Связанные звездным светом

18 июня 1996 года. Отдел тайн. «Остолбеней!» Проклятие Беллатрикс хлестнуло по комнате, как удар кнутом. Красная вспышка, словно кровавая стрела, пронеслась сквозь тени, потрескивая от необузданной магической силы. Беллатриса не дрогнула, не промахнулась, и ее кузен упал замертво. Он рухнул, словно сама гравитация оплакивала этот момент. Его тело, словно в замедленной съемке, опускалось на землю, руки безвольно болтались, волосы развевались на неподвижном воздухе, когда он проходил сквозь зловещую завесу. Время не остановилось, но оно безжалостно растянулось, придав этому моменту ужасающее значение. Она не хотела его убивать. Эта мысль эхом отдавалась в ее голове, неприятная и нежелательная. Не совсем так. Граница между намерением и последствиями всегда была размытой в ее мире, в ее сознании, но сейчас ей казалось, что она переступила через что-то священное. Есть убийство, а есть вот это. Она не хотела этого. Она не убила и свою племянницу, даже когда такая возможность представилась ей, словно спелый плод, так и просящий, чтобы его сорвали. Воспоминание было навязчивым. Огонь в глазах племянницы и ее палочка, жаждущая нанести удар, но сдерживаемая рукой. Нимфадора была пятном на семейном гербе — жалким, злобным позором, — но все же она была членом семьи. Какой бы запятнанной ни была кровь. Несмотря на всю свою язвительность, презрительные слова и едкий смех, когда дело доходило до самого главного, она колебалась. Она помнила дрожь, которую маскировала под смех, взмах волшебной палочки, который так и не превратился в проклятие. Она всегда колебалась. Это была тайная, постыдная черта, которую она скрывала за криками и ухмылками. Возможно, это была слабость, но она не стала бы признаваться в этом вслух. Признание означало бы, что имя Блэк значит для нее больше, чем даже Темный Лорд, а за такую правду ее могли бы убить. Каким бы извращенным ни был этот договор, древняя, связывающая магия Блэковской крови все еще держала ее в своих когтях. Она пронизывала все ее существо, словно была высечена в ее костях, и гудела прямо под кожей. Она не могла избавиться от этой глубокой вибрации, даже когда пыталась. Она могла мучить, калечить, упиваться чужими страданиями. Жестокость была ее ремеслом, ее кредо, и она предавалась ей с восторженной преданностью. Это было легко. Не требовало ни раздумий, ни чувства вины, ни колебаний. Просто взмах руки. Но проливать собственную кровь, истинную кровь Блэков, — это, по-видимому, было тем, что родовая линия считала недопустимым. Те же заклинания, которые так легко слетали с ее волшебной палочки, внезапно становились тяжелыми и пустыми, когда она направляла их на своих родственничков. Предателей крови и все такое. И теперь она ничего не могла сделать, чтобы остановить падение Сириуса. Неизбежность этого приковала ее к месту, словно статую. Рука с волшебной палочкой застыла в воздухе, а тело Сириуса исчезло за завесой, словно его поглотил туман. Она могла только смотреть, и в ее душе нарастала горечь. Она сжималась с каждым ударом сердца, сковывая и удушая. Это было неправильно. Звук, нарушивший тишину, был оглушительным и разорвал напряженную атмосферу, заставив на мгновение замереть даже участников дуэли. — Сириус!!! — крик Гарри Поттера разнесся по всей Погребальной камере, полный боли и неверия. Это был крик мальчика, который видел, как умирает его второй отец, на этот раз без тела, которое можно было бы похоронить, и в его груди, словно змеи, сплелись боль утраты и жажда мести. Его голос прорезал звуки дуэльных заклинаний, эхом разносясь по помещению, и на мгновение стал единственным звуком в мире. Битва вокруг них на мгновение замерла, словно сама магия склонила голову. Гарри Поттер, которого удерживал Люпин, брыкался. Его конечности двигались, повинуясь лишь ярости и боли. Он хотел отомстить. Беллатриса осознала это лишь наполовину. Ее разум уже работал в другом режиме, просчитывая варианты, и рефлексы взяли верх над эмоциями, которые грозили захлестнуть ее с головой. Ее взгляд упал на силуэт