ненавидь меня правильно

5 Ночь встречает её не тишиной, а каким-то странным гулом, который раньше Адель никогда не замечала. Машины проносятся где-то вдалеке, редкие голоса разрезают воздух, фонари светят слишком холодно, слишком чуждо, и всё это давит сильнее, чем любые крики в её доме. Она выходит за ворота, не оборачиваясь, потому что если обернётся — может остановиться, а сейчас останавливаться нельзя. Сумка неприятно тянет плечо, телефон вибрирует где-то в кармане уже в который раз подряд — мать, отец или Вован, её личный водитель, — но она даже не проверяет, кто там. И так понятно. Она идёт вперёд без конкретного маршрута, просто чтобы идти, просто чтобы не стоять на месте и не думать о том, что только что сделала. В голове пусто и одновременно слишком шумно, мысли цепляются друг за друга, обрываются, возвращаются, и всё это превращается в вязкое, неприятное ощущение, от которого не получается избавиться. Раньше всё было проще: хлопнула дверью, закатила истерику, закрылась у себя — и вроде бы пережила. Сейчас нет двери, за которой можно спрятаться, нет комнаты, нет привычной защиты, и от этого становится не по себе, хотя она ни за что в этом не признается. Она останавливается только тогда, когда понимает, что уже просто бродит по одному и тому же кварталу, не замечая этого. Холод начинает пробираться под куртку, руки автоматически ищут что-то, за что можно зацепиться, и она достаёт сигареты. Щёлчок зажигалки звучит слишком громко в этой тишине, первый вдох обжигает горло, но приносит хоть какое-то ощущение контроля. Дым медленно выходит из лёгких, растворяется в воздухе, и вместе с ним на секунду уходит напряжение. Адель прислоняется к холодной стене какого-то дома, не вглядываясь даже, где именно она оказалась, и делает ещё одну затяжку, уже спокойнее. В голове неожиданно всплывает Вика — не в моменте злости, не в моменте крика, а вот так, между делом: как она сидит, как держит сигарету, как смотрит куда-то в сторону, будто вообще не здесь. И эта мысль цепляет сильнее, чем хотелось бы. Потому что Вика так живёт всегда. Не одну ночь. Не случайно. А постоянно. И вот это уже не даёт нормально вдохнуть. Адель резко выдыхает дым, будто пытается отогнать эту мысль, но она не уходит, только глубже застревает где-то внутри. Раньше она могла думать, что у неё всё плохо, что её жизнь — это какая-то ошибка, но сейчас это выглядит почти смешно. У неё был дом, деньги, безопасность, пусть и без любви. У Вики нет даже этого, и при этом она как-то держится, как-то выживает, и от этого сравнения становится неприятно. Телефон снова вибрирует. Дольше, настойчивее. Адель достаёт его, смотрит на экран — пропущенные от матери, отца, от Вована, куча сообщений, и всё это вызывает только раздражение. Она не читает, просто гасит экран и убирает обратно. Сейчас это не имеет значения. Сейчас важно только одно: она не вернётся. Она докуривает сигарету почти до фильтра, бросает окурок под ноги и давит его носком кроссовка, будто этим движением ставит точку. Но точки не получается. Внутри всё равно остаётся это тянущее, неприятное чувство неопределённости, от которого хочется либо сбежать, либо разозлиться. И она выбирает второе. Утро подкрадывается незаметно. Сначала сереет небо, потом улицы начинают оживать, появляются люди, машины, звуки становятся громче, и вместе с этим приходит усталость. Глаза режет, тело ноет от того, что она почти не спала, спина затекла, а в голове будто кто-то включил гул на фоне. Но возвращаться домой она даже не думает. Эта мысль появляется ровно на секунду — и сразу же отбрасывается. Она не для этого уходила. Адель идёт в сторону школы почти автоматически, потому что это единственное знакомое место в этом районе, за которое можно