Девочка,которая не родилась

Сознание возвращалось медленно, как вода, которая просачивается сквозь трещину в плотине — сначала тонкой струйкой, потом всё шире, шире, пока уже невозможно остановить поток. Джейн открыла глаза. Первое, что она увидела, был потолок. Тёмные деревянные балки. Паутина в углу — старая, пыльная, серая, с маленьким чёрным паучком, который замер в центре, будто тоже ждал, что будет дальше. Трещина, похожая на молнию — такая же, как шрам на лбу Гарри, только перевёрнутая, будто кто-то отразил её в зеркале и забыл стереть. Она смотрела на эту трещину, не моргая. Ей казалось, что если она отведёт взгляд — что-то случится. Что-то плохое. Ещё более плохое, чем всё, что уже случилось. Потолок рассыплется. Или стены рухнут. Или пол под кроватью провалится, и она упадёт в бесконечную чёрную пустоту. Гарри. Мысль пришла неожиданно. Как удар. Как заклинание, от которого невозможно уклониться. Гарри мёртв. Она моргнула. Один раз. Второй. Гарри мёртв. Она знала это. Она помнила. Она держала его тело в руках. Она чувствовала, как его кожа становится холодной. Как его рука — та самая, которая всегда сжимала её ладонь в минуты страха — становится тяжёлой и безвольной. Как его глаза — мамины глаза, зелёные, как авантюрин, как летняя трава после дождя — пустеют и превращаются в стекло. Она помнила всё. И всё же её мозг отказывался принимать это как факт. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая отказывается верить в необратимость, теплилась надежда. Маленькая, глупая, иррациональная надежда. «Может быть, он выжил. Может быть, я ошиблась. Может быть, это был не он. Может быть, я сейчас проснусь по-настоящему и увижу его живым.» Но она не просыпалась. Потому что она уже была не во сне. Она была в самом настоящем кошмаре — том, из которого нет пробуждения. Джейн лежала на продавленном матрасе и смотрела в потолок. Она не знала, сколько времени прошло с момента, как открыла глаза. Может быть, час. Может быть, день. Может быть, неделя. Время потеряло смысл. Солнце за окном поднималось и опускалось, но для неё это ничего не значило. Было только здесь и сейчас. Только эта комната. Только эта трещина. Только эта пустота внутри. Флэшбек. Она бежала. Она всегда бежала к нему. Всю жизнь. Когда они были маленькими, она бежала к его кровати в чулане, когда ей снились кошмары. Когда они были в Хогвартсе, она бежала в больничное крыло каждый раз, когда он попадал в переделку — а он попадал часто, слишком часто. Когда началась война, она бежала за ним в бой, даже когда он говорил «останься, это опасно». Она никогда не слушалась. Она бежала к нему и сейчас. Ноги не чувствовали каменной крошки под подошвами. Она свернула за угол. И увидела его. Гарри лежал на спине, раскинув руки, как будто пытался обнять небо. Она упала на колени. Не почувствовала боли — колени ударились о камень, но нервы отказались передавать сигнал. Она протянула руку к его лицу. Пальцы дрожали. Она коснулась его щеки. — Гарри, — прошептала она. — Гарри, пожалуйста. Он не ответил. — Ты обещал. Ты обещал мне, что мы всегда будем вместе. Ты сказал — мы Поттеры, а Поттеры не сдаются. Помнишь? Мы сидели в чулане, и ты сказал… Она не могла говорить. Горло сжалось. Слёзы хлынули из глаз, смешиваясь с копотью на лице и капая на его мантию. Она обняла его. — Ты не можешь уйти, — сказала она в его макушку. — Ты не имеешь права. Я без тебя… я без тебя даже не знаю, кто я. Она не знала, сколько просидела так. Минуты слились в одну бесконечную агонию. Боль пришла не сразу после пробуждения в этой чужой комнате. Сначала была пустота. Ватная, глухая, как будто кто-то вырезал кусок её души и залил пустоту свинцом. Она не чувствовала ничего. Ни холода простыни под щекой. Ни запаха пыли и старых трав. Ни собственного дыхания. Только пустота. Бесконечная, чёрная, всё