Дамблдора, и она инстинктивно пришла в движение. Одного вида этого старого всемогущего ублюдка было достаточно, чтобы в ее груди вспыхнула паника. Пора было уходить. Она побежала. Ветер обдувал её, пока она шла, стуча каблуками по каменному полу, и её мантия трепалась за её спиной, как облако дыма. Ткань зацепилась за острый обломок разбитой статуи, но она не сбавила темп. Схватка давно превратилась в хаос, и она с этим покончила. То, что начиналось как триумфальная победа, обернулось слишком большими потерями. Мокрые трусы Мерлина, вся эта ночь с самого начала была сущим кошмаром. Все планы трещали по швам, сшитые на скорую руку и разрушенные судьбой — и откровенной глупостью Люциуса Малфоя. Сказать, что вечер был провальным, — значит ничего не сказать, особенно для Беллатрикс Лестрейндж — сеятеля хаоса, любительницы бесчинств, верховной жрицы разрушения. Когда даже она поняла, что ситуация вышла из-под контроля, было уже слишком поздно отступать. Коридоры мелькали перед глазами, пока она бежала к Атриуму. Знакомые коридоры проносились мимо, сливаясь в одно размытое пятно. Камин был ее спасением, путем к отступлению в поместье Малфоев, где она могла бы собраться с силами и превратить эту катастрофу в подобие победы. Лестрейндж уже прокручивала в голове ложь, представляя себя героиней ночи, которую лучше забыть. Но она была не одна. Позади нее раздавались тяжелые, неумолимые шаги. Они преследовали ее, как биение сердца, становясь все громче с каждым шагом. Ведьме не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это, она чувствовала исходящий от него гнев, как пар от кипящего котла. Такая ярость могла быть только у него. Гарри Поттер, движимый утратой, охваченный праведным гневом, на который способны только молодость и гриффиндорцы. Из ее груди вырвался пронзительный смех. Смех был ее броней, выкованной в безумии, в Азкабане. Ее безумная маска села на нее как влитая, как всегда. Это было единственное лицо, которому она доверяла, чтобы отгородиться от мира. Мир ждал безумия, и она дала его сполна. Идеальный камуфляж. Лучше, чтобы тебя боялись как сумасшедшую, чем считали уязвимой. Пусть называют ее безумной. Пусть говорят о ней дрожащим голосом и с широко раскрытыми глазами. Пусть отворачиваются. Их страх был бальзамом, щитом, наградой. Министерство. Орден. Весь мир. Все они давно списали ее со счетов, и она повелась на нарисованную ими карикатуру. Они хотели, чтобы она сошла с ума, — так было бы проще. Сумасшедшую можно запереть и забыть о ней, не задаваясь вопросом, откуда она взялась. Никому не нужно было присматриваться к ней, чтобы разглядеть осколки в ее душе. Никаких объяснений. Просто хаос, окутанный шелком, и острые зубы. — Выходи, выходи, малыш Гарри! Зачем ты за мной пришел? — насмехалась она, и ее голос становился все выше, переходя в пронзительное пение, предвещавшее боль. — Я думала, ты пришел отомстить за моего дорогого кузена! — Да, — ответил Гарри хриплым от горя и ярости голосом. Его гнев чувствовался в каждом слове. — А-а-а-а... ты любил его, малыш Поттер? — в ее голосе звучала насмешка, но взгляд был пристальным, она выискивала малейшее движение, малейшее колебание. Его боль пьянила, как открытая рана, в которую можно вдавить большой палец. — Круцио! — Заклинание обрушилось на нее, как порыв холодного ветра. Ее тело содрогнулось от удара, колени онемели. Но это была не настоящая боль. Не для нее. Это была лишь фантомная боль, слабое эхо страданий, которое едва ощущалось. Она была сломлена гневом своего повелителя, под ее кожей остались шрамы, которые так и не зажили до конца, уроки мучений, которые она выучила наизусть, как священное писание. Она познала настоящую боль в доме своего отца задолго до Азкабана, до того, как дементоры опустошили ее, до того, как Темный лорд изменил то, что осталось. По сравнению с этим... это было так, легкий шлепок по плечу. Детская истерика, замаскированная под проклятие. Дальнейшее было как в тумане. Она сразилась с мальчиком. Она услышала о Пророчестве. Прибыл Темный Лорд. И тут на Беллатрикс