ненавидь меня правильно

Чем больше Адель обо всём этом думала, тем яснее становилось одно: чтобы что-то изменить, она должна сделать первый шаг. Она взяла куртку, надела кроссовки и вышла из дома, оставив за спиной светлую, пустую, идеально вычищенную квартиру. Улица встретила её серостью и прохладой, но с каждым шагом она ощущала, как в груди растёт напряжение и решимость. Она не знала, где искать Вику, не знала, будет ли она рядом или далеко, но внутри не оставалось сомнений: она должна хотя бы попытаться, должна быть готова к встрече, к разговору, к тому, что придётся столкнуться с чужой болью лицом к лицу. Каждый звук - шаги по асфальту, гул машин, шорох листьев - казался важным, каждый проносившийся мимо голос подсказывал: «будь внимательна, момент близок». Адель шла, сжимая кулаки, чувствуя, как напряжение расползается по всему телу, как сердце бьётся всё быстрее, как в груди собирается смесь тревоги, ответственности и внутреннего волнения. Она не знала, где Вика, она не знала, как встретится с ней, но она знала одно: теперь нельзя остаться наблюдателем. И именно это ощущение, этот внутренний порыв - страх за чужую жизнь, решимость быть рядом, желание хоть как-то помочь - стало той силой, которая двигала Адель вперёд, шаг за шагом, в серый, холодный город, где за каждым углом могла скрываться Вика, готовая к новым испытаниям, и где Адель впервые в жизни почувствовала, что ответственность за кого-то другого может быть тяжелее любого гнева, любой боли и любой драки. Шайбакова понятия не имела, куда идёт, но она решила действовать обдуманно, хотя бы немного: пошла в сторону школы, затем во двор, где происходило несколько неприятных ситуаций с её участием, потом ещё двор за двором, цепляясь взглядом за каждую тень, за каждое движение, будто пыталась выловить знакомый силуэт из серой массы города. И когда она уже почти начала злиться на саму себя за эту бессмысленную беготню, взгляд вдруг зацепился за что-то знакомое. На ступенях у подъезда сидела Вика. Сжавшись, обняв колени руками, с опущенной головой, будто пыталась стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Свет фонаря падал сбоку, выхватывая резкие линии лица, тени под глазами казались глубже, чем обычно, а пальцы, сжатые на ткани джинсов, слегка подрагивали. Адель остановилась. Резко. Как будто если сделает ещё один шаг — всё исчезнет. Секунда. Вторая. Она чувствует, как сердце начинает биться быстрее, как в груди поднимается что-то тяжёлое, тревожное, и делает шаг вперёд, потом ещё один, медленно, осторожно, будто приближается не к человеку, а к чему-то хрупкому, что можно сломать одним лишним движением. — Вика… — голос выходит тише, чем она ожидала, почти чужим. Николаева не поднимает голову сразу. Только плечи едва заметно напрягаются, пальцы сильнее сжимают ткань, и это уже ответ — она слышала. — Чё тебе? — глухо, не поднимая взгляда. Адель останавливается в паре шагов, не садится сразу, не лезет ближе, просто стоит, чувствуя, как вся её уверенность, с которой она вышла из дома, куда-то утекает. — Я… — она запинается, раздражённо выдыхает, — я тебя искала. Тишина. Вика медленно поднимает голову, смотрит прямо, и этот взгляд сразу режет — холодный, уставший, с какой-то глубокой, застарелой злостью. — Зачем? — коротко. И в этом «зачем» нет интереса. Только проверка. Адель сглатывает, сжимает кулаки, будто собирается с мыслями, и всё же делает шаг ближе, опускаясь на ступеньку рядом, но оставляя расстояние. — Потому что… — она замолкает на секунду, подбирая слова, — ты не в порядке. Вика усмехается. Коротко. Пусто. — Охуеть наблюдательная, — голос тихий, но колкий. — Дальше что? — Ничего, — спокойно, чуть жёстче. — Я просто рядом. Пауза. Долгая. Вика отворачивается, снова утыкаясь взглядом в асфальт, но уже не так резко, как раньше. — Мне не нужна помощь, — выдыхает она, будто повторяет это не в первый раз. — Я не предлагаю помощь, — Адель смотрит вперёд, на пустой двор, где ветер