ненавидь меня правильно

4 Утро встречает Адель не привычной пустотой, а странным, липким ощущением, будто что-то уже произошло, но она ещё не знает — что именно. Дом всё такой же идеальный, тихий, стерильный, только теперь эта тишина не успокаивает, а давит сильнее, потому что вчерашний разговор не вышел из головы, он будто въелся под кожу, остался фоном, который невозможно выключить. Она почти не спала. Лежала, уставившись в потолок, прокручивая каждое слово, каждую фразу, и чем больше думала, тем яснее становилось одно: они действительно это сделали. Не просто поговорили, не просто «навели справки», а полезли туда, куда не имели права, и, скорее всего, уже запустили цепочку, которую нельзя остановить просто щелчком пальцев. Мысль о Вике не отпускает. Не как раньше — интерес, раздражение или что-то странное, необъяснимое, а тяжело, почти физически, будто внутри появилось что-то, что тянет вниз, не даёт нормально дышать. И чем ближе она подходит к школе, тем сильнее это ощущение становится, потому что интуитивно она уже понимает: всё началось. В коридоре слишком шумно. Не просто обычный гул голосов, а что-то другое — более направленное, более живое, как будто люди обсуждают что-то конкретное, и это «что-то» витает в воздухе, цепляется за уши обрывками фраз, не давая сложить картину полностью, но создавая неприятное ощущение, что речь идёт о ком-то знакомом. На неё смотрят. Не в открытую, не прямо, но достаточно, чтобы это заметить. Шёпот не прекращается. — …снова вызывали… — …говорят, в этот раз серьёзно… — …её обратно могут… Адель останавливается на секунду посреди коридора, чувствуя, как внутри холодеет. Слишком очевидно. Слишком быстро. И от этого становится только хуже. Она идёт дальше, быстрее, уже не делая вид, что ей всё равно, взгляд цепляется за лица, за группы людей, за каждое движение, но Вики нигде нет. Ни в классе, ни на её привычном месте, ни в коридоре, ни на лестнице. Пусто. И эта пустота ощущается слишком громко. Урок проходит мимо. Она не слушает, не записывает, не реагирует, просто сидит, уставившись в одну точку, чувствуя, как внутри нарастает раздражение, смешанное с тревогой, и чем больше проходит времени, тем сильнее становится желание встать и просто пойти искать её. На перемене она не выдерживает. Выходит из кабинета резко, игнорируя чьи-то взгляды и тихие смешки за спиной, идёт по коридору, потом вниз, потом снова вверх, будто надеется наткнуться случайно, но это уже не случайность — это попытка хоть как-то взять ситуацию под контроль. И только когда она уже почти разворачивается обратно, Вика появляется. Из кабинета у администрации. Дверь захлопывается за её спиной чуть громче, чем нужно, и по одному этому звуку уже понятно: всё плохо. Она идёт быстро, почти не глядя по сторонам, плечи напряжены, челюсть сжата, в глазах — злость, чистая, живая, не спрятанная. И в этой злости нет ничего привычного, игрового, это уже не про «докопаться» или «проверить», это что-то глубже, тяжелее. Адель делает шаг вперёд. — Вика… Та останавливается резко. Поворачивается. И взгляд сразу находит её. Острый. Режущий. — Ты, блять, серьёзно? — голос тихий, но в нём столько напряжения, что этого хватает с головой. Адель замирает на секунду, не сразу понимая, откуда это, но внутри уже поднимается нехорошее чувство. — В смысле? Вика делает шаг ближе, сокращая расстояние почти до нуля. — Не делай вид, что не понимаешь, — сквозь зубы. — Думаешь, я тупая? — Я правда не… — Да завались ты, — резко перебивает она, и в этом нет привычной насмешки, только злость. — Это ты, да? Сердце проваливается куда-то вниз. — Что — я? — Это ты, блять, всё это устроила, — Вика смотрит прямо, не отводя взгляда. — Думаешь, я не догадаюсь? Сначала сидишь рядом, строишь из себя нормальную, а потом меня сливаешь? Адель делает шаг назад, будто от удара, хотя её никто не трогал. — Я ничего не делала, — голос становится жёстче, но внутри уже всё сжимается. — Я даже… — Пизди меньше, — Вика усмехается, но это усмешка злая, почти болезненная. — Меня сегодня два часа там держали, втирали про «поведение», про «последний шанс», про