зацепиться. Двор кажется тем же самым, но ощущается уже по-другому, будто она сама изменилась за эту ночь, и теперь всё вокруг воспринимается иначе. Она останавливается, оглядывается, пытаясь понять, что делать дальше, но плана по-прежнему нет. И именно в этот момент она замечает её. Вика стоит чуть в стороне, опираясь на стену, курит и смотрит куда-то в сторону, не замечая её сразу. Выглядит так же, как обычно, но если присмотреться, становится понятно: она не выспалась, глаза чуть красные, движения резче, чем нужно, и в этом есть что-то напряжённое, не до конца контролируемое. Адель не двигается сразу. Секунду, две просто смотрит, будто проверяет — реально ли это или ей кажется. Потом всё-таки делает шаг вперёд. Вика замечает её почти сразу, взгляд скользит по ней быстро, оценивающе, и замирает чуть дольше, чем обычно. — Ты чё тут делаешь? — голос ровный, но в нём уже чувствуется настороженность. Адель пожимает плечами, будто это самый обычный вопрос. — Живу. Вика хмурится едва заметно, отталкивается от стены и делает шаг ближе. — Где? — Пока не решила, — спокойно отвечает Адель, хотя внутри всё неприятно сжимается. Пауза затягивается, и в этой паузе Вика смотрит на неё внимательнее, чем обычно, будто пытается понять, где она врёт. — Ты серьёзно? — наконец спрашивает она, и в голосе появляется что-то жёстче. — Ты из дома съебалась? — Ушла, — поправляет Адель, и это слово звучит упрямо. Вика тихо усмехается, но без веселья. — Блять, Шайбакова… — она проводит рукой по лицу, будто собираясь с мыслями. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — Да, — коротко. — Нет, — сразу же обрывает Вика. — Не понимаешь. Это не прикол, не бунт и не “я сейчас всем докажу”. Это жопа. Реальная. Адель сжимает челюсть, потому что тон ей не нравится, но спорить она не отступает. — Я не играю, если ты об этом. — Ты сутки не вывезешь, — жёстко отвечает Вика, делая ещё шаг ближе. — Максимум два. — Проверим, — спокойно, но с вызовом. Они смотрят друг на друга, и напряжение между ними снова натягивается, но теперь оно другое. В нём меньше пустой агрессии и больше чего-то реального, тяжёлого. Вика выдыхает, отворачивается, делает затяжку и на секунду замолкает, будто решает, что с этим делать. — У тебя деньги есть? — неожиданно спрашивает она. — Есть, — Адель пожимает плечами. — Надолго? Пауза. — Не знаю. Вика тихо матерится себе под нос, качает головой и снова смотрит на неё. — Слушай сюда, — голос становится жёстче. — Если ты решила в это влезть, то это не “погулять и вернуться”. Тут либо ты держишься, либо тебя разъебёт. Быстро. Адель смотрит прямо, не отводя взгляд. — Я уже влезла. И в этих словах нет ни бравады, ни показухи. Просто факт. Вика задерживает на ней взгляд ещё на секунду, будто проверяет, не врёт ли она сейчас самой себе. Потом резко выдыхает, достаёт из кармана пачку сигарет и кидает одну Адель. — На, — коротко. Это не помощь. Это не забота. Это что-то между. Адель ловит сигарету, чуть удивлённо, но ничего не говорит, просто зажимает её между пальцами. Они молчат какое-то время, стоя рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии. Дым поднимается вверх, растворяется в утреннем воздухе, и в этой тишине нет привычного напряжения, которое было раньше. Оно есть, но другое — не острое, а тянущее, вязкое. — Останешься — не ной потом, — наконец бросает Вика, не глядя на неё. Адель делает затяжку, чувствует, как дым снова обжигает горло, и спокойно отвечает: — Я и не собиралась. Вика коротко кивает, будто этого достаточно, и остаётся стоять рядом. И в этот момент становится понятно: назад дороги действительно нет. И, блять, это только начало. Они не расходятся сразу. Это странно, потому что раньше любой их разговор заканчивался тем, что