, обнял колени. Телефон валялся рядом, экран светился, фонарик всё ещё горел, выхватывая из темноты силуэт Соен. Он набрал номер Тэхёна. — Она мертва. Соен. Она... Голос чужой, хриплый. Чужой даже для себя. — Не двигайся. Я еду, — ответил Тэхён. Чимин ждал. Смотрел на тело. Не трогал. Сжимал телефон в руке и ждал.

***

Тэхён приехал через сорок минут. Вылетел из кафе, не объясняя ничего. Схватил такси, назвал адрес — водитель покосился, но не спросил. Всю дорогу Тэхён смотрел в окно, сжимал телефон, перечитывал сообщение от Чимина: «Она мертва. Соен. Она...» «Она мертва». Два слова. А в них — целый мир, который рухнул. Он увидел Чимина на корточках у стены. Увидел тело. Замер на секунду. Потом подошёл, закрыл Чимину глаза рукой. — Не смотри, — сказал он. — Я уже всё видел, — ответил Чимин. Голос безжизненный, пустой. — Мы должны позвонить в полицию. — Позвони. Я не могу. Тэхён позвонил. Сказал коротко: «Труп. Улица Чхонхо, 17. Заброшенное здание». Бросил трубку. Полиция приехала через полчаса. Оцепление, врачи, фотографы. Чимина и Тэхёна отвели в сторону, задавали вопросы. Откуда они здесь? Почему? Что делали? — Гуляли, — сказал Тэхён. — Ночью? В заброшке? — Любим экстрим. Полицейский смотрел недоверчиво. Записал данные. Отпустил. В автобусе они ехали молча. Чимин смотрел в окно — на тёмные улицы, на редкие фонари, на пустые остановки. Тэхён смотрел на свои руки. Они дрожали. Чимин заснул на плече у Тэхёна — от истощения, от шока, от всего сразу. Тэхён не двигался. Смотрел в окно и думал о Соен. О её улыбке. О её голосе. О том, что она говорила: «Будьте осторожны». «Мы не были осторожны, — подумал Тэхён. — Мы влезли в это, и она заплатила». Он закрыл глаза. В темноте стало только темнее.

