После тебя

Есения вышла на лестничную площадку, зажав уши ладонями. Музыка была слышна даже на втором этаже, а ведь вечеринка была на шестом.  Она погладила одной рукой свою кошку Муську, — которая тоже вслед за хозяйкой вышла на лестничную площадку, — и пошла вниз пешком. Разбираться.  В дверь пришлось и звонить, и стучать. При чем несколько раз. Открыл дверь какой-то парень с полувыпитой бутылкой в руках и в старой футболке с стершимся изображением.  — Паш, к тебе!  — Ну кто еще? — послышался раздраженный голос.  — Твоя!  Паша показался в проеме спустя минуту. По румянцу на щеках нетрудно было догадаться, что он уже «готовый», хотя держался хорошо.  — Есь, чего? Культурно отдыхаем. А ты чего не спишь? — он скрестил руки на груди, оперся плечом о косяк, пытаясь строить из себя серьезного парня, но легкая пьяная улыбка выдавала его с потрохами.  Есения убрала ладони от ушей, прислушиваясь к тому, как за дверью грохотала музыка — какой-то тяжелый рок, от которого вибрировали стены. Муська, недовольная шумом, потерлась о её ноги и тихо мяукнула. — Уроки, Паш, — сказала Есения, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже закипало раздражение. — Я пытаюсь уроки делать. У меня завтра контрольная по алгебре, а вы тут устроили... что? — День без родителей, — Паша кивнул куда-то вглубь квартиры. — Не могли же мы не отметить. Мои в Турцию укатили.  — В Турцию? — Есения приподняла бровь. — Я думала, они на даче. — Ну, какая разница. — Паша отмахнулся и сделал шаг к ней, оказавшись совсем близко. От него пахло пивом и дешевым сигаретным дымом. — Заходи. Потусим. Она отстранилась, вжимаясь спиной в перила лестницы. — Я не могу. Мне семнадцать, забыл? Если меня тут увидят с алкоголем... — Да кто увидит? — Паша усмехнулся, но как-то невесело. — Свои же. Леха, Настя... Ты всех знаешь. — И именно Леха с тобой вечно надо мной прикалывается, — напомнила Есения. — Что я мелкая, что я школьница, что у меня астма... — Да ладно тебе, Есь. — Паша попытался обнять её за плечи, но она увернулась. — Мы же по-дружески. — По-дружески, — повторила она горько. — Особенно ты. Ты мой парень, Паш. А ведешь себя как... — Как кто? Она не ответила. Вместо этого заглянула в приоткрытую дверь, пытаясь разглядеть, что там происходит. В прихожей было накурено. На вешалке висели несколько курток, на полу валялись чьи-то кроссовки. Из комнаты доносился смех, звон бутылок, чей-то пьяный голос пытался перекричать музыку. Есения увидела Настю. Та сидела на диване, прижавшись к Лехе, и они целовались — жадно, не обращая внимания на окружающих. Настя что-то шепнула Горелову на ухо, тот рассмеялся и чмокнул её в нос. Им хорошо. Они вместе. Они счастливы. Есения отвела взгляд. Рядом с ними, прямо на полу, сидел Гоша. Полупустая бутылка в руке, мутный взгляд, бессмысленная улыбка. Он что-то жевал, качаясь в такт музыке, и периодически пытался подпевать, но получалось не очень. — Видишь, все свои, — повторил Паша. — Никто тебя не сдаст. Она перевела взгляд на него. На его лицо — красивое, но сейчас какое-то... чужое. На его глаза — с расширенными зрачками, с блеском, который ей совсем не нравился. — Я не об этом, — сказала она тихо. — Я о том, что мне семнадцать. А вам всем по девятнадцать. И вы надо мной смеетесь. За глаза. А иногда и в глаза. — Ну прости, — Паша вдруг стал серьезным. Шагнул к ней, взял за руку. — Прости, Есь. Я дурак. Мы все дураки. Просто ты такая... маленькая, серьезная, вечно с этими учебниками. А мы дурака валяем. — Ты меня стесняешься, — выдохнула она. — Я знаю. — Не стесняюсь. — Он сжал её пальцы. — Просто... ну, понимаешь, нам иногда хочется поглупить, а ты как училка смотришь. — Я не смотрю как училка. — Смотришь. Но это ничего. — Он вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё сердце когда-то таяло. — Слушай, Есь. Давай так. Ты не звонишь в полицию, не жалуешься, не смотришь на нас как классная руководительница. А я... Он замолчал, будто подбирая слова. — А ты что? Паша оглянулся на дверь, убеждаясь, что их никто не слышит. Потом снова посмотрел на неё. Взгляд его изменился — стал тяжелее, темнее, скользнул по её фигуре, задержался там, где не стоило. — А я сделаю то, что ты просила, — сказал он тихо. — Помнишь, недавно говорила? Что хочешь уже... ну, перестать