Любимчик

В академию Сен-Клу Александр вошел с видом победителя. Белоснежный мундир, идеальная осанка, взгляд, который говорил: "Я здесь самый важный человек" Он опоздал на пятнадцать минут. Дверь в аудиторию с грохотом распахнулась, и Александр, сопровождаемый шепотом восхищения с задних парт, прошествовал к первому ряду. Он бросил на кафедру небрежный взгляд, ожидая увидеть привычное подобострастие преподавателей, которые боялись его отца. Но за кафедрой стоял человек, которого он не знал. Невысокий, в строгом темно-синем сюртуке, с пепельными, зачесанными на лоб волосами. Он не обернулся на шум. Он продолжал писать что-то мелом на огромной грифельной доске - схемы сражений, стрелы, круги. Тишина в аудитории была неестественной. Александр вдруг понял, что даже его охрана за дверью не посмела бы сейчас войти. - Садитесь, молодой человек, - произнес профессор, не оборачиваясь. Голос был низким, с тяжелым корсиканским акцентом, который резал слух, но заставлял ловить каждую интонацию. Александр усмехнулся и сел, демонстративно откинувшись на спинку стула. - Вы опоздали, - наконец профессор обернулся. Александр встретился с ним взглядом. Серые глаза на бледном лице смотрели так, как будто перед ними был не наследник империи, а букашка, которую можно раздавить, даже не заметив этого. - Я прошу прощения, месье.. - Александр намеренно потянул паузу, демонстрируя, что не потрудился запомнить имя преподавателя. - Бонапарт, Наполеон Бонапарт, - профессор медленно снял мел и стряхнул пыль с пальцев, - И ваше "простите" ничего не стоит, за опоздание - десять страниц анализа битвы при Аустерлице, - он посмотрел в глаза, - На французском, к завтрашнему утру. По аудитории пронесся едва слышный испуганный выдох. Битва при Аустерлице была коньком Бонапарта; анализ этого сражения занимал триста страниц учебника. - Вы шутите? - Александр приподнял бровь, - Мой отец.. - Ваш отец, - Бонапарт перебил его, и в голосе появился металл, - Купил для вас это место, заплатил за форму и, я уверен, купит вам диплом, когда Вы устанете притворяться умным, но здесь, - он обвел рукой аудиторию, - здесь я решаю, кто достоин называться офицером, если Вам не нравятся мои правила, дверь там, откуда Вы вошли. Выбор за Вами. Кровь бросилась в лицо Александру. Ему никто никогда не говорил такого. Никто. В нём вскипела злоба, но где-то на самом дне души, под слоем высокомерия, вдруг вспыхнуло жгучее, болезненное любопытство. Этот маленький человек не боялся его. Этот низкий ростом человек обладал властью, которую Александр не мог купить. Он сжал челюсти и промолчал. *** Первые две недели стали полем боя. Александр привык побеждать улыбкой, обаянием, деньгами, но Бонапарт был неуязвим. Его лекции были не просто уроками тактики - это были поэмы о войне, о стратегии, о том, как слабый может уничтожить сильного, если у него есть воля. Бонапарт унижал его с холодной, математической точностью. Он вызывал Александра к доске и заставлял рисовать карты, пока у того не начинала ныть рука. Он рвал его сочинения в клочья, при всем классе заявляя, что "даже гренадер пишет грамотнее". Однажды, когда Александр позволил себе язвительный комментарий о росте профессора, Бонапарт подошёл к нему вплотную и тишина в аудитории стала вакуумной. - Вы полагаете, что размер имеет значение, князь? - тихо спросил Бонапарт, глядя на него снизу вверх. - Вы ошибаетесь. Наполеон это не имя. Наполеон - это статус и я ношу его так, как Вам и не снилось. Он развернулся и пошёл обратно к кафедре, а Александр, покрытый холодным потом, понял, что его сердце колотится не от страха. Это было восхищение. *** К концу месяца Александр превратился в одержимого. Он забыл про попойки с однокурсниками, про визиты в город. Он сидел в библиотеке ночами, глотая книги по военной истории, тактике, артиллерийскому делу. Он хотел, чтобы Бонапарт посмотрел на него, не с презрением, а с признанием. Он начал искать встреч с ним вне занятий. Подкарауливал в коридорах, подкидывая якобы случайно