После тебя

— Ноги все равно мокрые. — жаловался Паша всю дорогу до квартиры Костенко.  — Ничего, ночи теплые. — бросил тот, не оборачиваясь. Походка у него, как заметила Есения, была чересчур уверенной для человека, которому недавно всадили пулю в бок. Или же Костенко был настолько выносливым, или просто напросто скрывал боль, как хорошо подготовленный киллер, коим он и являлся.  Есения вжала голову в плечи своей полувысохшей толстовки, откатывая рукава так, чтобы образовать своего рода «варежки». Руки мерзли, слабый ветер задувал под одежду. Дешевые белые кроссовки тоже не высохли — у нее тоже мерзли ноги.  Вокруг было много людей для столь позднего часа. Они даже не подозревают, что их ждет через пару часов. Отсюда станцию не было видно — пряталась, словно нашкодившая кошка, за деревьями и домами.  — Ты в этом доме живешь? — как бы «между прочим» спросил Паша, уже стоя под козырьком ржавой крыши подъезда.  — Я. Но меня всю ночь дома не будет. — кивнул Сергей, отворяя дверь подъезда и заходя внутрь первым.  Паша посмотрел на Есению каким-то виноватым взглядом. Она слегка подняла бровь, но, заметив, что взгляд Вершинина прикован к двери, догадалась.  Он забыл, что в прошлом двери в подъезды открывались без кода.  Есения коротко пожала плечами, поймала закрывающуюся ручку двери и уверенно зашагала внутрь. Поскорее бы в тепло.  Паша последовал за ней. И дверь отрезала троицу от внешнего мира.  В подъезде пахло сыростью, кошками и еще чем-то неуловимо советским — то ли хлоркой, то ли старыми половицами, то ли временем, которое застыло здесь тяжелым, пыльным маревом. Есения поежилась. Внутри было не намного теплее, чем снаружи, но хотя бы не дул ветер. Она переступила с ноги на ногу, чувствуя, как хлюпает в кроссовках, и подняла глаза на Костенко. Тот стоял у лифта и рассматривал кнопку вызова с каким-то странным выражением лица. Будто видел этот лифт впервые в жизни. Будто что-то вспоминал. — Лифт работает? — спросил Паша, подходя ближе. — Должен, — ответил Сергей не сразу. — По крайней мере, днем работал. Он нажал кнопку. Где-то в глубине шахты загудело, залязгало, и кабина медленно поползла вниз. Есения смотрела на его спину. На куртку, надетую поверх бронежилета. На то, как он чуть заметно сместил вес на левую ногу, ослабляя давление на правый бок. Боль. Он все-таки чувствует боль. Она сама не заметила, как сделала шаг вперед. — У тебя кровь течет, — сказала тихо. Сергей обернулся. Посмотрел на нее в упор, потом перевел взгляд на свой бок. Темное пятно на куртке расползалось медленно, но верно. — Ерунда, — бросил он. — Неглубоко. — Кровь не может быть неглубокой, — возразила Есения. — Кровь — это кровь. Он усмехнулся — уголками губ, той самой усмешкой, от которой у неё внутри что-то странно екнуло. — Ты прямо спец по ранениям? — Я просто вижу, что тебе больно. Ты на ногу… переносишь вес. Сергей замер. Посмотрел на неё внимательнее. В его глазах мелькнуло что-то... удивление? Интерес? — Наблюдательная, — сказал он негромко. — Я на курсы фотографа хожу, — ответила Есения, сама не зная, зачем это добавила. — Привыкла замечать детали. Лифт звякнул, двери с лязгом разъехались. Старая кабина, обшарпанные стены, зеркало в трещинах и запах табака. — Заходите, — скомандовал Костенко, пропуская их вперед. Паша вошел первым, Есения за ним. Сергей зашел последним, нажал кнопку пятого этажа. Двери закрылись, лифт дернулся и пополз вверх с таким скрежетом, что Есения невольно вцепилась в поручень. — У вас тут всегда так? — спросила она, кивая на дребезжащие стены. — Всегда, — ответил Костенко. — Но работает. В отличие от многого другого. Он смотрел на неё в упор. В зеркало. Через все это старое, грязное стекло, в котором отражались их лица — усталые, бледные, чужие. Есения отвела взгляд. Слишком тяжело. Слишком пронзительно. Слишком много всего в этом взгляде. Лифт остановился. Двери открылись, выпуская их в узкий коридор с бетонным полом и обшарпанными стенами. Пять дверей, обитых дерматином, таблички с номерами квартир, запах жареной картошки откуда-то. — Сюда, — Сергей достал ключи и открыл дверь справа. — Заходите. Квартира встретила их темнотой и тишиной. Костенко щелкнул выключателем — зажегся свет в прихожей, тусклый, желтоватый, от лампочки без абажура. — Проходите на кухню, — сказал он, сбрасывая куртку прямо на пол. — Я сейчас. Он скрылся в одной из комнат. Есения с Пашей переглянулись и осторожно двинулись по коридору. Кухня оказалась маленькой, тесной, заставленной старой мебелью. Стол, покрытый клеенкой в цветочек. Холодильник, гудящий так, что казалось, сейчас взлетит. Газовая плита с облупившейся эмалью. На подоконнике — герань в горшке. Есения села на