то, что меня обратно отправят, если я ещё раз сорвусь. И ты хочешь сказать, что это просто совпадение? Пауза. И в этой паузе Адель понимает. Не она. Но из-за неё. Из-за того, что она пришла. Из-за того, что её родители полезли. И это бьёт сильнее, чем любое обвинение. — Это не я, — тише, но уже не так уверенно. — Да мне похуй, ты это или нет, — Вика делает ещё шаг, почти вплотную. — Факт в том, что ты появилась — и началась хуйня. И вот это уже больно. Потому что она права. Адель открывает рот, будто хочет что-то сказать, объяснить, но слов нет. Нормальных, нужных слов, которые могли бы что-то изменить. — Я не хотела… — Конечно, не хотела, — перебивает Вика. — Вы никогда ничего не хотите. Просто делаете, а потом удивляетесь. «Вы». И это цепляет. — Я не «вы», — жёстко. — Да неужели? — Вика наклоняется чуть ближе, и в её взгляде появляется что-то ещё, помимо злости — усталость. — У тебя есть куда вернуться. У тебя есть, блять, дом, родители, деньги. А у меня — нет. И если меня отсюда вышвырнут, я вернусь туда, откуда выбралась, поняла? Слова ложатся тяжело. Прямо в грудь. Адель молчит. Потому что крыть нечем. — Так что держись от меня подальше, — тише, но жёстче. — Пока ты не испортила всё окончательно. И разворачивается. Уходит. Быстро. Не оборачиваясь. Адель остаётся стоять посреди коридора, среди голосов, шагов, чужих взглядов, которые снова возвращаются, липнут, давят, но теперь это вообще не важно. Внутри только одно. Она. Виновата. И впервые за всё время она не злится. Не оправдывается. Она просто стоит и понимает, что если сейчас ничего не сделает — всё действительно закончится. И вот это уже не вариант. Она не помнит, как доехала домой. Дорога сливается в серое пятно, разговоры вокруг превращаются в шум, который не за что зацепить, и единственное, что остаётся чётким — это слова Вики, которые будто застряли в голове и прокручиваются снова и снова, не давая выдохнуть. «Ты появилась — и началась хуйня». Простая фраза, брошенная почти на эмоциях, но от этого не менее точная, не менее болезненная. Адель заходит в дом, даже не разуваясь сразу, и с первого же шага чувствует, как внутри поднимается новая волна — не той злости, которая была раньше, резкой и вспыльчивой, а глубокой, тяжёлой, направленной. Теперь у неё есть конкретная точка, в которую можно бить. Родители. Они снова в гостиной, как будто этот дом зациклен на одном и том же сценарии, и это бесит почти физически. Всё идеально, всё на своих местах, и только внутри у неё всё летит к чертям. — Вы довольны? — голос звучит спокойно, слишком спокойно, но в этой тишине уже чувствуется напряжение. Они поднимают взгляды почти одновременно. — О чём ты? — мать слегка хмурится. Адель делает шаг вперёд, потом ещё один, и с каждым движением внутри всё сильнее закручивается. — О ней, блять, — уже жёстче. — О Вике. О том, как вы «разобрались». Отец сразу понимает. Это видно по тому, как меняется выражение его лица — не удивление, не вина, а всё тот же контроль. — Мы делали это для твоего блага. И этого достаточно. — Да засунь ты своё «благо» себе в жопу! — срывается она, и голос уже не держится, рвётся наружу. — Вы вообще понимаете, что вы натворили?! — Следи за языком, — холодно. — А вы следите за своими действиями! — она почти задыхается, слова идут быстрее, чем она успевает их осмыслить. — Её сегодня таскали к администрации, ей угрожают, что её обратно отправят! Это нормально, по-вашему?! — Если у неё проблемы с поведением, это закономерно, — спокойно отвечает мать. — Это не закономерно, это вы, блять, полезли туда, куда вас никто не звал! — Адель делает шаг ближе, и в глазах уже не просто злость — что-то надломленное, острое. — Она теперь думает, что это я! — И правильно делает, — резко вставляет отец. — Это будет для тебя уроком, с кем стоит связываться. Секунда. И всё. Что-то внутри окончательно ломается. — Вы… — голос дрожит, но не от страха, а от переполненности. — Вы серьёзно сейчас? — Мы… — Да заткнитесь вы уже! — она срывается, впервые перебивая их так резко, так жёстко, что даже они на секунду замолкают. Тишина повисает тяжёлая, густая, но