написанные эссе. Спрашивал совета по книгам. Бонапарт, сначала раздраженно щурясь, словно отгоняя назойливую муху, постепенно начал задерживать взгляд на Александре дольше обычного. Однажды вечером, в пустом кабинете, освещенном лишь свечами, Александр принес разбор кампании в Италии. Бонапарт читал долго, в кабинете пахло старыми картами, табаком и чем-то ещё - горьким, пряным, опасным. - Это сносно, - наконец сказал Бонапарт, откладывая бумагу, - Впервые за месяц вы написали нечто, что не вызывает желания выколоть себе глаза. Александр стоял напротив, между ними был массивный стол, но Александру казалось, что пространства нет. - Я хочу, чтобы вы гордились мной, - вырвалось у Александра прежде, чем он успел подумать. Бонапарт усмехнулся. Не холодно, а как-то устало и удовлетворенно. - Гордился? - переспросил он, - Вы, Романов, как маленький щенок, который требует, чтобы его гладили по головке, даже если он только что разгрыз тапки. - Я не щенок, - голос Александра сел. - Знаю, - Бонапарт поднялся. Он обошел стол и оказался так близко, что Александр чувствовал исходящее от него тепло, - Вы волчонок, но волки признают только силу и только своего вожака. Он поднял руку и коснулся подбородка Александра, заставляя того поднять голову. Жест был собственническим, почти грубым. Серые глаза профессора в полумраке казались черными. - Вы так старались привлечь мое внимание, - прошептал Бонапарт, - Тратили столько энергии на ненависть ко мне, но разве это была ненависть, Александр? Александр не мог дышать. Он ненавидел этот момент, потому что Бонапарт снова оказался прав. Это никогда не было ненавистью. Это была жажда быть замеченным, выбранным, прирученным тем самым хищником, который оказался сильнее его. - Нет, - прошептал он в ответ, разрушая свою гордость одним словом. Бонапарт удовлетворенно кивнул. - С этого момента Вы будете делать только то, что я скажу, Вы бросите аристократические замашки у моей двери, Вы будете первым на лекциях и последним, кто уходит, Вы будете моим лучшим учеником.. Моим проектом. - Вашим, - эхом отозвался Александр, чувствуя, как пальцы Бонапарта сжимаются на его затылке. Поцелуй был не нежным. Это был акт подчинения, скрепленный печатью власти. Бонапарт целовал его так же, как вел войска в атаку - стремительно, жестко и без капли сомнения. Александр вцепился в лацканы его сюртука, отвечая с отчаянием человека, который наконец перестал бороться и сдался на милость победителя. *** С этого дня началась новая эра. Для академии Александр остался гордым князем, но профессор Бонапарт был единственным, перед кем он преклонял колени. В буквальном смысле. Они встречались по ночам. В кабинете Бонапарта, среди стопок карт и военных трактатов. Александр учился терпению, учился молчать, когда хотелось спорить, учился принимать боль и превращать её в наслаждение, потому что так хотел его учитель. Бонапарт был жестоким наставником во всем. Он говорил Александру, как дышать, как стоять, как смотреть. Он ломал его волю, выстраивая заново. - Ты думал, что родился великим, - говорил Бонапарт, проводя пальцами по его обнаженной спине, покрытой красными следами от ударов линейкой, за очередную ошибку в расчетах артиллерии, - Но великими становятся, я выкую из тебя то, чем ты должен был быть изначально. Александр, лежа на старом кожаном диване, чувствовал, как горит кожа, и ловил каждое слово. - И чем же я должен был быть? - хрипло спросил он. - Моим, - просто ответил Наполеон, ' Иначе зачем бы я тратил на тебя своё время? Александр перевернулся на спину, глядя в потолок, расписанный картами звездного неба. Он знал, что это ненормально. Он знал, что его отец разорит эту академию, если узнает. Он знал, что Наполеон использует его, его связи, его доступ к ресурсам для своих амбициозных проектов. Но когда Бонапарт нависал над ним, заслоняя свет свечи, Александр чувствовал не унижение. Он чувствовал странную, пугающую свободу. Свободу от необходимости быть главным, ему достаточно было быть главным