гоняет мусор по асфальту. — Я предлагаю… не быть одной. Тишина снова накрывает их, но теперь она другая. Не враждебная, не давящая — тяжёлая, но терпимая. Вика молчит долго. Слишком долго, чтобы это было просто игнорирование. Её плечи медленно опускаются, пальцы перестают так сильно сжиматься, дыхание выравнивается, и в какой-то момент она тихо, почти незаметно, сдвигается ближе. На пару сантиметров. Но этого достаточно. — У тебя проблемы с головой, — хрипло, без злости. — Возможно, — Адель чуть усмехается, но взгляд остаётся серьёзным. — Ты вообще понимаешь, во что лезешь? — Вика наконец поворачивает голову, смотрит прямо. — Мне не нужно, чтобы кто-то потом бегал и ныл, что я его сломала. Адель выдерживает этот взгляд. — Я не ломаюсь. Секунда. И Вика вдруг фыркает, отводя взгляд. — Посмотрим. Они сидят рядом. Молча. И это впервые не ощущается как одиночество. Адель не задаёт лишних вопросов, не лезет в душу, не пытается вытянуть признания, просто остаётся рядом, чувствуя, как напряжение внутри постепенно оседает, превращаясь во что-то более тихое, но не менее тяжёлое. Вика не уходит. И это уже что-то. Гораздо большее, чем можно было ожидать. На следующий день всё возвращается. Или, скорее, обрушивается с новой силой. Дом встречает Адель привычной тишиной, которая давит сильнее любого крика. Огромные панорамные окна, идеально вычищенные поверхности, мягкий свет, включающийся автоматически, — всё выглядит так, будто здесь живут люди, у которых есть абсолютно всё, кроме самой жизни. Пространство слишком большое, слишком пустое, и каждый её шаг отдаётся глухим эхом, будто она ходит не по дому, а по какой-то дорогой, вылизанной декорации. Она скидывает кроссовки у входа, неаккуратно, с раздражением, проходит дальше, проводя рукой по стене, словно проверяет — настоящее ли это всё вообще. В груди неприятно тянет, дыхание сбивается, и это чувство знакомое до тошноты: сейчас снова будет разговор. Или, точнее, попытка разговора, которая закончится так же, как всегда. Голоса доносятся из гостиной. Спокойные. Ровные. Чужие. Адель замирает на секунду, сжимает челюсть, а потом идёт туда, уже зная, что не сможет просто пройти мимо. Родители сидят за длинным столом, уставленным дорогой посудой, с ноутбуками и какими-то бумагами, обсуждают что-то своё, даже не сразу замечая её. Мать листает что-то на планшете, отец говорит по телефону, и в этом моменте Адель снова чувствует себя лишней в собственном доме. — Вы вообще охуели? — голос срывается резче, чем она планировала, но уже плевать. Отец поднимает взгляд, чуть хмурится, будто его отвлекли от чего-то действительно важного. — Адель, подбирай выражения. — Да мне похуй, — она делает шаг ближе, руки уже дрожат от напряжения. — Вы меня вообще слышите? Или у вас тут опять «важные дела», и я как обычно подожду? Мать тяжело вздыхает, откладывает планшет, но в её взгляде нет ни капли тепла, только усталость и раздражение. — Мы работаем, если ты не заметила. — А, ну конечно, — усмешка выходит кривой, злой. — Вы же всегда работаете. Удобно, блять. Очень удобно. — Что ты опять начинаешь? — отец говорит ровно, но в голосе уже сквозит холод. — Я начинаю? — Адель нервно смеётся, проводя рукой по волосам. — Серьёзно? Я, блять, всю жизнь пытаюсь до вас достучаться, а вы каждый раз делаете вид, что всё нормально. — У тебя есть всё, — спокойно перебивает мать. — Дом, деньги, образование. Что тебе ещё нужно? И вот это. Каждый раз одно и то же. Адель чувствует, как внутри что-то срывается окончательно. — Мне не нужны ваши ебучие деньги! — голос повышается, почти срывается на крик. — Мне вы нужны, блять! Хоть раз нормально поговорить, хоть раз, чтобы вы не съебались через пять минут! Повисает тишина. Тяжёлая. Но не та, в которой есть шанс быть услышанной. А та, в которой всё уже решено. Отец медленно откладывает телефон, смотрит на неё так, будто она сейчас устроила сцену на пустом месте. — Ты перегибаешь. — Я перегибаю? — она делает