навалилась тяжесть. Статуя, разбитая в драке, упала ей на ноги и туловище, придавив ее к полу. Ведьма рычала и плевалась, но не могла пошевелиться, не могла сдвинуться ни на дюйм под тяжестью статуи. Не могла дотянуться до волшебной палочки. Она лежала слишком далеко, и ее пальцы беспомощно скребли по полу. Ее господин стоял над ней, воплощение гнева, но ее мысли были заняты другим. Она не могла перестать думать, не могла перестать чувствовать. Что-то было не так. Ее магия казалась... странной. По краям ее заклинаний ощущалось тепло, такая непривычная мягкость, что она отпрянула. Она чувствовала, как оно окутывает ее, словно медленный ползучий туман, просачивается в трещины, словно бальзам, там, где раньше была только ярость. Ее разум тоже изменился. Там, где раньше была яростная, непрекращающаяся, неистовая суматоха, теперь царила ясность. Почти спокойствие. Тишина. Это было непривычно и пугающе само по себе. Впервые за несколько десятилетий ее мысли текли по прямой, а не по спирали. Они подчинялись ей. В них был смысл. Потом пришла боль. По левому предплечью разлилось жжение. Оно вспыхнуло так внезапно, что она ахнула, широко раскрыв глаза от удивления и страха, подумав, что это темная метка. Но ее господин был рядом. Бессмыслица. Боль была невыносимой, как будто ее плоть кипела. Как будто кости внутри выворачивались наизнанку. Беллатрикс корчилась, стиснув зубы, беззвучно выкрикивала проклятия, ее челюсть свело судорогой, когда боль пронзила руку и грудь. Она не видела этого, но чувствовала. Чувствовала, как оно пульсирует, меняется, переделывает ее. Обручальные кольца слетели с ее пальцев, словно под действием какого-то невидимого заклинания, и их металлический звон, когда они упали на пол, показался невероятно громким. Конец. Когда Волан-де-Морт схватил ведьму и телепортировал их обоих, она все поняла. Сириус Блэк был мертв. И, несмотря на попытки семьи отречься от него, магия знала правду. Он был истинным наследником Благороднейшего и Древнейшего Дома Блэков. Законным магическим наследником, признанным таковым в соответствии с соглашением, как и его брат Регулус до своей смерти. После его смерти линия прервалась. Он повернулся к ней. Магия выбрала Беллатрикс. Не потому, что она была достойна, и не потому, что она сама этого хотела, а потому, что семейный договор требовал сосуд, а Беллатрикс была последней из оставшихся ветвей рода, имевшей на это право. Её тётя Вальбурга вышла замуж за своего кузена Ориона — идеальный инцест, с точки зрения извращённого семейного уклада. Это поставило их в более выгодное положение по сравнению с отцом Беллатрисы, Сигнусом, который женился на женщине, не принадлежавшей к их кругу. Чуть менее чистой, но чуть менее безумной. Беллатриса могла бы сказать, что чайник — это не кастрюля, но это правда. Она ведь не так далеко зашла, верно? Всегда чисто Беллатриса верила в это, но не перегибала ли она палку? И вот магия изменилась. Она просачивалась сквозь щели, заползала обратно в нее, словно ждала своего часа. Ковенант обволакивал ее, как вторая кожа, после слияния с наследием Сириуса. Чертова гриффиндорка, крикливая идеалистка и предательница. Беллатриса чуть не подавилась от смеха. Ей хотелось кричать. Собственные мысли снова удивили ее. Они принадлежали ей, по-настоящему ей: ясные и неприукрашенные. Когда она в последний раз думала так свободно? Так ясно? Должно быть, это было много лет назад, еще до Азкабана. До того, как портрет Вальбурги завопил в Двенадцатом номере, — когда она была еще жива. До того, как ее безумие пропитало договор... Слишком много откровений. Слишком много всего сразу. Беллатрикс больше не попадется впросак. Она сильно недооценила влияние завета семьи Блэк, и эту ошибку она больше не повторит. Особенно теперь, когда она, Беллатрикс Ле... нет... Беллатрикс Блэк, как она полагала, стала его невольной наследницей. Его пленницей. А с этим титулом пришли не только золото и наследие, но и влияние, и связь. С отголоском благородной крови, навеки запятнанной величайшим предателем в истории. Ей не нужно