для одного человека. - Я сделаю из тебя императора, - однажды сказал Бонапарт, глядя на карту Европы, висящую на стене, - Только представь: Франция и Россия. Моя тактика и твоя твоя красота, мы бы управляли миром. - И Вы будете стоять за моим плечом? - спросил Александр, подходя сзади и обнимая его. - Я всегда буду там, где ты не сможешь принять ни одного решения без моего одобрения, - усмехнулся Наполеон. Александр спрятал улыбку в его волосах. Он знал, что это ловушка, но он был слишком голоден по этому признанию, чтобы искать выход. В академии шептались. Видели, как князь Романов несёт портфель профессора, как замирает, когда Бонапарт входит в комнату, как ловит каждое его слово. Одни называли это дружбой, другие - зависимостью. Только сам Александр знал точное название. Любовь. Жестокая, дрессированная, выученная наизусть. Однажды вечером, после того как экзамены были сданы с блеском,, Александр сидел на коленях у Наполеона в его кабинете, прижимаясь щекой к его груди. - Ты справился, - сказал Наполеон, запустив пальцы в его русые волосы, - Ты - моя лучшая работа. - Я хочу всегда быть Вашим любимчиком, - тихо сказал Александр, чувствуя, как рука Наполеона сжимается в кулак, слегка дернув его волосы. - Ты им и останешься, - пообещал Наполеон, - Пока я жив, а после меня ты будешь достаточно силён, чтобы править всем, что мы построим, но помни, Александр.. Он наклонился и коснулся губами его уха. - Любимчики учителей редко вырастают свободными, они либо становятся преемниками либо бегут, разбив себе сердце. Александр закрыл глаза. Он знал, что не сможет бежать. Он был слишком хорошо обучен. Слишком сильно привязан и когда через год его отец заберёт его из академии, чтобы женить и отправить в Петербург, Александр будет писать письма в Париж каждую неделю, а Наполеон отвечать ему короткими, приказами, которые Александр будет выполнять с той же покорностью, с какой когда-то решал задачи по тактике. Потому что учитель всегда остается учителем. А его любимый ученик - навсегда останется его лучшим творением. Как минимум так думал и планировал Александр. *** Прошли месяцы. Александр заметил, что от отца нет писем, но не предал этому значение, ссылаясь на занятость. Он продолжал безупречно учиться, пока однажды.. *** Гонец прискакал на рассвете. Академия Сен-Клу еще спала, укутанная в предрассветный туман, когда кованые ворота распахнулись перед всадником в грязной форме, загнанной лошади. Он не стал дожидаться церемоний проскочил мимо охраны с императорской печатью, зажатой в кулаке. Наполеона разбудили через пятнадцать минут. Он сидел в своем кабинете, еще в ночной рубашке, накинув поверх халат, и читал письмо при свете единственной свечи. Лицо его было непроницаемо. Только пальцы, барабанившие по столу, выдавали напряжение. Письмо было от Павла. "Бонапарт. Я не питаю к Вам иллюзий. Я знаю, кто Вы, знаю, чем Вы занимаетесь с моим сыном в темных углах Вашей академии. Мне плевать, сейчас не до того. В Петербурге зреет заговор. Мне донесли, что мои дни сочтены. Я не дурак, я готовился, но время вышло раньше, чем я успел завершить дела. Я отправляю Александра к Вам. Не в академию, а к вам домой. Под Вашу личную ответственность. Вы будете отвечать за него головой. Если с ним что-то случится - я найду способ достать вас даже из могилы. Если я выживу - я заберу его через месяц. Если нет.. тогда он ваш. До самого конца. Или пока Вы не решите, что он Вам надоел. Я знаю, что Вы возьмете, потому что Вы всегда берете то, что хотите, но запомните: он — моё единственное сокровище, не сломайте его окончательно. Павел" Наполеон перечитал письмо трижды. Затем медленно, очень медленно, улыбнулся. Это была не добрая улыбка. *** Александра привезли через два дня. Он выглядел растерянным. Не испуганным, отнюдь, Александр Романов вообще редко позволял себе страх, только потерянным. Как щенок, которого впервые вывезли из дома и сунули в незнакомую клетку. С ним был только один слуга, чемодан с самым необходимым и отеческое