поглощающая пустота. Она лежала и смотрела в потолок. Паук в паутине пошевелился — может быть, от сквозняка, может быть, от того, что прошло много времени. Солнце за окном сместилось. Свет стал золотистым — вечерним. Она не заметила. «Я должна встать», — подумала она. Ничего. «Я должна поесть. Я должна найти воду. Я должна…» Ничего. Её тело не слушалось. Оно стало чужим — тяжёлым, неповоротливым, не своим. Будто кто-то забрал у неё пульт управления и бросил его в чёрную дыру, откуда нет возврата. Она закрыла глаза. Открыла. Снова закрыла. Потолок не исчезал. Трещина не исчезала. «Гарри, — подумала она. — Гарри, что мне делать?» Ответа не было. Флешбек. Им было по пять лет. Они сидели в чулане под лестницей — единственном месте в доме, где их оставляли в покое. Гарри держал в руках старую книжку с картинками — единственную, которую тётя Петунья не выкинула, потому что она была слишком пыльной и старой, чтобы вызывать интерес у нормальных людей. — Смотри, — сказал Гарри, показывая на картинку с драконом. — Это дракон. Они настоящие, да? — Не знаю, — ответила Джейн. — Дядя Вернон говорит, что драконов не существует. Как и магии. — Дядя Вернон много чего говорит, — Гарри нахмурился. — Но он не всегда прав. — Откуда ты знаешь? — Потому что в прошлом году, когда Дадли гнался за мной, я оказался на крыше, — сказал Гарри. — Я не знаю, как я там оказался. Но я там оказался. А нормальные люди не могут оказаться на крыше просто так. Джейн посмотрела на него с восхищением. — Ты правда был на крыше? — Правда. — Ты поэтому не боишься высоты? — Наверное, — Гарри пожал плечами. — Слушай, Джейн. Я не знаю, что с нами не так. Но я знаю одно: мы не такие, как они. И однажды мы отсюда уедем. Оба. Вместе. — Обещаешь? — Обещаю. Он протянул ей мизинец. Она обхватила его своим мизинцем. — Обещаю, — повторил он. На второй день — или на третий, она уже не помнила — Джейн поняла, что нужно встать. Она не могла. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась заставить себя сесть. Просто сесть. Поднять корпус на сорок пять градусов. Это же так просто. Она делала это тысячи раз в своей жизни. Каждое утро в Хогвартсе. Каждое утро в палатке. Каждое утро в доме Дурслей, когда нужно было вставать раньше всех, чтобы успеть приготовить завтрак, пока дядя Вернон не проснулся. Но сейчас её мышцы отказывались работать. Словно кто-то перерезал все нити, связывающие мозг с телом. Она хотела сесть — но тело не двигалось. Она хотела пошевелить пальцем — но палец оставался неподвижным. «Я парализована?» — мелькнула паническая мысль. Нет. Она могла дышать. Она могла моргать. Она могла повернуть голову — медленно, с усилием, как будто шея была налита свинцом. Она могла. Но не хотела. Это было не физическое бессилие. Это было что-то другое. Глубже. Темнее. «Зачем вставать? — спросила она себя. — Зачем? Чтобы что? Чтобы идти куда-то? Чтобы что-то делать? Чтобы… жить?» Слово «жить» показалось ей чужим. Неправильным. Как одежда не по размеру — жмёт, трёт, хочется снять и выбросить. «Я не хочу жить, — поняла она вдруг. — Я не хочу. Я хочу, чтобы всё это кончилось. Я хочу, чтобы Гарри был жив. Я хочу, чтобы я проснулась в чулане, и ему было десять, и он читал мне книжку про драконов, и Дурсли стучали по двери и кричали, чтобы мы заткнулись.» «Я хочу, чтобы всё было по-другому.» Но ничего не было по-другому. Было только здесь и сейчас. Только эта комната. Только эта трещина на потолке. Только эта пустота внутри. Она лежала и смотрела в потолок, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Она не плакала. Она хотела плакать — очень хотела, до рези в горле, до спазма в груди, — но слёзы не шли. Будто кто-то закрыл кран, и вся боль осталась внутри, запечатанная, не имеющая выхода. Флэшбек. Гарри ждал её у входа в Большой зал. Она шла по коридору, сжимая в руках палочку так сильно, что костяшки побелели. Сердце колотилось где-то в горле. Вокруг неё суетились другие первокурсники — кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то болтал без умолку. А она молчала, потому что боялась, что если откроет рот — её вырвет. — Джейн! Она подняла голову и увидела Гарри. Он стоял у стены, рядом с рыжеволосым мальчиком — Роном, как она поняла позже — и девочкой с пышными каштановыми волосами. — Ты пришла! — Гарри подбежал к ней и обнял. Прямо при всех. Ему было всё равно. — Я боялась, — прошептала она ему в плечо. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Я рядом. И это — мои друзья. Рон и Гермиона. Они хорошие. Они тебя примут. Она посмотрела на них. Рон улыбнулся и помахал рукой. Гермиона кивнула — серьёзно, но с лёгкой улыбкой. — Привет, — сказала Джейн. Голос дрожал. — Привет, — ответил Рон. — Гарри столько о тебе рассказывал, что мы чувствуем, будто уже знаем тебя сто лет. — И если ты такая же упрямая, как он, — добавила Гермиона, — то мы подружимся. Джейн улыбнулась. Впервые за много дней — улыбнулась. — Я упрямая, — сказала она. — Очень. — Тогда нам точно по пути, — сказал Рон. На третий день — или на четвёртый — желудок напомнил о себе. Сначала была лёгкая тошнота. Джейн лежала на боку, смотрела в стену (она устала смотреть в потолок) и чувствовала, как к горлу подкатывает кислый комок. Она проглотила его. Через минуту он вернулся. Она снова проглотила. Потом появилась слабая ноющая боль в животе. Тупая, тянущая, как будто внутри поселился голодный зверёк и царапал когтями стенки желудка, требуя еды. А потом — резкая, режущая боль, которая заставила её согнуться пополам и застонать. Она не ела. Она не помнила, когда ела в последний раз. Может быть, ещё до битвы. Может быть, вчера. Может быть, три дня назад. Может быть, пять. Она потеряла счёт. В сумке с расширением была еда. Сумка лежала на стуле у кровати — потёртая, коричневая, с потускневшей пряжкой. Гермиона подарила её на день рождения. «Расширение сделала сама, — сказала она. — Надёжно. Проверено». Это был лучший подарок в её жизни. Джейн смотрела на сумку и не двигалась. «Я должна встать. Я должна взять еду. Я должна поесть.» Она не двигалась. «Если я не поем, я умру.» Она не двигалась. «Я хочу умереть?» Этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как патока. Она не знала ответа. Часть её — та самая, которая выжила в доме Дурслей, которая прошла через войну, которая держала тело Гарри в руках и не разбилась — хотела жить. Хотела спасти родителей. Хотела изменить прошлое. А другая часть — та, которая устала. Которая не спала ночами. Которая видела слишком много смертей. Которая держала брата в руках, чувствуя, как его тело становится холодным — хотела, чтобы всё кончилось. Она лежала и смотрела на сумку. Флэшбек. Это было на пятом курсе. Они сидели в Выручай-комнате — Джейн, Гермиона, Гарри и Рон. Гермиона объясняла теорию магии расширения пространства. — Самое главное — представить, — говорила Гермиона, водя палочкой над старой сумкой. — Ты должна не просто знать, что внутри больше места. Ты должна чувствовать. Как будто ты создаёшь карман в самом пространстве. Как будто ты говоришь реальности: «Здесь будет больше, чем кажется». — Звучит сложно, — сказал Рон. — Это сложно, — согласилась Гермиона. — Но если научишься — это спасёт жизнь. — Серьёзно? — спросил Гарри. — Серьёзно, — сказала Гермиона. — Никогда не знаешь, где окажешься. Лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь. Джейн смотрела, как Гермиона колдует, и запоминала каждое движение. Она тогда не знала, что эти слова станут пророческими. — Теперь ты, — Гермиона протянула ей палочку. Джейн взяла старую сумку — маленькую, коричневую, ничем не примечательную — и сосредоточилась. «Здесь будет больше места. Здесь будет мир. Здесь