теперь она не давит — она трескается. — Вы вообще не понимаете, что такое — потерять всё, — говорит Адель уже тише, но каждое слово даётся с усилием. — У вас всегда всё было. Деньги, возможности, друг друга. А вы… вы даже этим не умеете пользоваться. Мать смотрит на неё холодно. — Мы дали тебе всё, чтобы ты не оказалась в таких условиях. — А я и не в таких, — она нервно усмехается, но в этом нет ни капли веселья. — У меня просто нет вас. Разницы почти нет, если честно. Они молчат. И в этом молчании нет попытки возразить. Только отстранённость. И это добивает. Адель чувствует, как внутри поднимается что-то новое, незнакомое, что она обычно гасила раньше, не давала этому выйти наружу, держала под контролем, потому что «нельзя», потому что «слабость», потому что «не сейчас». Но сейчас — уже не получается. Глаза начинает щипать. Резко. Неожиданно. Она замирает, будто пытается остановить это, сглатывает, отворачивается на секунду, но поздно. Слёзы прорываются сами. Не аккуратно, не тихо, не красиво — резко, тяжело, с ощущением, будто внутри что-то разрывается. Адель быстро проводит рукой по лицу, словно пытается стереть это, спрятать, но чем больше она пытается, тем хуже становится. — Заебали… — голос ломается, становится хриплым. — Просто… заебали. Она не смотрит на них. Не может. Потому что сейчас это не злость. Это боль. Чистая. Открытая. И она впервые не может её удержать. — Я не просила вас лезть, — тише, уже почти шёпотом, но от этого только сильнее. — Я не просила ничего этого… я просто хотела, чтобы вы хоть раз были рядом. Просто рядом, блять. Не деньгами, не контролем, не вот этим всем… а нормально. Слова срываются. Дыхание сбивается. Она пытается вдохнуть глубже, но не получается, грудную клетку будто сжимает изнутри. Родители молчат. И это самое страшное. Никакой реакции. Никакой попытки подойти. Ничего. Как будто перед ними сейчас не их дочь, а просто ещё одна проблема, которую нужно переждать. Адель медленно кивает, будто что-то для себя окончательно понимает. — Поняла, — глухо. Разворачивается. И уходит. На этот раз без криков. Без хлопков дверью. Просто уходит, чувствуя, как внутри остаётся только пустота и жжение в глазах. И это, блять, хуже всего. Она не возвращается в гостиную. Даже не оборачивается. Поднимается по лестнице медленно, почти на автомате, держась за перила так, будто иначе просто не удержится на ногах. В голове гул, в груди неприятная тяжесть, а глаза всё ещё жжёт, хотя слёзы уже закончились, будто их резко выключили, оставив после себя только пустоту и странное ощущение уязвимости, к которому она не привыкла. Комната встречает её тем же самым порядком, той же стерильной правильностью, от которой теперь хочется только сильнее ломать, крушить, оставлять следы, чтобы хоть что-то выглядело живым. Но она ничего не делает. Просто проходит внутрь, садится на край кровати и смотрит в одну точку, не двигаясь, будто пытается собрать себя обратно. Не получается. Мысли возвращаются. Вика. Её голос. Её злость. И это «держись от меня подальше», которое теперь звучит не как агрессия, а как защита. Не от Адель — от всего, что за ней тянется. От неё. Адель медленно закрывает глаза, проводит рукой по лицу, пытаясь стереть это ощущение, но оно только глубже въедается. Теперь это уже не просто конфликт. Это последствия. И самое хуёвое — она в них замешана. На следующий день в школе всё становится ещё очевиднее. Атмосфера меняется не резко, а как-то исподтишка, но от этого ощущается сильнее. Люди смотрят дольше обычного, перешёптываются активнее, и даже те, кто раньше просто игнорировал, теперь будто специально ловят её взгляд, чтобы потом отвернуться и что-то сказать соседу. Адель идёт по коридору, не ускоряясь, не замедляясь, но внутри уже напрягается, потому что это слишком знакомое чувство — когда вокруг что-то происходит, и ты пока не понимаешь, что именно, но точно знаешь, что это тебя касается. — …говорят, на комиссию… — …её реально могут обратно… — …да она сама виновата, сколько можно уже… Слова цепляются. Складываются. И внутри холодеет. Адель резко останавливается, разворачивается