было опускать взгляд, чтобы понять, что украшает ее запястье. Черный герб во всей своей красе, выжженный в ее коже самой магией. Неизбежное, необратимое напоминание о ее месте и долге. Она чувствовала, что он находится прямо под ее Темной меткой, оскверняя ее Господа и все, за что он боролся. Ее Дом стал символом ее предательства. А Тёмный Лорд? Он ненавидел многое. Магглов. Грязнокровок. Измену. Ковенанты. «Блять». — Поместье Малфоев. Огонь в камине угас, остались лишь тлеющие угли, отбрасывающие на стены гостиной тонкие мерцающие тени. Нарцисса Малфой сидела в кресле у окна, выпрямив спину и сложив руки на коленях, словно фарфоровая статуэтка. Она не шевелилась почти час. Напольные часы в холле продолжали равнодушно тикать. Снаружи была абсолютная тьма, безлунная, наполненная тяжелой тишиной. И по-прежнему никаких признаков Люциуса. Ни совы. Ни вызова. Никаких сообщений ни от последователей Темного Лорда, ни от Беллатрикс. Ни от кого ни слова. Нарцисса любила тишину и использовала ее как оружие. Но недостаток информации зудел под ее кожей, как сыпь, которую она отказывалась расчесывать. Она не была напугана. Нарцисса Малфой, урожденная Блэк, не позволяла себе подобных слабостей. Но она была... внимательна. Осторожна. Они отправились в Министерство магии, она это знала. Люциус не сказал этого вслух, но ему и не нужно было, она читала его, как дневниковую запись, сделанную ее собственным почерком. Он был встревожен. А если он был встревожен, значит, она уже просчитывала возможные последствия. Если бы план провалился, если бы что-то пошло не так, она знала, что произойдет. Она знала, как Волан-де-Морт наказывает за неудачи. И она знала, кто поплатится, если Люциус не справится. В отблесках огня ее руки казались бледными и безупречными. Она смотрела на них, повернув одну ладонь вверх. Идеальная рука. Сформированная годами ожидания и сдержанности. Смогут ли они защитить Драко? Вопрос затрепетал у нее в груди. Нарцисса выживет, как выживала всегда. Она пережила крах своего Дома из-за сестры-предательницы крови, первое падение Темного Лорда, недолгое пребывание Люциуса в Азкабане. Она умела приспосабливаться, улыбаться одними губами, не показывая глаз. Но Драко? Драко был ее сыном. И она не готовила его к войне. Эта мысль была такой резкой, такой грубой, что едва не разрушила скорлупу, в которую она себя заключила. Она выпрямилась, слегка приподняв подбородок, словно эта поза могла сдержать поток мыслей. Нет. Она не раскроется. Не здесь. Не для этого. Она уже приняла меры предосторожности. Тихие разговоры. Письма, сформулированные максимально двусмысленно. Обещания, спрятанные в хранилищах союзников, которые еще не знали, что они союзники. Если Министерство падет, если Темный Лорд отвернется от них, у нее все равно будут козыри в рукаве. Она защитит своего сына. А если она не сможет защитить Люциуса, что ж. Она будет скорбеть по нему так же, как скорбела по своей юности, своим идеалам, своим иллюзиям. В одиночестве. Женщина снова перевела взгляд на окно, и тут ее осенило. Сначала она почувствовала лишь гул, низкую вибрацию под кожей, как будто стояла слишком близко к ограде. Затем ее охватила магия. Древняя магия. Черная магия — не та, что рождается из жестов и заклинаний, а та, что рождается из крови, клятв и имен, высеченных на камне. Она резко встала, и стул со скрипом отодвинулся назад. У нее перехватило дыхание, и она инстинктивно схватилась за грудь. По телу разлилось тепло, но оно не приносило облегчения. Оно обвивало ее, как петля, и она сделала шаг вперед. Это было неправильно. Это было не ее. Она никогда раньше не ощущала такой магии. Даже когда была замужем, даже когда рожала. Это было не от Люциуса. И не от Драко. Это было... Блэк. Комната накренилась, и она ухватилась за край мантии, чтобы не упасть. Ее взгляд упал на отражение в зеркале над камином: растрепанные волосы, широко раскрытые глаза. Она не была похожа на себя. Если не обращать внимания на светлые волосы и голубые глаза, она выглядела как... Она. Беллатрикс. Эта мысль застала ее