шаг ближе, почти вплотную, и в глазах уже блестит злость вперемешку с чем-то более слабым, что она изо всех сил пытается не показать. — Да вы вообще знаете, что у меня происходит? В школе, в жизни? Вы хоть раз спросили, как я? Мать отводит взгляд. И это хуже всего. — Мы спрашивали, — сухо. — Да вы спрашивали, чтобы галочку поставить! — Адель почти задыхается от злости. — Вам не нужен ответ, вам нужно, чтобы я просто заткнулась и не мешала! — Хватит, — резко говорит отец. — Ты переходишь границы. — Какие, нахуй, границы?! — она уже не контролирует себя, голос дрожит. — У нас вообще есть что-то кроме этих ваших «границ»? Или я тут просто проект, в который вы бабки вкладываете? — Адель, прекрати истерику, — мать поджимает губы. И вот это слово. Как спусковой крючок. — Это не истерика, — тише, но гораздо жёстче. — Это, блять, единственный способ, чтобы вы хоть на секунду на меня посмотрели. Пауза затягивается, и в этой паузе слышно только её тяжёлое дыхание. Но родители молчат. И в этом молчании — всё. Безразличие. Холод. Пустота. Адель опускает взгляд на секунду, сглатывает, будто пытается удержать что-то внутри, но не получается. — Заебало… — тихо, почти шёпотом. Она резко разворачивается, уходит из гостиной, чувствуя, как внутри всё сжимается и горит одновременно, как будто её снова вывернули наизнанку и оставили одну разбираться с этим дерьмом. За спиной остаётся всё то же: свет, идеальный дом, родители, которые уже, скорее всего, вернулись к своим делам. Как будто её там никогда и не было. Адель поднимается по лестнице в свою комнату, с каждым шагом ощущая, как злость постепенно превращается во что-то более тяжёлое, вязкое, неприятное. Она захлопывает дверь сильнее, чем нужно, прислоняется к ней спиной и медленно сползает вниз, закрывая глаза. В груди давит. Сильно. И единственное, что всплывает в голове — это не этот дом. Не родители. А Вика. И мысль, от которой становится только хуже: у неё хотя бы есть причина быть такой. А у Адель… вроде как нет. Она не плачет. Даже когда дверь захлопнулась, даже когда спина скользнула вниз по холодной поверхности и дыхание сбилось так, что в груди стало тесно, она не позволяет себе этого. Слёзы — это слабость, а слабость здесь никому не нужна, особенно ей самой. Вместо этого она резко поднимается, проводит ладонями по лицу, словно стирает с себя всё лишнее, и делает единственное, что умеет, когда внутри становится невыносимо. Двигаться. Она включает музыку почти на автомате, даже не глядя, что именно играет, и первые секунды просто стоит посреди комнаты, с опущенной головой, с напряжёнными плечами, с руками, которые не знают, куда себя деть. Тело будто застывает, отказывается слушаться, как будто всё, что накопилось внутри, стало слишком тяжёлым, чтобы это можно было выразить. Но потом начинается. Резко. Срывом. Движения выходят жёсткими, рваными, почти агрессивными, но с каждой секундой они становятся глубже, сильнее, точнее, будто тело само находит нужный ритм, нужную форму, чтобы вытащить наружу всё, что она не смогла сказать словами. Руки режут воздух, плечи напряжены до предела, дыхание сбивается, но она не останавливается, наоборот — ускоряется, давит, выжимает из себя максимум. Пол под ногами глухо отзывается на каждый шаг, мышцы горят, связки тянет, но это именно то, что нужно. Боль в теле становится якорем, чем-то понятным, управляемым, в отличие от того, что происходит внутри. Там — хаос, злость, обида, ощущение ненужности, которое давит сильнее любого удара. И она танцует. До потери дыхания. До дрожи в руках. До того момента, когда в голове перестают звучать их голоса. Музыка становится громче, чем мысли, движения — быстрее, чем страх, и на секунду кажется, что она справляется, что это работает, что можно просто выжечь всё это через тело и оставить только пустоту. Но пустота — не облегчение. Пустота — это когда ты останавливаешься. Адель замирает резко, будто её выключили, и в комнате становится слишком