письмо, которое Наполеон прочитал при нем. - Мой отец.. - начал Александр, комкая край мундира. - Твой отец решил, что я подходящая нянька, - перебил Наполеон, складывая письмо и пряча его в ящик стола, - Забавно.. Он ненавидит меня, презирает, считает выскочкой без роду и племени, но доверяет мне самое ценное, что у него есть, знаешь, что это говорит о нём? - Что он отчаялся, - тихо сказал Александр. - Что он умён, в отличие от большинства коронованных идиотов, он умеет распознавать силу, даже когда презирает её источник. Наполеон поднялся из-за стола и подошел к Александру. Тот стоял навытяжку, как на смотру, но в глазах плескалось что-то новое. Что-то, чего Наполеон раньше не видел. Беззащитность и.. Надежда. - Ты останешься здесь, - сказал Наполеон, - В моём доме, не в академии, не в казарме, а здесь. Ты будешь спать в комнате, которую я укажу. Есть то, что я прикажу. Делать то, что я скажу. Твои письма будут проходить через меня. Твои прогулки - только в моем сопровождении или с моего разрешения, ты понял? Александр кивнул. Слишком быстро. Слишком послушно. Наполеон прищурился. - Ты рад этому, - констатировал он. Не вопрос, а утверждение. - Мой отец... он хороший родитель, - Александр отвел взгляд, - Но он не всегда был.. рядом, а Вы.. Он замолчал, закусив губу. Наполеон ждал, он умел ждать. - Вы всегда рядом, - выдохнул Александр, - Даже когда далеко. Вы... Вы единственный, кто смотрит на меня и видит не титул или.. видит титул, но ему плевать. Наполеон усмехнулся и вернулся к столу. - Ты льстишь мне, младший князь. Или пытаешься разжалобить, смею огорчить, ни то, ни другое на меня не действует. - Я не.. - Александр сделал шаг вперёд, потом остановился, - Я просто говорю правду. - Правда, - Наполеон взял перо и макнул в чернила, но писать не стал, - Правда в том, что твой отец, возможно, уже мертв или будет мертв к концу недели и тогда ты не вернешься в Петербург. Не скоро, а может никогда. Он сказал это ровно, будто обсуждал погоду. А лександр побледнел. Его красивое лицо, которое Наполеон привык видеть надменным или страстным, сейчас выражало дикий, совершенно неподдельный ужас. - Мой отец.. - Твой отец был достаточно умён, чтобы отправить тебя сюда, но недостаточно умён, чтобы удержать трон, - отрезал Наполеон, - Такова реальность, Александр. Ты можешь плакать в подушку сегодня ночью, сколько захочешь, но здесь, передо мной, ты будешь держать спину прямо потому, что если твой отец мертв, ты больше не наследник империи. Ты беглец, изгнанник и твоя единственная ценность сейчас - это то, что я решу тебе дать. В кабинете повисла тишина. Александр стоял, как громом пораженный. Его руки дрожали. - Я... я не знаю, что делать, - прошептал он. - Поэтому я здесь, - Наполеон наконец отложил перо, - Чтобы думать за тебя, иди, омната готова, - он взял чистый лист, готовый писать, - твой слуга покажет. Завтра в семь утра ты будешь в моем кабинете для занятий, не опаздывай, в этом доме опоздания караются строже, чем в академии. Александр кивнул и медленно двинулся к двери. У порога он остановился, обернулся, в его глазах стояли слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. - Месье Бонапарт.. - голос сорвался, - спасибо.. - Не благодари, - Наполеон даже не повернул головы, уткнувшись в какие-то бумаги, - Я делаю это не из доброты. Я делаю это потому, что ты - уже мой и я не отдаю своё никому. Даже твоему отцу. *** Дом Наполеона оказался не тем, что ожидал Александр. Никакой вычурной роскоши. Никаких зеркал в позолоченных рамах, мраморных лестниц и верениц слуг. Всё было строго, функционально, почти аскетично. Кабинет - сердце дома. Библиотека - вторая комната по важности. Спальня - маленькая, темная, с узкой кроватью потому, что как позже объяснил Наполеон. "просторные спальни расслабляют разум, а мне нужен острый разум" Комната, выделенная Александру, была смежной со спальней Наполеона. Соединяла их дверь, которую, как заметил Александр, можно было открыть только со стороны хозяина дома. Он