врасплох, она была неожиданной и неприятной, и у нее едва не подкосились ноги. Нарцисса всегда дистанцировалась от старых традиций своего Дома. Да, она чтила их ценности: достоинство, чистоту, но никогда не подчинялась Завету. Это была вотчина Беллатрикс: огонь, хаос и пропитанное кровью благоговение. Иногда она подозревала, что Беллатрикс сама этого не осознавала, не понимала, что в тот момент, когда ее предки пали, она сама начала их воплощать. Что Завет так сильно повлиял на темную ведьму. Нарцисса пошла по другому пути. Чистому, контролируемому, цивилизованному. Идеально соответствующему всем ожиданиям и планам. Планам ее родителей, Люциуса, его родителей и, самое главное, ее собственным. И вот теперь завет — эта могущественная, неумолимая сила — пришел за ней? — Нет, — едва слышно прошептала она. Но магии было все равно. Она обвилась вокруг нее еще крепче, проникла глубже, обвилась вокруг ее сердца, словно ждала этого момента. Ее конечности дрожали, пока под кожей разворачивались символы наследия. Она чувствовала это. На нее возлагалась ответственность. Дом Блэков делал выбор. И она была его следующей наследницей. Ее обручальные кольца упали на пол. То, что она когда-то считала своим величайшим достижением в жизни, годы терпения, упорства и терпимости, было изгнано из ее жизни без ее согласия. Она не могла быть наследницей Блэков, если была Малфой. Так что Малфой она больше не была. Нарцисса снова опустилась в кресло, на этот раз медленнее, и у нее перехватило дыхание, когда по телу пробежала последняя дрожь. Теперь ее руки тряслись, выдавая ее. Нарцисса Малфой не дрожала. Как и Нарцисса Блэк. Но так и было. И впервые за всю свою жизнь она не знала, что делать. — Резиденция Тонкс. Андромеда стояла у окна, глядя в темноту сада. В саду было тихо, но что происходило за его пределами? Воздух был таким же влажным, как всегда перед грозой, словно сама вселенная вот-вот взорвется. В животе у нее сжался комок — знакомое холодное напряжение, которое преследовало ее на протяжении многих лет. Она вцепилась пальцами в подоконник, словно это могло помочь ей удержаться на ногах, не поддаться всепоглощающему страху. Нимфадора еще не вернулась. Она ушла после ужина, сбежала прямо посреди трапезы, не сказав ни слова, — как всегда делала, когда ее звал долг. Ее дочь так увязла в этой войне, и это было так похоже на нее — бросаться в омут с головой, не думая о последствиях. А может, она просто ничего не могла с собой поделать. Дело было не только в самой битве, но и в сути конфликта. Андромеду кольнуло беспокойство, и она выдохнула, бросив взгляд на пустой стул, за которым должна была сидеть ее дочь. Она ничего не сказала об этом Теду. И не стала бы, ему не нужно было беспокоиться, в отличие от нее. У него были свои тревоги, свой взгляд на мир, и он был гораздо доверчивее ее. Но Андромеда знала, что поставлено на карту. Она чувствовала это нутром: их жизнь — это тикающие часы. Тед положил свою теплую руку на ее за ужином, и это было так приятно, так безопасно. Как он мог этого не замечать? Как он мог не почувствовать, что атмосфера накалилась за последние несколько месяцев? Все рушилось, все до основания. «Где же ты, Нимфадора?» — прошептала она себе под нос. Перед ней простиралась тишина дома. Все должно было закончиться. Все. Она оставила прошлое позади, выбрала другую жизнь, другой путь. Она похоронила имя Блэк, похоронила все, что с ним было связано, но почему-то оно так и не исчезло по-настоящему. Оно не могло долго оставаться в забвении. Оно всплывало в их крови, в магии, которая все еще текла по ее венам, в древнем договоре, от которого ей никогда не избавиться. Это было неизбежно. «Наследие», — с горечью подумала она. Скорее проклятие. То самое проклятие, которое погубило Беллатрикс и превратило Нарциссу в существо, которое она едва узнавала. Нимфадора тоже стала частью этого, хотела она того или нет. В опасности были все, не только она. Андромеда никогда не могла избавиться от инстинкта защищать. Именно он заставил ее уйти из семьи, от всех них, и уйти к