быть девочкой. Есения замерла. Она помнила. Конечно, помнила. Тот разговор неделю назад, когда она, краснея и запинаясь, пыталась объяснить Паше, что ей надоело быть единственной девственницей в компании. Что Настя уже давно с Лехой, что все вокруг живут взрослой жизнью, а она все еще ребенок. И он тогда отмахнулся. Сказал "рано тебе, маленькая еще". А сейчас... — Ты серьезно? — выдохнула она. — Абсолютно. — Он провел большим пальцем по её ладони, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Давай сегодня. Прямо сейчас. Только... — Что? — Только ты никому не рассказываешь. Ладно? А то Леха меня задразнит. Скажет, охмурил малолетку. Малолетку. Слово резануло, как ножом. Есения смотрела на Пашу и видела его глаза. В них не было той нежности, которую она ожидала. Не было трепета. Не было обещания, что все будет хорошо. В них было что-то другое. То, от чего внутри похолодело. Жадность. Предвкушение. И взгляд — скользкий, липкий, будто он уже раздевал её мысленно. — Ты... ты правда хочешь? — спросила она тихо. — Или просто... — Просто что? — Просто чтобы я не жаловалась на музыку? Паша моргнул. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Потом он рассмеялся — слишком громко, слишком наигранно. — Глупая, — сказал он, притягивая её к себе. — Я же люблю тебя. Конечно, хочу. Он поцеловал её. Грубо, торопливо, пахнущий пивом и сигаретами. Есения замерла. Не отвечала. Не отстранялась. Просто стояла, чувствуя, как внутри что-то ломается. Я же этого хотела. Я просила. Почему же сейчас так... гадко? Паша оторвался от её губ, посмотрел в глаза. — Зайдешь? — спросил он. — Потусим немного, а потом... ну, ты понимаешь. Он кивнул на дверь, за которой грохотала музыка, смеялись люди, жили своей жизнью те, кто был старше, взрослее, свободнее. Есения перевела взгляд с двери на Пашу. С Паши на Муську, которая сидела у ног и смотрела на неё зелеными глазищами, будто спрашивала: "Ну и что ты делаешь, дурочка?" — Я... — начала она. — Заходи, — повторил Паша. — Будет весело. Обещаю. Он улыбнулся. Красиво. Привычно. Но в глазах всё ещё горел тот самый огонь, от которого хотелось закрыться руками. Есения сделала глубокий вдох. — Ладно, — сказала она тихо. — Зайду. Только... — Что? — Только ненадолго. Мне правда контрольную учить надо. Паша рассмеялся — на этот раз искренне, расслабленно. — Училка, — сказал он, пропуская её в дверь. — Ну заходи, училка. Есения перешагнула порог. Муська осталась на лестнице. Посидела, глядя на закрывшуюся дверь, потом развернулась и побрела вниз, в квартиру, где было тихо и спокойно. Кошки всегда чувствуют, куда не стоит идти. Два часа. Два часа она просидела на этом дурацком диване, в этом дурацком прокуренном зале, среди этих дурацких людей, которые пили, смеялись, танцевали и жили той жизнью, в которую её так настойчиво пытались втянуть. Два часа, в течение которых Есения почти не пила. Первый бокал — какой-то сладкий коктейль, от которого у неё защипало горло — она опрокинула в фикус, стоящий в углу. Хозяева квартиры всё равно не заметят, они уже хороши. Второй — в горшок с геранью на подоконнике. Третий — Лехе, когда тот попросил долить. — Молодец, Еська, — одобрительно кивнул Горелов, принимая стакан. — Растешь. Она улыбнулась. Фальшиво. Вежливо. Так, как улыбалась родителям одноклассников на собраниях. А сама смотрела на Пашу. Он был уже хорош. Сильно хорош. Сидел в кресле, развалившись, и что-то рассказывал Гоше, жестикулируя так активно, что чуть не сбил бутылку с журнального столика. Глаза блестели, улыбка расползалась всё шире, и каждые пять минут он бросал на Есению взгляды. Те самые. Которых она ждала когда-то. И которые сейчас вызывали только одно желание — провалиться сквозь землю. Что со мной не так? Я же хотела этого. Я же сама просила. Почему сейчас мне кажется, что я совершаю ошибку? Настя с Лехой давно уединились в ванной — судя по звукам, не для того, чтобы мыть руки. Гоша отрубился прямо на полу, прижимая к груди пустую бутылку и что-то бормоча во сне. Музыка сменилась с тяжелого рока на что-то медленное, тягучее, томное. Паша поднялся. Пошатнулся — чуть-чуть, но удержал равновесие. Подошел к ней. — Пошли, — сказал он, протягивая руку. — Куда? — спросила Есения, хотя знала ответ. — Ко мне. В комнату. Она посмотрела на его