к группе девчонок, которые даже не пытаются говорить тише. — Кого «обратно»? — голос спокойный, но слишком прямой. Они переглядываются, кто-то хмыкает. — О, мажорка подключилась, — одна из них усмехается. — Твою подружку. Сердце неприятно сжимается. — Конкретнее. — Николаеву, кого ещё, — фыркает другая. — Её вчера жёстко прессовали. Говорят, последний шанс, и всё, обратно в интернат. Пауза. И в этой паузе всё становится на свои места. Слишком чётко. Слишком быстро. — Откуда инфа? — сухо. — Да все уже знают, — пожимает плечами. — Ты чё, не в курсе? Странно, ты же у нас теперь главная по ней. И вот это уже бьёт. Адель ничего не отвечает, просто разворачивается и уходит, чувствуя, как внутри начинает подниматься знакомая смесь — злость, вина и что-то ещё, более тяжёлое, от чего не отмахнуться. Она находит Вику не сразу. Сначала класс — пусто. Потом двор — тоже. И только за школой, у старых гаражей, где обычно собираются курить, она видит её. И сразу понимает — всё плохо. Вика стоит чуть в стороне, с сигаретой в руках, но не курит, просто держит, пальцы напряжены, плечи подняты, будто она готова в любой момент сорваться. Рядом кто-то из их компании что-то говорит, но она не слушает, взгляд стеклянный, направленный в никуда. Адель подходит медленно. Без резких движений. Но как только Вика замечает её — всё меняется. Мгновенно. Взгляд фокусируется. Становится острым. — Я же сказала тебе держаться подальше, — тихо, но в голосе уже сквозит напряжение. — Я знаю, — спокойно, насколько это возможно. — Но я не из-за этого. — А из-за чего тогда? — Вика усмехается, но это больше похоже на оскал. — Ещё не всё испортила? Слова режут. Но Адель не отступает. — Я знаю, что происходит, — она делает шаг ближе. — Я не… — Да похуй, что ты знаешь! — резко перебивает Вика, и в этот момент срывается. — Ты вообще понимаешь, что мне сегодня сказали? Ещё один косяк — и я обратно! Обратно, блять! Ты хоть представляешь, что это значит? Голос повышается, срывается, и на секунду в нём проскальзывает не злость. Страх. Чистый. Оголённый. И это выбивает. Адель замирает, не сразу находя, что сказать. — Я не хотела, чтобы так получилось, — тише. — Да мне насрать, чего ты хотела! — Вика делает шаг вперёд, сокращая расстояние. — Факт в том, что ты появилась — и мне теперь пиздец! Пауза. Тяжёлая. Адель сглатывает, сжимает кулаки. — Это не я… — Это из-за тебя! — жёстко. — Может, не напрямую, но из-за тебя! Ты со своими связями, со своей идеальной жизнью, со своими родителями, которые решили, что могут лезть куда угодно! И вот это уже точное попадание. — Я с ними разберусь, — резко. — Да не надо со мной «разбираться»! — Вика почти смеётся, но это смех на грани. — Просто съебись из моей жизни, и всё! Тишина повисает между ними. Густая. Давящая. Адель смотрит на неё долго, внимательно, и впервые видит не только злость. Она видит, как у Вики дрожат пальцы. Как она сильнее сжимает сигарету. Как дыхание сбивается. И понимает. Она не справляется. — Ты боишься, — тихо. Секунда. И это как триггер. — Завали ебало, — сразу, резко, почти автоматически. Но голос уже не такой уверенный. — Тебя реально могут забрать, — продолжает Адель, не отступая. — И ты не знаешь, что с этим делать. Вика делает шаг назад. Небольшой. Но это заметно. — Я сказала, закрой рот. — А что, не так? — жёстче. — Ты орёшь на меня, потому что я удобная мишень, но проблема не во мне. И вот тут всё ломается окончательно. — Да пошла ты нахуй! — Вика срывается, отбрасывая сигарету. — Ты думаешь, ты меня поняла? За пару дней? Сидела рядом — и уже психолог, блять? — Я не… — У тебя есть куда вернуться! — перебивает она, и голос уже дрожит, но она не останавливается. — У тебя есть дом, родители, деньги! А у меня — нет! И если меня сейчас отправят обратно, я там сгнию, поняла?! Слова вылетают резко, тяжело, и в них нет ни капли фильтра. Только правда. Голая. Болезненная. Адель молчит. Потому что ответить нечем. И в этом молчании Вика вдруг будто приходит в себя, резко отступает ещё на шаг, проводит рукой по лицу, словно пытается стереть всё, что только что сказала. — Всё, — глухо. — Хватит. Она