***

Сокджин не спал всю ночь. Сидел на кухне, пил чай, смотрел в стену. Чай давно остыл, но он не заваривал новый. В голове крутились мысли о Чимине — о том, что он не ответил на сообщения, о том, что он какой-то дерьмовый в последние дни, о том, что он скрывает что-то. Сокджин всегда знал, когда брат врёт. С детства. Чимин отводил глаза, сжимал губы, начинал говорить слишком быстро. А сейчас он вообще не говорил. Молчал. И это было страшнее любого вранья. Ключ повернулся в замке в пять утра. Сокджин встал, подошёл к двери. Чимин вошёл — бледный, с красными глазами, в чужой куртке. Тэхён стоял за ним, тоже бледный, тоже с красными глазами. — Где ты был? — спросил Сокджин. Голос ровный, но в нём скользило что-то — страх, злость, облегчение от того, что брат вообще вернулся. — Нигде, — ответил Чимин. — Врёшь. — Не твоё дело. — Моё. Ты мой младший брат. — И что? Ты не мой отец. Сокджин сжал кулаки. Хотел закричать — но не закричал. Сдержался. Посмотрел на Тэхёна. — Что случилось? Тэхён молчал. Смотрел в пол. — Что случилось? — повторил Сокджин. — Соен мертва, — сказал Тэхён. Сокджин замер. — Что? — Мы нашли её. На улице Чхонхо, 17. В заброшенном здании. — Вы... — Мы не убивали. Мы нашли. Чимин получил сообщение. От неизвестного. «Придёшь один — узнаешь правду». Он поехал. Нашёл её. Позвонил мне. Сокджин смотрел на брата. На его бледное лицо. На красные глаза. На руки, которые дрожали. — Ты поехал один? — спросил он. Голос тихий, почти шёпотом. — Да. — Ты не сказал мне? — Нет. — Ты не сказал Тэхёну? — Нет. — Ты поехал один, потому что обиделся? Чимин молчал. — Ты идиот, — сказал Сокджин. — Ты идиот, и я тебя люблю. И если ты ещё раз сделаешь что-то подобное — я сам тебя убью. Понял? Чимин сглотнул. Кивнул. — Иди умойся, — сказал Сокджин. — Потом поговорим. Чимин ушёл в ванную. Сокджин остался с Тэхёном. Сел на стул, сжал кружку. — Полиция была? — Да. — И что? — Отпустили. — Ничего не сказали? — Сказали не выезжать из города. Сокджин усмехнулся. Горько, без веселья. — Хороший совет. Сокджин зашёл в ванную через десять минут. Чимин сидел на полу, прижавшись спиной к холодному кафелю. Вода в раковине текла — он забыл её закрыть. Сокджин сел рядом. Прислонился плечом к брату. Чимин не отодвинулся. — Мама бы не хотела этого видеть, — тихо сказал Сокджин. Чимин вздрогнул. — Не трогай маму. — Она умерла пять лет назад. Я остался за неё. Я остался за отца, которого у нас никогда не было. Я один, Чимин. Я один тащу это всё. Ты не имеешь права лезть в смертельные ловушки, потому что если ты умрёшь — у меня никого не останется. Чимин молчал. Плечи дрожали. — Прости, — сказал он наконец. Шёпотом. — Не извиняйся. Просто не делай так больше. — Не буду. Сокджин обнял брата. Крепко. Так, как обнимала их мама, когда они были маленькими и боялись грозы. — Всё будет хорошо, — сказал Сокджин. Он не верил в это. Но Чимину нужно было это услышать. Утром они пошли в кафе. Все уже были в сборе. Намджун сидел с Сокджином, плечо к плечу. Юнги не было. Хосок крутил зажигалку. Чонгук не поднимал головы. Чимин сидел, смотрел в стол. Не ел. Не пил. — Ты не ешь, — сказал Сокджин. — Не хочу. — Ты всю ночь не спал. — Отстань. Сокджин не отстал. Он встал, подошёл к брату. Взял его за плечо. — Ты не имел права ехать туда один. — А ты не имеешь права указывать мне. — Имею. Я твой старший брат. Я отвечаю за тебя. — Ни за что ты не отвечаешь. Мамы нет. Папы нет. Ты не мой родитель. — Я остался за них. Потому что больше некому. — Я не просил. — А я не спрашивал. Чимин встал. Стол дрогнул. — Ты ничего не знаешь! Ты вообще ничего не знаешь! Ты сидишь с Намджуном и делаешь вид, что ничего не происходит. А я... я видел её. Я видел её тело. Её глаза. Я не спал. Я не ел. Я не могу... — голос сорвался. — Я не могу забыть этот запах. Сокджин сел рядом. Взял его за руку. — Я знаю. Я знаю, что ты видел. И я знаю, что ты не спишь. И я знаю, что ты не ешь. Я всё знаю, потому что я твой брат. И я здесь. Чимин уткнулся ему в плечо. Не плакал — просто замер. Намджун молча положил руку на плечо Сокджина. Не сказал ни слова. Просто держал.

***

После ссоры Сокджин подошёл к Тэхёну. Тот сидел в углу, смотрел в кружку. Кофе остыл, но он не пил. — Ты не ешь, — сказал Сокджин. — Не хочу. — Ты себя губишь. — Знаю. — Я не буду читать нотации. Но если захочешь поговорить — я рядом. Тэхён поднял голову. Посмотрел на Сокджина. В его глазах была такая усталость, что Сокджину стало не по себе. — Спасибо, — сказал Тэхён. — Не за что. Сокджин хотел уйти, но Тэхён его остановил. — Сокджин. — М? — Ты не боишься? — Чего? — Что он найдёт нас. Что следующей буду я. Или Чимин. Или кто-то ещё. Сокджин помолчал. — Боюсь, — сказал он. — Но я не могу показать это. Потому что если я покажу — Чимин сломается. А он не должен сломаться. — А ты? — А я как-нибудь. Тэхён кивнул. Сокджин ушёл.