тихо. Музыка всё ещё играет, но она её уже не слышит. Дыхание тяжёлое, прерывистое, грудная клетка поднимается слишком быстро, сердце колотится где-то в горле. И всё возвращается. Сразу. Без предупреждения. Она наклоняется, упираясь руками в колени, закрывает глаза, пытаясь удержать это состояние, но оно ускользает, как песок сквозь пальцы. Внутри снова нарастает то же самое: тяжесть, злость, пустота, смешанные в один липкий ком, от которого невозможно избавиться. — Заебало… — тихо, почти неслышно. Адель выпрямляется, идёт к окну, распахивает его резче, чем нужно, и холодный воздух сразу бьёт в лицо, заставляя немного прийти в себя. Она тянется к пачке сигарет, лежащей на подоконнике, достаёт одну, зажимает между пальцами, чуть дрожащими от усталости и остаточного напряжения. Щёлк зажигалки звучит слишком громко в этой тишине. Первый вдох обжигает лёгкие, заставляет на секунду зажмуриться, но это приятная боль, понятная, простая. Дым медленно выходит изо рта, растворяясь в холодном воздухе, и вместе с ним будто уходит часть напряжения, но не всё. Никогда не всё. Она садится на подоконник, подтягивает одну ногу, опирается плечом о раму и смотрит куда-то вниз, на улицу, где редкие машины проезжают по мокрому асфальту, отражая свет фонарей. Город живёт своей жизнью, обычной, спокойной, и от этого становится только хуже, потому что внутри неё сейчас совсем не спокойно. Мысли возвращаются сами. Слишком быстро. Слишком чётко. Слова родителей крутятся в голове, будто заевшая запись, и чем больше она пытается их заглушить, тем громче они звучат. «У тебя есть всё». «Ты перегибаешь». «Следи за языком». — Да пошли вы нахуй… — выдыхает она в пустоту, затягиваясь глубже. Но злость уже не такая яркая. Она становится тяжёлой. Тянущей. И в этой тяжести неожиданно появляется другой образ. Вика. Её взгляд. Руки, сжатые в кулаки. Это напряжение в теле, которое Адель заметила тогда, но не до конца поняла. И теперь, сидя в тишине, с сигаретой между пальцев, она вдруг ловит себя на мысли, от которой становится не по себе: у Вики хотя бы есть причина быть такой. У неё есть прошлое, есть боль, которая объясняет каждый срыв, каждую агрессию, каждое «пошли нахуй». А у неё? Адель смотрит на свои руки, на тонкие пальцы, на кожу без следов, без шрамов, без чего-то, что можно было бы назвать настоящей борьбой. И внутри становится ещё тяжелее. Потому что пустота без причины — это, блять, страшнее. Она делает ещё одну затяжку, медленно выдыхает дым и закрывает глаза, чувствуя, как холодный воздух касается разгорячённой кожи, как мышцы постепенно отпускает после танца, но внутри ничего не меняется. Ни на грамм. И в этой тишине, среди дыма, города и собственных мыслей, Адель впервые за долгое время не злится. Она просто не понимает, как с этим жить. И, возможно, именно поэтому завтра она снова выйдет из этого идеального дома, в этот серый, грязный, живой мир, где есть хоть какие-то настоящие эмоции. И где есть Вика. Адель делает ещё одну затяжку, закрывает глаза и медленно выдыхает дым, наблюдая, как он растворяется в холодном ночном воздухе, будто всё внутри неё могло бы так же просто исчезнуть, если бы это работало. Но не работает. Ничего, блять, не работает. Ни танцы, ни злость, ни попытки не думать — всё возвращается, как только становится тихо. Вика не выходит из головы. Её взгляд. Её голос. Это «посмотрим», брошенное почти небрежно, но застрявшее где-то глубже, чем нужно. И чем больше Адель прокручивает это в голове, тем сильнее ощущает странное, непривычное чувство — не раздражение, не злость, а что-то более тяжёлое, тянущее, как будто она теперь связана с этим человеком сильнее, чем должна. Сигарета догорает почти до фильтра, обжигая пальцы, и она с раздражением тушит её о край подоконника, не чувствуя боли так, как должна бы. Внутри всё равно больнее. И именно в этот момент снизу раздаётся голос. — Адель, спустись. Отец. Спокойно. Слишком спокойно. Она замирает, напрягается, будто