разворачивается. — Не лезь ко мне больше, — уже тише. — Просто… не надо. И уходит. Быстро. Почти сбегая. Адель остаётся стоять, чувствуя, как внутри что-то окончательно смещается, меняется, перестаёт быть прежним. Теперь это уже не про интерес. Не про упрямство. Не про «я хочу». Теперь это про «я не могу иначе». Она медленно выдыхает, проводит рукой по волосам, пытаясь привести мысли в порядок, но их слишком много, и все они ведут к одному. Если она сейчас отступит — всё закончится. И не только для неё. Адель поднимает взгляд. И впервые за всё время внутри появляется не сомнение. Решение. Тихое. Жёсткое. Окончательное. Адель не идёт домой сразу, хотя внутри уже всё выжжено после разговора с Викой, и логичнее было бы просто уехать и переждать это в одиночестве. Но она не может. Мысль о том, что нужно что-то сделать, вцепляется слишком крепко и не даёт просто остановиться, потому что в этот раз дело не только в ней. В груди неприятно тянет, словно она уже заранее знает, что сделает хуже, но всё равно не умеет действовать иначе. Через взрослых, через систему, через тех, кто «решает» — это единственный способ, который ей знаком. Она возвращается в школу, и пустые коридоры только усиливают ощущение, что она делает что-то лишнее, что-то, что не должно происходить. Дойдя до кабинета администрации, Адель стучит коротко и сразу заходит, не давая себе времени передумать. В кабинете сидят социальный педагог и заместитель директора, и по их взглядам сразу понятно, что они уже насторожены. — Мне нужно поговорить, — говорит она, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё сжимается. — По какому вопросу? — спокойно спрашивает женщина, не отрывая от неё взгляда. — По поводу Вики Николаевой. Её нельзя отправлять обратно, — Адель делает шаг ближе, чувствуя, как слова идут быстрее, чем мысли. — У неё сейчас сложный период, и если вы сейчас на неё надавите, это только хуже сделает. Они переглядываются, и это движение слишком короткое, но слишком показательное. Адель замечает это и уже в этот момент начинает понимать, что опоздала. — Адель, — вмешивается заместитель директора, и в голосе появляется холодная официальность, — подобные вопросы не обсуждаются с учениками. — Но вы же понимаете, к чему это приведёт, — она не отступает, потому что уже не может. — Если её сейчас отправят, это не исправит ничего. — Мы прекрасно понимаем последствия, — сухо отвечают ей. — И, к слову, уже обсуждали эту ситуацию с твоими родителями. Слова падают резко, и на секунду она просто не понимает. — В каком смысле «с родителями»? — голос становится тише. — В прямом, — спокойно отвечает женщина. — Они выразили обеспокоенность твоим окружением и попросили обратить внимание на определённых учеников. И вот тут внутри всё проваливается окончательно. Картинка складывается слишком быстро, слишком чётко, и от этого становится только хуже. — Я не просила их этого делать, — глухо говорит Адель, чувствуя, как поднимается злость, перемешанная с виной. — Тем не менее, они уже вовлечены, — отрезают ей. — И, учитывая последние события, мы будем действовать жёстче. «Жёстче». Это слово будто застревает у неё в голове, и она уже понимает, что пришла не спасать, а окончательно всё добить. Она не отвечает, просто разворачивается и выходит из кабинета, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое ощущение: она сделала хуже. Своими руками. Вика находит её почти сразу. Даже не удивительно — в этой школе всё разлетается моментально. Адель не успевает дойти до выхода, как слышит за спиной знакомый голос, в котором уже нет ни капли спокойствия. — Ты, блять, серьёзно? — звучит за спиной, и она оборачивается. Вика идёт к ней быстро, почти резко, и по её лицу сразу понятно: она всё знает. Взгляд острый, злой, напряжённый до предела. — Что именно? — глупо, но это первое, что вырывается. — Ты в администрацию ходила? — Вика останавливается почти вплотную, не отводя взгляда. — Скажи, что нет. Пауза затягивается на секунду, но её хватает. — Ты охуела? — голос становится громче, и люди начинают оборачиваться. — Я тебе что сказала? Не лезь! — Я хотела помочь, — резко отвечает Адель, уже чувствуя, как внутри поднимается защита. — Помочь? — Вика усмехается, но это больше похоже на нервный срыв.  — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты им всё подтвердила! — Я ничего такого не говорила, — пытается объяснить она, но это звучит слабо даже для неё самой. — Да похуй, что ты говорила, — перебивает Вика. — Важно, что ты туда пошла! Этого достаточно! Слова летят резко, почти без пауз, и с каждой фразой становится очевиднее — это уже не просто злость. Это страх. — Меня сегодня снова вызывали, — говорит она тише, но от этого только тяжелее. — И знаешь, что сказали? Что ещё один косяк — и меня возвращают обратно. Ты вообще понимаешь, что это значит? Адель замирает, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Вика, я не… — Да заткнись ты! — резко обрывает она. — Ты появилась — и началась хуйня. Я, блять, держалась, старалась не влезать никуда, а теперь всё летит к хуям! Это звучит слишком честно, и от этого больнее. — Это не из-за меня, — пытается сказать Адель, но сама уже не верит до конца. — Это из-за тебя, — жёстко отвечает Вика. — Может, не напрямую, но из-за тебя. Потому что ты притащила за собой всё это дерьмо. И вот тут что-то внутри Адель окончательно ломается. — А ты думаешь, мне легко? — резко отвечает она, делая шаг вперёд. — Думаешь, я просто смотрю и кайфую от этого? — Да мне похуй, как тебе! — сразу. — А мне не похуй! — голос срывается. — Мне не похуй, что тебя могут отправить обратно! Пауза повисает между ними, тяжёлая, напряжённая. — Тогда перестань всё портить, — тихо, но ядовито бросает Вика. И это бьёт сильнее всего. Адель замирает, сжимает кулаки и впервые не пытается оправдаться. — Я не пытаюсь тебя спасти, — говорит она тихо, но чётко. — Я не пытаюсь быть правильной. — Тогда что ты делаешь? — Вика смотрит на неё внимательно, почти настороженно. Адель делает вдох и говорит то, что до этого не формулировала даже для себя: — Я просто не могу смотреть, как тебе пиздец. Тишина становится почти осязаемой. Вика замирает на секунду, и в её взгляде что-то едва заметно меняется, будто слова всё-таки задели. Но момент обрывается резко. — Николаева, к директору. Сейчас, — звучит голос со стороны. Вика коротко усмехается, и эта усмешка выглядит криво, почти болезненно. — Ну вот и всё, — тихо говорит она. — Пиздец подъехал. Она бросает на Адель быстрый взгляд, в котором смешивается злость, усталость и что-то ещё, более глубокое, но не задерживается. Разворачивается и уходит, а Адель остаётся стоять в коридоре, чувствуя, как внутри всё окончательно сдвигается. Когда она возвращается домой, пространство встречает её привычной тишиной, но теперь эта тишина кажется чужой, давящей. Она проходит внутрь, не глядя, куда бросает куртку, останавливается посреди комнаты и медленно оглядывается. Всё выглядит идеально, но это уже не вызывает ничего, кроме раздражения. — Вы довольны? — бросает она в сторону гостиной, даже не заходя туда до конца. Родители поднимают на неё взгляды, но она уже не ждёт ответа. Она знает его заранее. — Ты опять начинаешь? — устало говорит мать. — Нет, — холодно отвечает Адель. — Я заканчиваю. Она не повышает голос, не срывается, и от этого её слова звучат только жёстче. — Вы влезли туда, куда вас никто не просил, и теперь ей могут сломать жизнь, — продолжает она, медленно, отчётливо. — И знаете, что самое смешное? Вы даже не понимаете, что сделали. — Мы защищаем тебя, — спокойно отвечает отец. — Нет, — Адель качает головой. — Вы защищаете своё удобство. Пауза затягивается, но теперь она её не пугает. Она разворачивается, уходит в свою комнату, открывает шкаф и какое-то время просто смотрит на вещи, на этот аккуратный, идеальный порядок, который вдруг начинает казаться абсолютно чужим. Решение приходит не резко, а как будто всегда было рядом. Она достаёт сумку, бросает её на кровать и начинает собирать вещи, не торопясь, но и не сомневаясь. Каждое движение становится чётким, осознанным, и в этот момент она уже точно знает — это не импульс. Она не убегает. Она уходит. И назад дороги уже не будет.