табуретку, обхватила себя руками. Паша зачем-то открыл холодильник, заглянул внутрь. — Пусто почти, — прокомментировал он. — Только яйца и кефир. Просроченный. — Закрой, не хозяйничай, — бросила Есения устало. — А чего он, блин, нас к себе притащил, если у него жрать нечего? — Может, не жрать он нас притащил, а от смерти спасти? Паша фыркнул, но холодильник закрыл. Вернулся Костенко. Переодетый — в чистую футболку и спортивные штаны. На боку белела повязка, свежая, туго намотанная. Видимо, сам перевязался, пока они ждали. — Чай будете? — спросил он буднично, включая чайник. — Будем, — ответила Есения раньше, чем Паша успел открыть рот. Сергей кивнул. Достал три кружки — старые, с оббитыми краями, но чистые. Заварка, сахар в стеклянной банке. Поставил все на стол. Старый, слегка ржавый чайник отправился на плиту закипать.  — Рассказывайте, — сказал он, садясь напротив. Паша напрягся. Есения почувствовала, как он сжался рядом. — Мы поехали... — начал он. — Не ты, — перебил Костенко. — Она. И посмотрел на Есению. Она замерла. Под этим взглядом. Под этим тяжелым, спокойным, пронзительным взглядом, который, казалось, видел ее насквозь. — Я... — голос дрогнул. — Мы приехали в Чернобыль.  Тишина. Только чайник шумит, закипая. — Знаю, — сказал Сергей просто. — Дальше. — 2013 год, — выдохнула Есения. — Мы… мы с ребятами поехали в Чернобыль, потому что один любитель подкастов — умственно отсталый в придачу, — решил украсть у Паши все деньги из сейфа…  — А ты в этой истории как оказалась? — хрипло спросил Костенко. — Я не помню тебя на допросе.  — Я соседка Паши, со второго. — зачем-то добавила она, проводя рукой по спутанным и влажным волосам. — Когда они вечеринку накануне устроили, я полицию вызвать хотела, а Паша…  Есения резко замолчала, поймав пристальный взгляд Паши.  Нет, черт возьми. Я не хочу, чтобы он снова… — Что «… а Паша»? — четко, почти холодно спросил Сергей.  Вершинин смотрел на нее, не моргая.  — Ничего. — выдохнула Есения, поняв, что задержала неосознанно дыхание. Дьявол, и ингалятор выпал как назло в бассейне.  Черт, черт, черт…  — Мы... мы не хотели, — Паша сцепил пальцы под столом. — Мы вообще не планировали сюда попадать. Ну, в прошлое. Это случайно вышло. Аппарат... он сработал сам, когда... — Когда я в вас стрелял, — закончил Костенко. — Да, помню. Он встал, подошел к окну, отодвинул занавеску. За стеклом была ночь. Тихая, теплая, апрельская ночь 1986 года. Город спал. Люди не знали. — Сколько у нас времени? — спросил он, не оборачиваясь. — До взрыва? — уточнил Паша. — Несколько часов. Сергей кивнул. Помолчал. Потом сказал: — Значит, успеем. — Успеем что? — Есения встала, подошла ближе. — Что вы задумали? Он обернулся. Посмотрел на нее сверху вниз — она даже на цыпочки встала, чтобы быть хоть чуть выше, но все равно доставала ему только до плеча.  Иронично. Черт возьми, как же иронично. Он же сам невысокий, а она еще ниже. Как так?.. — Спастись, — ответил Сергей просто. — И по возможности — не дать погибнуть другим. — Как? — Не знаю пока. Но что-то придумаем. В конце концов, у меня побольше знаний, чем у двух подростков с средним образованием.  Он смотрел на нее. Долго. Внимательно. Так, что у нее внутри все переворачивалось. — Ты как? — спросил вдруг тихо. — Не замерзла? — Я... — Есения запнулась. — Нормально. — Врешь. Вон, губы синие. Садись к батарее. Он взял ее за плечи — легко, почти невесомо — и подвел к старой чугунной батарее под окном. Усадил на табуретку, сунул в руки кружку с горячим чаем, которую Паша уже успел налить. — Пей. Есения послушно сделала глоток. Чай был крепкий, сладкий, обжигающий. Она почти забыла, как это бывает — когда кто-то заботится. Паша никогда не заботился. Она посмотрела на Вершинина. Тот сидел, набычившись, и сверлил Костенко злым взглядом. — Паш, ты чего? — спросила она тихо. — Ничего, — буркнул Паша. — Сижу, чай пью. Есения вздохнула. Перевела взгляд на Костенко. Тот стоял у окна, пил чай и смотрел в темноту. Спокойный. Уверенный. Собранный. И вдруг она поняла: если кто и вытащит их отсюда живыми, то только он. Странно было доверять врагу. Но еще страннее было понимать, что враг этот — единственный, кто не паникует. Не ноет. Не ищет виноватых. Просто делает то, что должен. — Сергей, — позвала она тихо. Он обернулся. — Спасибо, — сказала Есения. — За то, что не бросил. За то, что помогаешь. Блин, вообще спасибо за то, что не убил.  Он посмотрел на нее долгим взглядом. Потом усмехнулся — уголками губ, той самой усмешкой. — Не за что, маленькая. И отвернулся к окну. А Есения сидела и смотрела на его спину, широкую, надежную, и думала о том, что через несколько часов мир изменится навсегда. Для всех. И для них — особенно.