руку. Потом в его глаза. В них плескался алкоголь, предвкушение и та самая жадность, которую она заметила еще на пороге. — Паш, может, не сегодня? — тихо спросила она. — Ты выпил, я... — Не начинай, — перебил он. — Договорились же. Он схватил её за запястье и потянул вверх. Есения поднялась — ноги слушались плохо, но не от алкоголя. От страха. От того, что внутри всё кричало: "НЕТ!" — Паш, подожди... Но он уже тащил её по коридору, мимо ванной, откуда доносились подозрительные звуки, мимо кухни, в конец коридора, где была его комната. Щелкнул выключатель. Зажегся свет — тусклый, от старой люстры с одной перегоревшей лампочкой. Запахло пылью, старыми вещами и еще чем-то неуловимо чужим. Паша захлопнул дверь. Повернулся к ней. И на секунду Есения увидела в его лице что-то, чего раньше не замечала. Не любовь. Не нежность. Голод. Простой, животный голод. — Ну вот, — сказал он, прижимая её к стене. — Теперь мы вдвоем. Руки его заскользили по её телу — уверенно, быстро, по-хозяйски. Одна на талии, вторая потянулась к молнии на джинсах. — Паш, — выдохнула Есения, упираясь ладонями ему в грудь. — Паш, остановись. — Что? — Я сказала — остановись. Он замер. Поднял на неё мутные глаза. — Ты чего? Сама же хотела. — Хотела. — Она пыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. — Но не так. Не сейчас. И... не с тобой. Последние слова вырвались сами. Есения даже не поняла, как сказала это. Просто вдруг осознала — это правда. Паша смотрел на неё, и в его глазах мелькало что-то странное. Недоумение. Обида. Злость. — В смысле — не со мной? — В том смысле, что я... — она отвела взгляд. — Я не хочу, Паш. Правда. Не хочу. — Да ладно, — усмехнулся он, но усмешка вышла кривой. — Ты просто дрейфишь. Первый раз всегда страшно. Я аккуратно. Он снова потянулся к ней. — Нет! — Есения уперлась ему в грудь сильнее. — Я сказала — нет. Отойди. — Есь, не дури. Мы же договорились. — Мы ни о чем не договаривались. Ты предложил, я согласилась подумать. А сейчас я думать не хочу. Я хочу домой. Она попыталась отодвинуться вдоль стены, но Паша перегородил путь рукой. — Стоять. — Убери руку. — А то что? Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего от того Паши, которого она знала. Который смеялся с ней, защищал от Лехиных шуток, покупал мороженое, когда ей было грустно. Это был кто-то другой. Чужой. Опасный. — Ты напугал меня, — сказала Есения тихо, глядя ему прямо в глаза. — Ты правда меня напугал. Если ты сейчас не уберешь руку и не дашь мне уйти, я... я закричу. — Кричи. Кто услышит? Леха с Настей заняты, Гоша в отключке. — Соседи услышат. Паша замер. В его глазах мелькнула тень сомнения. — Ты не посмеешь, — сказал он, но в голосе уже не было уверенности. — Посмею. Она смотрела на него в упор. Не отводила взгляд. Внутри всё дрожало, но она держалась. Потому что если сейчас сломается — всё. Долгая, очень долгая секунда. Потом Паша убрал руку. Шагнул назад. — Иди, — сказал он глухо. — Иди, раз такая принципиальная. Есения не стала ждать. Рванула дверь, вылетела в коридор, схватила с вешалки первую попавшуюся куртку — кажется, Лехину — и побежала к выходу. В прихожей наткнулась на Настю. Та выходила из ванной, поправляя растрепанные волосы, с довольной улыбкой на лице. Увидела Есению, удивилась: — Есь? Ты куда? — Домой. — А Паша? Есения остановилась на секунду. Посмотрела на Настю. Красивая. Счастливая. Влюбленная. — Паша, — сказала она тихо, — пусть остается. И выбежала на лестницу. Только на втором этаже, влетев в свою квартиру и захлопнув дверь, она позволила себе выдохнуть. Прислонилась спиной к холодному дереву и сползла вниз, на пол. Муська тут же прибежала на шум, запрыгнула на колени, замурчала, тыкаясь мокрым носом в руки. — Муська, — прошептала Есения, зарываясь лицом в теплую шерсть. — Муська, я дура. Какая же я дура. Она сидела на полу в темной прихожей, обнимала кошку и пыталась понять, почему внутри так пусто и так легко одновременно. Я не хочу Пашу. Эта мысль пришла и осталась. Простая. Четкая. Освобождающая. Я не хочу Пашу. Я никогда не хотела Пашу. Я хотела быть как все. Хотела быть взрослой. Хотела, чтобы меня любили. Но не его. Муська мурчала, согревая. Где-то наверху всё ещё грохотала музыка. А Есения впервые за долгое время чувствовала, что сделала правильный выбор.