не спал почти всю ночь. Лежал на жесткой кровати, слушая, как бьется сердце, и прокручивал в голове слова Наполеона. "Твой отец, возможно, уже мертв" Он не плакал. Не мог. Слёзы застряли где-то в горле, комком, который не проглатывался и не выходил. Вместо этого он лежал и смотрел в потолок, пока за окном не начало сереть. Ровно в семь утра он стоял перед дверью кабинета. Мундир застегнут на все пуговицы, волосы причесаны, лицо как маска спокойствия, которую он учился носить с детства. Наполеон открыл дверь сам. Он был уже одет, причесан, свеж. Казалось, он тоже не спал, но это никак не отразилось на его внешности. Он окинул Александра быстрым взглядом, кивнул. - Вошёл, садись. В кабинете уже стоял второй стул, которого раньше не было. Маленький, жесткий, без подлокотников - для ученика. Александр сел, сложив руки на коленях, как примерный школьник. - Сегодня мы начинаем заново, - Наполеон сел напротив, разделял их только стол, - Забудь академию. Забудь, что ты князь, наследник, чей-то сын. Сейчас ты - никто. Имя, которое я дам тебе здесь, ты заслужишь. - Какое имя? - спросил Александр. - Пока никакого, - Наполеон взял со стола книгу и положил перед ним, - Открой, страница тридцать семь. Читай вслух, на французском, без акцента. Это был трактат о военной стратегии. Александр открыл и начал читать. Голос его звучал ровно, хотя внутри все дрожало. Наполеон слушал, закрыв глаза, иногда перебивал, поправлял произношение, заставлял перечитывать абзац за абзацем, пока интонация не становилась идеальной. Это продолжалось три часа. Потом был завтрак - черный кофе, хлеб, сыр. Наполеон ел мало, быстро, механически. Александр смотрел на него и не мог понять: этот человек, который вчера сообщил ему о возможной смерти отца с холодностью палача, теперь поправлял его выговор с терпением учителя музыки. - Я не понимаю Вас, - вырвалось у Александра за завтраком. - Что именно? - Наполеон даже не поднял глаз. - Вчера Вы сказали, что мой отец.. - Александр запнулся, - А сегодня Вы заставляете меня читать о построении батальонов, будто ничего не случилось. Наполеон отставил чашку и посмотрел на него. Долго, тяжело, так, что Александру захотелось отвести взгляд, но он не отвел, выдержал. - А что ты хочешь, чтобы я сделал? - спросил Наполеон, - Обнял? Пожалел? Сказал, что всё будет хорошо? Всё будет не хорошо. Твой отец, вероятно, мёртв. Твоя страна, вероятно, потеряна. Если ты вернешься туда сейчас, тебя убьют - это факты. Я могу сидеть и смотреть, как ты умираешь от горя, или могу занять твой разум тем, что однажды, возможно, спасёт тебе жизнь. Он помолчал, потом добавил тише: - Твой отец отдал тебя мне, потому что знал: я не позволю тебе сломаться. Я не делаю это нежно, но я делаю это эффективно. Александр сглотнул комок в горле. - А если он жив? - спросил он, - Если он выживет и вернется? Наполеон усмехнулся. Впервые за утро не холодно, а почти тепло. - Тогда я верну тебя ему, возможно, чуть более дисциплинированным, чем он рассчитывал, возможно, с некоторыми полезными привычками. Он просил меня присмотреть за тобой. Я как умею присматриваю. - Это Вы называете "присматривать"? - Александр кивнул на дверь, за которой была спальня, соединенная с комнатой хозяина. - А что, по-твоему, он имел в виду, когда писал "я знаю, что Вы возьмете"? - Наполеон наклонил голову, - Твой отец не дурак, Александр. Он знал, кому отдает сына и он предпочел, чтобы это был я, а не те, кто хочет отрубить тебе голову. Александр молчал, переваривая. Потом медленно кивнул. - Я понял. - Хорошо, - Наполеон поднялся, - Тогда к делу, следующие три часа - математика, потом обед, после обеда - фехтование. Ты будешь уставать так, что у тебя не останется сил на истерики, это тоже часть заботы. Он прошёл мимо Александра и, остановившись рядом, положил руку ему на плечо. Сжал, не больно, но ощутимо. - Ты не один, - сказал он тихо, - Запомни это, что бы ни случилось в Петербурге, ты не один, у тебя есть я и этого достаточно, чтобы выжить. Александр