кто-то обязательно уходил, хлопнув дверью, даже если двери не было. Сейчас всё иначе: никто не двигается, никто не пытается закончить этот момент, и от этого становится только напряжённее, потому что тишина между ними уже не пустая, а наполненная чем-то тяжёлым, не до конца понятным. Вика делает ещё одну затяжку, смотрит куда-то в сторону, будто специально избегает прямого контакта, но Адель замечает — она не уходит. И это уже что-то новое. Раньше Николаева бы давно развернулась, бросила что-нибудь резкое и исчезла, оставив после себя только раздражение. Сейчас она стоит рядом, будто сама не до конца понимает, почему. — Ты где ночевала? — вдруг спрашивает Вика, не глядя на неё. Вопрос звучит буднично, но в нём есть что-то цепляющее, потому что это не про подкол, не про давление, а про реальный интерес, пусть и спрятанный под грубостью. Адель хмыкает тихо, опуская взгляд на сигарету. — Да нигде. Шаталась. — Охуенно, — Вика усмехается коротко, но без веселья. — Прям план пиздатый. — У меня не было плана, — спокойно отвечает Адель. — Я просто ушла. — И чё дальше? — Вика поворачивает голову, смотрит прямо. — Думаешь, оно само как-то решится? Адель на секунду замирает, потому что ответа у неё нет. И это впервые, когда она не может прикрыться ни сарказмом, ни агрессией. — Не знаю, — честно. Пауза тянется дольше обычного, и в ней нет привычной борьбы за “кто кого перетянет”. Есть только это странное ощущение, будто они впервые говорят без защиты. Вика медленно выдыхает, проводит рукой по волосам, будто пытается сбросить напряжение. — Блять… — тихо, почти себе под нос. — Ты реально ебанутая. — Есть такое, — без обиды отвечает Адель. И от этого Вика на секунду теряется. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы это заметить. Она отворачивается, делает пару шагов в сторону, потом останавливается, явно раздумывая. В её движениях появляется нервозность, которой раньше почти не было, и это выглядит так, будто она сейчас спорит сама с собой. — Ладно, — наконец бросает она, не глядя. — Пошли. Адель не двигается сразу. — Куда? — Не задавай тупых вопросов, — резко отвечает Вика, но уже без той агрессии, что была раньше. — Не на улицу же тебя оставлять, блять. И вот тут внутри у Адель что-то сдвигается. Не резко, не драматично, а как будто тихо щёлкает. — Я не просила, — говорит она, скорее по инерции. Вика оборачивается, смотрит прямо, и в этом взгляде снова появляется жёсткость. — А я не спрашивала. Пауза. — Пошли, — повторяет она короче. И в этот раз Адель идёт. Они идут молча, не слишком быстро, не рядом плечом к плечу, но и не на расстоянии, как раньше. Улица постепенно оживает, люди проходят мимо, машины сигналят, кто-то смеётся, и всё это создаёт фон, на котором их тишина ощущается ещё отчётливее. Адель ловит себя на том, что постоянно смотрит по сторонам, отмечает детали, которые раньше никогда не замечала: облупленные стены, грязные подъезды, запахи, которые невозможно игнорировать. И в какой-то момент она понимает, что для Вики это не “новое”. Это просто жизнь. — Ты всегда так живёшь? — спрашивает она вдруг, не выдержав. Вика косится на неё, чуть прищурившись. — Как? — Ну… — Адель неопределённо ведёт рукой. — Вот так. Вика усмехается коротко. — А как ещё? — Не знаю, — честно отвечает Адель. И это снова звучит не как слабость, а как факт. Они заходят во двор, который выглядит ещё хуже, чем тот, где они стояли раньше. Старые лавки, облупленные стены, мусор где-то по углам, и всё это создаёт ощущение, будто сюда просто забыли заглянуть. Вика идёт уверенно, не оглядываясь, поднимается по ступеням подъезда и толкает дверь. Внутри пахнет сыростью и чем-то тяжёлым, застоявшимся. Адель морщится едва заметно, но ничего не говорит, просто идёт