заранее чувствует — сейчас будет что-то не то. Не очередная лекция, не привычное «ты перегибаешь», а что-то другое, более конкретное, более… личное. Адель медленно выдыхает, проводит рукой по лицу и отталкивается от подоконника. Спускаться не хочется. Вообще. Но она идёт. Каждый шаг по лестнице отзывается внутри глухим раздражением. Они снова в гостиной. Сидят так же, как всегда: идеально, спокойно, будто ничего не произошло пару часов назад, будто она не орала на них, будто их не посылала. Как будто это всё — неважно. — Мы хотим кое-что прояснить, — начинает мать, не поднимая голоса. И вот это «прояснить» сразу царапает. Адель останавливается напротив, скрещивает руки на груди, уже готовясь отбиваться. — Давайте без долгих вступлений. Отец смотрит на неё чуть внимательнее обычного, и в этом взгляде появляется что-то новое. Не раздражение. Контроль. — Речь идёт о девочке, с которой ты общаешься. Секунда. И внутри что-то щёлкает. — С какой ещё девочкой? — холодно, почти автоматически. — Николаева Виктория, — спокойно отвечает он. И вот тут воздух будто становится тяжелее. Адель замирает на долю секунды, но быстро берёт себя в руки, хотя внутри уже поднимается тревога. — И? — Мы навели справки, — продолжает он так же ровно. — Ты должна понимать, с кем имеешь дело. Сердце начинает биться быстрее. Громче. — Вы… что сделали? — тихо, но в голосе уже сквозит опасность. Мать наконец поднимает на неё взгляд. — Она из детского дома, Адель. Проблемный ребёнок. Конфликты, агрессия, нарушения дисциплины. Её уже не раз хотели вернуть обратно. Каждое слово — как удар. Медленный. Точный. Адель молчит, но внутри всё начинает сжиматься. — И это ещё не всё, — добавляет отец. — У неё были серьёзные инциденты. Драки, после которых были последствия. Мы не будем вдаваться в детали, но ты должна понять: это не тот человек, с которым тебе стоит связываться. Пауза. Глухая. И в этой паузе что-то ломается. — Вы… копались в её жизни? — голос становится тише, но опаснее. — Вы серьёзно сейчас? — Мы защищаем тебя, — спокойно. — Защищаете? — она усмехается, но в этом нет ни капли веселья. — Вы даже не знаете меня, а уже решили, от кого меня «защищать»? — Мы знаем достаточно, — холодно отвечает мать. — И мы не допустим, чтобы ты втягивалась в это. — В это? — Адель делает шаг вперёд. — В человека, блять? Она не «это». — Не повышай голос. — Да я, нахуй, только начала! — срывается она. — Вы вообще понимаете, что вы делаете? Вы лезете туда, куда вас никто не звал! Отец смотрит на неё пристально. — Мы уже вмешались. И вот это. Как удар под дых. Резкий. Без предупреждения. — Что… — голос срывается, — что значит «вмешались»? — Мы поговорили с администрацией, — спокойно, будто обсуждают погоду. — Обратили внимание на её поведение. Если ситуация не изменится, её могут вернуть обратно. Мир будто на секунду глохнет. Адель просто смотрит на него, не моргая, пытаясь осознать, что он сейчас сказал. — Вы… — голос едва слышен, но в нём уже поднимается чистая, жёсткая злость, — вы, блять, серьёзно? — Это было необходимо. — Необходимо?! — она почти задыхается. — Вы понимаете, что вы сделали? Вы можете ей жизнь сломать! — Не драматизируй. — Да пошёл ты нахуй! — срывается она, уже не сдерживаясь. — Это не ваша жизнь! Вы вообще не имеете права! — Адель. — Нет! — она отступает на шаг, будто не может стоять с ними в одном пространстве. — Вы всё время говорите, что я перегибаю, что я веду себя неправильно, но это… это уже пиздец! Тишина становится тяжёлой, давящей. — Ты не будешь с ней общаться, — окончательно говорит отец. И это звучит как приговор. Адель смотрит на них. Долго. Слишком долго. И в этом взгляде уже нет ни обиды, ни надежды. Только холодная, жёсткая решимость. — Посмотрим, — тихо. И разворачивается, уходя, чувствуя, как внутри всё кипит, как злость смешивается с чем-то более страшным — пониманием, что теперь это уже не просто её выбор. Теперь это борьба. И в этой борьбе она уже не одна.