поднял голову. В серых глазах Наполеона, обычно жестких и расчетливых, сейчас было что-то, что можно было принять за нежность или, по крайней мере, за собственничество, выросшее до размеров, где между "мой" и "люблю" почти не оставалось различий. - Достаточно, - повторил Александр, чувствуя, как теплеет в груди, - Спасибо. - Работай, - Наполеон убрал руку, - Спасибо буду принимать после того, как ты прочтешь мне все трактаты Клаузевица без единой ошибки. *** Первая неделя была адом. Наполеон не врал - он загружал Александра так, что к вечеру у того не оставалось сил даже на слёзы. Математика, тактика, история, языки, верховая езда, фехтование. Каждый день расписан по минутам. Еда - по часам. Сон - строго с одиннадцати до шести. Но по ночам, когда Александр лежал в своей комнате, измученный и опустошенный, он слышал, как за тонкой стеной ходит Наполеон. Иногда дверь между их спальнями приоткрывалась всего на щелочку и тогда Александр чувствовал на себе взгляд, тяжелый, внимательный, следящий за его дыханием, за тем, спит он или нет. Он никогда не спал в эти моменты, но делал вид, что спит. Потому, что если бы он открыл глаза, Наполеон бы закрыл дверь, а ему хотелось, чтобы этот взгляд оставался, чтобы кто-то смотрел на него, когда он был слаб, и не отворачивался. На восьмой день пришло известие. Павел был мёртв. Дворцовый переворот удался. Новый император - сын Павла, брат Александра? Нет. Не его брат. Александр был единственным сыном. Заговорщики поставили на трон кого-то другого, какого-то дальнего родственника, готового быть марионеткой. Для Петербурга Александр Романов теперь был не наследником, а опасным претендентом. Возвращение означало бы смерть. Наполеон вошёл в комнату Александра без стука. В руке - депеша, а лицо каменное. - Твой отец мёртв, - сказал он без предисловий, - Ты это уже понял. Александр сидел на кровати, обхватив колени руками. Он не плакал. Он вообще никак не реагировал. Смотрел в стену пустыми глазами. - Я знал, - сказал он ровно. — Я чувствовал, в ту ночь, когда приехал, что-то оборвалось. Наполеон молча подошёл и сел рядом. Близко, плечом к плечу. - Теперь ты действительно мой, , сказал он, - Не потому, что я этого хотел потому, что так сложилось. Александр повернул голову. Его глаза были сухими, но красными, как будто он выплакал все слёзы заранее, за эти восемь дней бессонных ночей. - Я ничего не чувствую, - прошептал он, - Это нормально? - Нет, - Наполеон взял его за затылок, притянул к себе, - Это защита, твой разум закрылся, чтобы не сойти с ума, когда защита спадет, будет больно. Очень больно, и я буду рядом, когда это случится. Александр уткнулся лицом в плечо Наполеона. Не плакал. Просто сидел, чувствуя чужое тепло, чужой запах - табак, бумага, что-то горькое и надежное. - Не отпускайте, - прошептал он чужим голосом. - Не отпущу, - Наполеон обнял его, прижал к себе крепче, - Ты мой, моя ответственность, моя работа. Он не сказал "мой любимчик". Не сейчас. Сейчас это было бы фальшиво. Но Александр услышал это в паузе, в том, как дрогнул голос на последнем слове, и ему стало чуть легче. *** В последующие недели дом Бонапарта стал для Александра всем. Здесь не было парадных залов, где нужно было улыбаться врагам, не было дворцовой стражи, которая следила за каждым шагом. Здесь был только Наполеон и его расписание, его правила, его руки, поправляющие осанку, его голос, читающий нотации, его кровать, в которую Александра перетащили на третьей неделе, потому, что "тебе холодно одному, а я не могу допустить, чтобы мой ученик болел" Наполеон был жестоким учителем и требовательным хозяином, но он был также единственным человеком, который будил Александра по ночам, когда тому снились кошмары о петербургских дворцах и убитом отце, он не говорил утешительных слов. Он просто прижимал к себе, сжимал так, что трудно было дышать, и шептал на ухо: - Ты здесь, ты в безопасности, я никогда не позволю им тебя достать. И этого было достаточно. - Ты становишься слабым, - однажды