Теду. Именно поэтому она вела тихую жизнь, не высовывалась, поступала правильно год за годом. Она выбрала эту жизнь, жизнь в мире и стабильности. Но теперь? Теперь ей пришлось задаться вопросом, не было ли все это напрасно. Энди не сможет защитить свою дочь, если не сможет защитить себя. Участие Дамблдора глубоко ранило ее. Она больше не испытывала к нему настоящей симпатии. То, как он втянул ее дочь в эту историю, как он окутал ее идеалами Ордена, словно это было что-то благородное, шло вразрез со всем, что Андромеда пыталась создать для своей семьи. Этот старый дурак не имел права втягивать ее дочь в эту войну, в это безумие, как будто у Нимфадоры не было выбора. Как будто Дамблдор имел право решать, что для неё лучше. Горечь подступала к горлу. Дело было не в том, что Андромеда не понимала, насколько серьезны ставки в этой войне, и не в том, что она не знала, что нужно делать, но наверняка должен был быть другой выход. Наверняка ее дочь не должна была участвовать в битве, которую не выбирала. У нее было столько возможностей, столько перспектив, но она рисковала всем ради дела, в которое Андромеда уже не верила. Она вздрогнула, вспомнив о серебристой бороде Дамблдора, его спокойном взгляде, всегда таком уверенном, словно весь мир лежал на его плечах. Она терпеть не могла этого человека. И никогда не любила. Это он наблюдал за тем, как Беллатрикс сходит с ума, и ничего не предпринимал. Это он позволил Нарциссе выйти замуж за Люциуса. Он, по-своему, наблюдал за тем, как семья Блэк разрушала себя изнутри, и все же просил ее дочь рискнуть жизнью ради него. Ради чего? Ради какого-то ложного идеала «всеобщего блага»? От одной этой мысли Андромеде захотелось закричать. Но дело было не только в горечи. Дело было в страхе, в глубоком, всепоглощающем ужасе от того, что ее семья, ее дочь оказались в паутине судьбы, из которой никому не вырваться. Судьбы, определяемой кровью, черной кровью, всем тем, от чего она так упорно пыталась убежать. И тут оно пришло. Сначала это был просто шепот. По спине побежали мурашки, как будто сам воздух всколыхнулся. Затем в животе медленно разлилось жжение, которое вскоре охватило левую руку. Андромеда ахнула и крепче сжала подоконник, впившись ногтями в дерево. Ощущение было ни с чем не сравнимым. Волна жара, словно огонь в венах, поднялась от запястья к локтю, обжигая, как клеймо. Но это была не Темная метка, она точно знала. «Что, черт возьми, это такое?» — пробормотала она, и эти слова прозвучали как сдавленное восклицание. Сердце бешено заколотилось в груди, когда она попятилась, пытаясь осознать внезапную атаку. Это было последнее, что ей сейчас нужно. Она так глубоко похоронила эту часть себя. Она убежала от этого. Та самая кровь, от которой она пыталась освободиться, снова взывала к ней, притягивала ее. Ее пальцы дрогнули, и она стиснула зубы, пытаясь сопротивляться, держать себя в руках. Но это было невозможно. Родовая метка была на ней, и она принадлежала этой семье. Как только она об этом подумала, словно магия только и ждала, когда она догадается, ее обручальное кольцо — маггловская традиция, будь она проклята, — и обручальный браслет ослабли на ее пальцах. Она смотрела на них, размышляя, пока магия не подтолкнула ее. Она знала, что нужно делать. На мгновение ей показалось, что она задыхается под их тяжестью, но потом она собралась с силами и сняла их, аккуратно положив на подоконник. Так же быстро магия обволакивала ее, словно вторая кожа, и ее присутствие нельзя было игнорировать, как и ее принятие. С этим нельзя было бороться, с этим придется жить. Ее семья, ее кровь снова были с ней, и от этого никуда не деться. И почему-то это было волнующе. Она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой живой. Женщина вспомнила о Нимфадоре. Имя дочери эхом отозвалось в ее сознании, пока она ощущала, как ее поглощает новая магия. Она не знала, где ее дочь, но не могла позволить себе терять ни минуты. Андромеда развернулась на каблуках, повинуясь инстинкту и сосредоточившись. Она знала, что нужно делать. Ей пришлось уйти.