будет всё, что мне нужно, чтобы выжить.» Она взмахнула палочкой. Сумка дёрнулась, вздулась, а потом снова приняла нормальный вид. — Получилось? — спросила она. Гермиона заглянула внутрь и улыбнулась. — Получилось, — сказала она. — Ты прирождённый чародей, Джейн. — Я? — удивилась Джейн. — Но я же… — Ты Поттер, — сказал Гарри. — А Поттеры не сдаются. На четвёртый день — или на пятый — Джейн поняла, что если она не выпьет воду, то умрёт. Она хотела умереть — очень хотела, до онемения в кончиках пальцев, до того, что каждое утро (или вечер? или ночь?) она просыпалась с мыслью «почему я ещё здесь?». Но она не могла. Потому что если она умрёт, то кто спасёт их? Кто спасёт Гарри? Кто спасёт родителей? Кто спасёт Сириуса и Римуса? Но она не имела права умирать. Она заставила себя сесть. Медленно. С усилием. Каждое движение давалось через «не могу», через боль в мышцах, через головокружение. Мир поплыл перед глазами — стены качнулись, потолок накренился, пол ушёл из-под ног. Она зажмурилась. Открыла. Мир выровнялся. Она свесила ноги с кровати и несколько минут просто сидела, глядя в пол. Деревянные доски, потёртые, с щелями. В одной из щелей застрял чей-то волос — чёрный, длинный. Не её. Она смотрела на этот волос и почему-то думала о том, кто его оставил. О девушке, которая жила в этой комнате до неё. Была ли она счастлива? Жива ли она сейчас? Или её тоже убила война, которую Джейн не смогла предотвратить? Она наклонилась к сумке. Руки дрожали. Она расстегнула застёжку — пальцы не слушались, пряжка никак не поддавалась. Она дёрнула сильнее, и застёжка поддалась, оцарапав палец. Маленькая капелька крови выступила на коже. Она не почувствовала. Она запустила руку в сумку и нащупала флягу с водой. Гермиона всегда следила, чтобы в сумке была вода. «Обезвоживание — самый быстрый способ умереть», — говорила она. «Даже быстрее, чем голод». Джейн поднесла флягу ко рту. Сделала маленький глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом — фляга была старой. Но она пила. Глоток за глотком, пока в животе не заурчало. Она выпила полфляги. Потом убрала её обратно в сумку. Потом посмотрела на свои руки. Они дрожали. Пальцы были тонкими, бледными, с синими прожилками. Она поднесла их к лицу. Кожа была сухой, шершавой. Она не узнавала себя. Она встала. Ноги дрожали. Голова кружилась. Она сделала шаг — мир качнулся. Второй — мир выровнялся. Третий — она почувствовала, что может идти. Она дошла до раковины в углу комнаты. Открыла кран. Вода потекла — ржавая сначала, потом чистая. Она подставила ладони, зачерпнула, умыла лицо. Вода была ледяной. Она обожгла кожу, но Джейн не отшатнулась. Она стояла, смотрела в раковину, на воду, которая стекала в слив, и думала о том, как много воды она выпила за свою жизнь. Как много раз они с Гарри сидели на кухне у Дурслей и пили воду из-под крана, потому что им не давали ничего другого. Как много раз они пили тыквенный сок в Большом зале Хогвартса. Как много раз она пила чай с Гермионой в гостиной Гриффиндора, обсуждая домашние задания и войну. «Их больше нет, — подумала она. — Никого нет. Только я.» Она подняла голову и посмотрела в зеркало. Она не узнала себя. Перед ней стояла девушка лет семнадцати. Русые волосы с рыжим отливом — грязные, слипшиеся, пахнущие потом и горем. Карие глаза — большие, глубокие, но пустые. Мёртвые. В них не было света. Не было жизни. Не было ничего. Её лицо было бледным, как пергамент. Под глазами залегли тёмные круги — такие глубокие, будто кто-то вдавил ей глаза в череп. Губы потрескались, в уголках губ запеклась кровь. Скулы выступали слишком остро — она потеряла вес. Много веса. Она поднесла руку к щеке. Провела пальцами по скуле. По тёмным кругам. По потрескавшимся губам. — Кто ты? — прошептала она своему отражению. Отражение не ответило. Оно просто смотрело на