следом. — Привыкай, — бросает Вика через плечо, будто прочитав её реакцию. — Я не сказала ничего, — спокойно отвечает Адель. — А у тебя на лице всё написано, — хмыкает та. Они поднимаются выше, шаги гулко отдаются по лестнице, и с каждым этажом становится тише, будто мир снаружи остаётся где-то далеко. Вика останавливается, достаёт ключи, на секунду зависает перед дверью, а потом всё-таки открывает. — Заходи, — коротко. Адель заходит внутрь, оглядывается, не скрывая интереса. Здесь всё другое. Не идеально. Не аккуратно. Но… живое. Настоящее. И это бьёт сильнее, чем она ожидала. Вика закрывает дверь, бросает ключи куда-то на тумбочку и оборачивается. — Только сразу говорю, — голос снова становится жёстче, будто она возвращает границы, — это не навсегда. Адель смотрит на неё спокойно. — Я и не рассчитывала. И в этой фразе нет ни обиды, ни претензии. Просто факт. Они снова замолкают, и эта тишина уже совсем другая. Не чужая. Но и не своя. И где-то глубоко внутри Адель впервые появляется ощущение, что она реально шагнула в чужую жизнь — и теперь назад уже не получится так просто вернуться. Шайбакова осторожно проходит вглубь квартиры, словно боится задеть что-то лишнее и тем самым нарушить чужое, хрупкое пространство. Взгляд медленно скользит по деталям, цепляясь за каждую неровность: местами отклеенные обои, потолок, с которого осыпалась шпаклёвка, старая мебель с потертыми краями. Всё это выглядит так, будто за этим никто не следил, но при этом — будто здесь всё равно жили. Да, это было далеко не идеальное место для жизни, по крайней мере по меркам Адель, привыкшей к стерильной чистоте и дорогому минимализму. Но сейчас это сравнение кажется почти неуместным, даже глупым. Кто она такая, чтобы жаловаться, если сама только что добровольно вышла из своей “идеальной” жизни и шагнула в это? Всё вокруг — отсутствие ремонта, теснота, застоявшийся запах сигарет, смешанный с чем-то ещё, более тяжёлым — излучало жизнь. Не ту, которую показывают на витрине, не аккуратную и правильную, а настоящую, немного грязную, неровную, но честную. И от этого ощущения внутри становилось странно, потому что оно было непривычным… и слишком реальным. Всё излучало живую, настоящую, не вылизанную до блеска, не подогнанную под чужие ожидания жизнь. Здесь никто не пытался казаться лучше, чем есть, не скрывал трещины под дорогими материалами и не делал вид, что всё идеально. Здесь было честно. И от этого Адель почему-то стало не по себе сильнее, чем от всего, что происходило с ней за последние сутки. Она проходит дальше, чуть медленнее, чем нужно, будто боится задеть что-то лишнее, нарушить чужое пространство. Взгляд цепляется за разбросанные вещи, за кружку на столе, за куртку, небрежно брошенную на стул, и в голове всплывает странная мысль — здесь живут. Не существуют. Не делают вид. Живут. — Чё встала? — голос Вики сзади звучит резко, возвращая в реальность. — Проходи давай. Адель делает ещё пару шагов, останавливается у стены и оборачивается. — Ты одна тут? Вика на секунду замирает, потом кидает взгляд, в котором уже появляется знакомая жёсткость. — А тебе не похуй? — Я просто спросила, — спокойно. — Не просто, — отрезает Вика, проходя мимо неё и скидывая худи на спинку стула. — И да, я одна. Пока. Это «пока» звучит странно, но Адель не уточняет. Чувствует, что сейчас не тот момент. Она кивает едва заметно и снова оглядывается, уже внимательнее, будто пытается запомнить всё вокруг. Это не её пространство, и это ощущается в каждой мелочи. — Ты не дома, — вдруг добавляет Вика, останавливаясь и смотря прямо на неё. — Так что не строй тут из себя хозяйку. Адель вскидывает бровь, но не реагирует резко, как раньше. Только чуть сжимает губы. — Я и не собиралась. — Хорошо, — коротко. Тишина