***

Юнги не пришёл в кафе. Хосок звонил ему пять раз. Сбросил. Написал: «Ты где?» Не ответил. Хосок взял куртку и поехал к нему. Дверь была не заперта. Хосок толкнул её. В коридоре темно, на кухне пусто. Он прошёл в комнату — никого. Заглянул в ванную. Юнги сидел на полу, обняв колени. В одной футболке, хотя на улице было холодно. Зрачки расширены, руки дрожат. Пахло химией и потом. — Юнги? — Уйди. — Не уйду. Хосок сел рядом. Прислонился спиной к стене. Смотрел на потолок — там была трещина, от лампы к углу, как след от молнии. Юнги трясло. Мелко, часто. Он сжимал пальцы в кулаки, разжимал, снова сжимал. Губы побелели. — Мне плохо, — сказал Юнги. Голос чужой, хриплый. — Вижу. — Очень. Я не знаю, что делать. — Ничего не делай. Просто сиди. — Я хочу... — Юнги замолчал. Сглотнул. — Я хочу принять. Мне нужно. Пожалуйста. Уйди. — Не уйду. — Уйди, блять! Хосок не двинулся с места. Юнги ударил кулаком в стену — глухо, сильно. Кожа на костяшках лопнула, выступила кровь. — Больно? — спросил Хосок. — А тебе какое дело? — Ты мой друг. — Друг? — Юнги усмехнулся. Криво, зло. — Друзья не смотрят, как ты рассыпаешься. — Смотрят. И остаются. Юнги замолчал. Пот заливал лицо, смешивался со слезами — он не плакал, просто глаза текли. Он полез в карман. Хосок увидел край пакета. Белый, маленький. — Не надо, — сказал Хосок. — Отвали. — Юнги. Не надо. Рука Юнги замерла. Пальцы сжимали пакет, но не вытаскивали. Хосок медленно, очень медленно, положил свою ладонь поверх. — Дай мне, — сказал Хосок. — Нет. — Дай. — Ты не понимаешь. — Понимаю. — Откуда? — Я был там. Не с этим. Но был. Когда хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать. Я знаю это чувство. Юнги смотрел на него. Глаза мокрые, красные, но уже не злые — просто уставшие. — И что ты сделал? — спросил он. — Остался. Юнги убрал руку из кармана. Пакет остался там. — Я не сделал в тот раз, — сказал он. — Не сделал. Думал, что будет легче. Не стало. — Ты сделал правильно. — Я хочу забыть. Всё. Мать. Отца. Эту жизнь. Но не могу. Потому что если забуду — то кем я буду? — Собой. Просто собой. — А кто это? — Не знаю. Но мы узнаем. Юнги повернул голову. Посмотрел на Хосока. — Ты не уйдёшь? — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Юнги кивнул. Откинул голову на стену. Закрыл глаза. Дрожь постепенно утихала. Хосок сидел рядом, слушал его дыхание. Оно выравнивалось — становилось глубже, спокойнее. — Расскажи мне что-нибудь, — сказал Юнги. Голос уже сонный, тяжёлый. — О чём? — О чём угодно. Просто говори. — Однажды я влез в драку с одним парнем. Он обозвал Чонгука... Хосок говорил долго. Голос ровный, спокойный. Юнги слушал, не перебивал. Где-то на середине его дыхание выровнялось — он уснул. Хосок замолчал. Не оборачиваясь, накрыл Юнги пледом, который сполз на пол. Посидел ещё немного. Потом встал, подошёл к окну. За окном моросило. Дождь — мелкий, осенний, бесконечный. Хосок смотрел на мокрую улицу и думал о том, что в кармане у Юнги лежит пакет. И что он не проверил. И что завтра Юнги, скорее всего, сделает. И что он ничего не может с этим сделать, кроме одного — быть здесь. Сегодня. Сейчас. Он вернулся к дивану, сел на пол, прислонился спиной к краю. Закрыл глаза. Дождь барабанил по подоконнику. Часы тикали.