заметил Наполеон, когда Александр проснулся в третий раз за ночь и прижался к нему, дрожа. - Я всегда был слабым, - ответил Александр в темноту, - Просто раньше у меня была маска. - Маска это хорошо, - Наполеон провел рукой по его волосам, - Маска нужна, но не здесь. Здесь ты можешь быть тем, кто ты есть. - А кто я? - спросил тихо Александр. - Сейчас? - Наполеон помолчал, - Испуганный, двадцати мальчик, который потерял всё, но это пройдет. Я сделаю из тебя нечто большее, чем наследник российского престола. Я сделаю из тебя оружие. - Чьё оружие? - Моё, разумеется. Александр закрыл глаза и улыбнулся в темноте. Почему-то это "моё" звучало лучше, чем все титулы, которые у него когда-либо были. *** Прошел месяц. Потом два. Вести из Российской империи становились все хуже - новый император укрепился на троне, имя Александра было предано анафеме, его сторонников казнили или ссылали. Возвращаться было некуда. Наполеон больше не говорил о Петербурге, он говорил о будущем, о том, что Александр будет жить здесь, учиться здесь, станет частью чего-то нового. Он не уточнял, чем именно, но Александр чувствовал: его готовят. Не к трону к чему-то другому. Чему-то, что Наполеон строил своими руками. Однажды вечером, после особенно тяжелого дня занятий, Александр сидел на полу в кабинете Наполеона, прислонившись головой к его колену. Он устал так, что не мог даже дойти до спальни. Наполеон, вместо того чтобы прогнать его, продолжал работать, перебирая бумаги, и одной рукой рассеянно перебирал волосы Александра. - Месье Бонапарт, - тихо сказал Александр. - Ммм? - Вы.. Вы когда-нибудь пожалеете? Что взяли меня? Наполеон отложил бумаги. Посмотрел вниз, на светлую макушку, на тонкую шею, на плечи, которые за два месяца стали шире от фехтования и верховой езды, но все еще были слишком хрупкими для того веса, который на них взвалили. - Я никогда не жалею о своих решениях, - сказал он, - Это слабость, жалеть о чём-то, а я не слаб. - Но если бы можно было вернуть время..? - Я бы сделал то же самое, - Наполеон сжал пальцы в его волосах, не больно, но крепко, - Я бы вошёл в ту академию, я бы заставил тебя ненавидеть меня, я бы дождался, пока ненависть перерастет в нечто другое, я бы взял тебя, когда твой отец сам принёс тебя мне на блюде. Он помолчал. - Знаешь, что самое забавное? - Что? - прошептал Александр. - Я действительно хочу, чтобы ты выжил, не только потому, что ты полезен, не только потому, что я... привязан, а потому, что в тебе есть что-то, что я не могу создать сам. Живость, может тепло. Ты смотришь на мир так, будто он всё ещё может быть прекрасным. Я потерял эту способность давно. И мне.. мне нравится смотреть на это через тебя. Александр медленно поднял голову. Их лица были так близко, что он мог разглядеть мелкие морщинки у глаз Наполеона, серые пряди в пепельных волосах. - Вы говорите красивые вещи, - сказал он, - Когда хотите. - Я говорю правду, - Наполеон коснулся его щеки кончиками пальцев, - Когда хочу. - И сейчас Вы хотели? - Сейчас да. Александр потянулся к нему. Медленно, давая возможность отстраниться. Наполеон не отстранился, их губы встретились - не так, как в академии, не грубо и не требовательно. Тихо, почти нежно, как будто впервые. Когда они отстранились, Александр улыбнулся. Первый раз за два месяца. Улыбка была робкой, неуверенной, но настоящей. - Я останусь, - сказал он, не потому, что мне некуда идти потому, что я хочу быть здесь с Вами. - Хорошо, - Наполеон провел большим пальцем по его скуле, - Тогда с завтрашнего дня у нас будет новая программа. - Какая? - Ты будешь учиться не только выживать, ты будешь учиться побеждать, потому, что однажды возможно, не скоро, ты захочешь вернуть то, что у тебя отняли и я хочу, чтобы ты был готов. Александр кивнул. Он не знал, захочет ли когда-нибудь возвращать российский трон. Сейчас ему казалось, что все, что ему нужно, это эта комната, этот человек, эти руки в его волосах. Но он знал: Наполеон прав. Будущее придёт и когда оно придёт, он будет готов.