снова нависает между ними, но теперь она тяжелее. Не потому что они не знают, что сказать, а потому что слишком много всего уже есть, и это давит. Адель медленно опускается на край дивана, проводит ладонями по лицу, будто пытается собрать себя в кучу. Усталость накатывает резко, без предупреждения, и вместе с ней приходит странная пустота. Всё, что держало её на эмоциях последние часы — злость, адреналин, упрямство — начинает оседать, оставляя после себя только глухое напряжение внутри. Она сидит, смотрит в одну точку, не двигается, и впервые за долгое время не знает, что делать дальше. Вообще. Вика наблюдает это со стороны. Не вмешивается сразу, просто стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Её взгляд цепкий, внимательный, и в нём уже нет той раздражённой агрессии, что была раньше. Есть что-то другое. Более спокойное. Но не мягкое. — Эй, — наконец бросает она. Адель не реагирует. — Я сказала, эй. Та чуть моргает, будто возвращается издалека. — Чё? — Не начинай, — жёстко. — Я не… — Адель запинается на полуслове. — Начинаешь, — перебивает Вика, отталкиваясь от стены и делая шаг ближе. — Я вижу. Адель усмехается криво, но это выходит натянуто. — Ты, блять, экстрасенс? — Нет, — спокойно. — Просто не первый раз такое вижу. Пауза. И в этой паузе что-то ломается. Не громко, не резко, а тихо, почти незаметно, но внутри становится тяжелее дышать. Адель опускает взгляд, сжимает пальцы так, что костяшки белеют, и на секунду ей кажется, что если она сейчас расслабится — всё просто посыпется. Но она не расслабляется. — Я в порядке, — говорит она, и сама понимает, как это звучит. Вика хмыкает тихо. — Ага. Конечно. Она подходит ближе, но не слишком, сохраняет дистанцию, будто специально. — Слушай внимательно, — голос становится ниже, серьёзнее. — Тут никто тебя спасать не будет. Адель поднимает на неё взгляд. — Я и не жду. — Все так говорят, — пожимает плечами Вика. — Пока не прижмёт. — Меня уже прижало, — спокойно, но в голосе сквозит усталость. И это не звучит как вызов. Это звучит как факт. Вика смотрит на неё чуть дольше, чем обычно, будто проверяет, где здесь ложь. Но не находит. Отводит взгляд. — Тогда привыкай, — коротко. Тишина снова опускается между ними, но теперь она не режет. Она просто есть. Адель откидывается чуть назад, смотрит в потолок, на трещины, на неровности, на всё то, что в её доме никогда бы не допустили. И в этой картине нет ничего красивого, ничего правильного, но она настоящая. И, наверное, в этом проблема. Потому что здесь не получится спрятаться. Не получится сделать вид. Не получится вернуться к тому, как было. Мысли путаются, тело тяжелеет, глаза начинают закрываться сами собой, и она уже не сопротивляется этому. Просто лежит, не двигаясь, позволяя усталости накрыть её полностью. И где-то на границе сознания проскальзывает простая, но слишком честная мысль: она действительно не знает, что делать дальше. И это первый раз, когда ей по-настоящему страшно. Вика стоит ещё пару секунд, смотрит на неё внимательно, будто что-то прикидывает в голове, а потом резко отворачивается, словно отрезает эту мысль. — Спать хочешь — ложись, — бросает она ровно, уже на ходу. — Только не надейся, что я нянькой буду. Пауза. — Я не умею. Она уходит в другую комнату, не дожидаясь ответа, и дверь глухо закрывается, оставляя после себя тишину, которая давит сильнее любого крика. Адель остаётся одна. В чужой квартире. В чужой жизни. В точке, откуда уже нельзя просто взять и вернуться назад. Она лежит, глядя в потолок, не моргая, и впервые за всё это время понимает, что дело даже не в родителях, не в деньгах и не в побеге. Она просто больше не знает, куда ей идти. И, что хуже всего — она не уверена, что вообще хочет возвращаться.