***

Чонгук сидел в углу кафе, смотрел на Тэхёна. На его пустую тарелку. На бледное лицо. На круги под глазами. После похорон он не заговаривал. Думал, что Тэхён сам подойдёт. Не подошёл. Чонгук встал, подошёл к нему. Сел напротив. — Ты не ешь, — сказал он. — Не хочу. — Ты себя губишь. — А ты что делаешь? Чонгук молчал. Смотрел на Тэхёна. На его руки, сжатые в кулаки. На его губы, которые дрожали. — Я злюсь на себя, — сказал Чонгук. — За что? — За то, что не заметил. За то, что не подошёл. За то, что ты пошёл к нему. — Я пошёл к нему, потому что боялся тебя. — Чего? — Что ты отвернёшься. — Я не отвернулся. — Отвернулся. Чонгук сжал кружку. Поставил. Кружка стукнула о стол — глухо. — Я здесь, — сказал он. — Знаю. — Я не умею говорить. Я не умею быть тем, кто нужен. Но я здесь. Тэхён поднял голову. Посмотрел на Чонгука. Долго. Секунд десять. Может, пятнадцать. — Этого достаточно, — сказал он. — Не уверен. — Я уверен. Они замолчали. В кафе играла музыка — что-то тихое, грустное. За окном темнело. — Пойдём, — сказал Чонгук. — Куда? — Провожу тебя. — Не надо. — Я сказал — провожу. Они вышли. На улице было холодно. Ветер дул в лицо, гнал по асфальту сухие листья. У подъезда Тэхёна они остановились. — Завтра увидимся, — сказал Чонгук. — Завтра. Чонгук развернулся и ушёл. Тэхён смотрел ему вслед. Тэхён поднимался по лестнице медленно, держась за перила. На третий этаж ушло минут пять. Ключ в замке поворачивался тяжело, как будто дверь не хотела его впускать. Дома папа ждал на кухне. Сидел, пил чай, смотрел в окно. Увидел Тэхёна, встал. — Ты голоден? — Нет. — Я приготовил ужин. — Не хочу. Папа посмотрел на него. На бледное лицо. На красные глаза. На толстовку с высоким горлом. — Ты не ешь уже несколько дней, — сказал папа. — Ем. — Врёшь. Тэхён молчал. — Тэхён, — папа подошёл ближе, взял его за руку. — Что происходит? — Ничего. — Не ври. — Я не вру. — Тогда почему ты не ешь? Тэхён выдернул руку. — Потому что я толстый. Потому что отец прав. Потому что омега должен держать себя в форме. Потому что если я не буду идеальным — меня никто не полюбит. Папа замер. — Это неправда, — сказал он. — Правда. — Твой отец... — Мой отец ударил меня. За то, что я не хочу быть тем, кем он меня хочет видеть. А ты стоял и смотрел. Папа побледнел. — Я... — Что? Ты ничего не сделал. Ты всегда ничего не делаешь. Тэхён ушёл в комнату. Закрыл дверь. Сел на кровать. Кот пришёл, запрыгнул на колени. — Ынги, — сказал Тэхён. — Что мне делать? Кот не ответил. Тэхён достал блокнот. Открыл. Написал: «Сегодня не ел. Минус четыреста грамм за день. Отец сказал, что я толстый. Может, он прав. Может, я должен быть идеальным. Но я не хочу быть идеальным. Я хочу быть собой. Только я не знаю, кто это». Закрыл блокнот. И заплакал. Сначала тихо — слёзы текли по щекам. Потом громче — плечи задрожали. Потом — надрывно, до спазмов в горле. Кот не уходил. Мурлыкал.

***

На следующий день Чимин получил новое сообщение. Он сидел в кафе, ждал заказ. Телефон завибрировал. Неизвестный номер. «Ты не пришёл один. Теперь её нет. Следующий — твой друг». Чимин смотрел на экран. Перечитывал три раза. Сердце колотилось где-то в горле. Он встал, подошёл к Тэхёну. Протянул телефон. — Прочитай. Тэхён прочитал. Побледнел. — Он знает, кто мы, — сказал он. — Он знает всё. — Отступать нельзя. — Я знаю. Они смотрели друг на друга. Чимин спрятал телефон. Тэхён сжал кружку. — Что будем делать? — спросил Чимин. — Искать дальше. — А если он найдёт нас первым? — Тогда будем готовы.

***

Ночь. Акквисин. Тот же силуэт в чёрной куртке. Стоял на том месте, где нашли тело Соен. Смотрел на полицейскую ленту, которая трепыхалась на ветру. Достал телефон. Написал сообщение. Отправил. Потом закурил. Дым поднялся к небу, растворился в темноте. Он стоял долго. Минут пять. Может, десять. Потом развернулся и ушёл. За ним остался только запах табака и тень, которая прыгала по земле, как живая. Она была только началом.