неё пустыми глазами, и в этом взгляде не было ничего, кроме усталости. Она отвернулась. Смотреть на себя было невыносимо. Флэшбек. Это было перед тем, как они отправились на поиски крестражей. Гарри сказал, что нужно взять деньги на дорогу. Много денег. На всякий случай. Они пришли в Гринготтс вдвоём. Гарри держал её за руку, когда они спускались на тележке в глубины банка — она боялась темноты и резких поворотов. — Не бойся, — сказал Гарри, когда тележка накренилась на очередном вираже. — Я не боюсь, — соврала она. — Ты сжимаешь мою руку так, что у меня кости трещат. — Это потому что я сильная. Гарри рассмеялся. Она любила его смех — громкий, искренний, заразительный. Смех, который заставлял её забывать о страхах. Они зашли в хранилище Поттеров. Золото громоздилось до потолка — горы галлеонов, сиклей, кнатов. Гарри достал мешок и начал складывать деньги. — Сколько берём? — спросила она. — Много, — сказал Гарри. — Если мы выживем, купим дом на эти деньги. — Дом? — Да. Подальше от всех. С садом. Ты всегда хотела сад. — Я хотела кота, — сказала она. — И собаку. И кота. И дракона, если найдём. — Ты обещаешь? Гарри повернулся к ней. В его зелёных глазах горел тот самый огонь, который заставлял её верить, что всё будет хорошо. — Обещаю, — сказал он. Она верила ему. Всегда верила. На пятый день — или на шестой — Джейн снова заставила себя встать. Она подошла к сумке. Запустила руку внутрь. Долго шарила, нащупывая что-нибудь съедобное. Сухари. Консервы. Шоколад. Она достала сухарь. Он был твёрдым, почти каменным. Гермиона положила их в сумку год назад — на них было написано «срок годности: ещё долго». Джейн поднесла сухарь ко рту. Откусила маленький кусочек. Вкуса не было. Только сухая, крошащаяся масса на языке. Она прожевала. Проглотила. Ничего не случилось. Её не вырвало. Желудок принял еду — молча, без возражений. Она откусила ещё. И ещё. И ещё. Съела целый сухарь. Потом выпила воды. Потом съела второй. Её желудок заурчал — на этот раз не от боли, а от благодарности. Джейн села на кровать, держа в руках третий сухарь, и заплакала. Не от боли. Не от горя. А от чего-то другого — от того, что она всё ещё жива. Что её тело всё ещё борется. Что внутри неё ещё есть что-то, что хочет выжить. — Я жива, — прошептала она. — Я жива, Гарри. Ты слышишь? Я жива. Флэшбек. Им было по десять лет. Дадли поймал Джейн в коридоре, когда Гарри не было рядом. Он был огромным — даже в десять лет он весил как взрослый мужчина. Он толкнул её, и она ударилась головой о стену. — Отойди от неё, — сказал Гарри, появившись из ниоткуда. Дадли рассмеялся. — Что ты сделаешь, Поттеришка? — Тронешь её — я расскажу тёте Петунье, что ты куришь за сараем, — сказал Гарри. Дадли побледнел. Он не курил. Но Гарри врал так убедительно, что Дадли поверил. — Ты не посмеешь, — сказал он. — Посмей, — сказал Гарри. — Я ничего не боюсь. А вот ты боишься мамочку. Дадли ушёл, бормоча проклятия. Гарри подошёл к Джейн, помог ей встать, осмотрел шишку на голове. — Болит? — Немного. — Прости, что не успел, — сказал он. — Я обещаю, что всегда буду тебя защищать. Всегда. Она поверила. На седьмой день — или на восьмой — пустота внутри начала меняться. Джейн сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Белая штукатурка, облупившаяся в углах. Пятно, похожее на карту Африки. Она смотрела на это пятно и думала о том, что Африка далеко, что там никогда не была, что Гарри хотел съездить в Африку после войны. Он говорил: «Там тепло, там нет Дурслей, там можно начать новую жизнь». Новой жизни не будет. Ни для Гарри. Ни для неё. И вдруг она разозлилась. Не просто разозлилась — она пришла в ярость. — ПОЧЕМУ? — закричала она в пустоту. — ПОЧЕМУ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ? Она ударила кулаком по матрасу. Потом по стене. Потом снова по матрасу. — ПОЧЕМУ ГАРРИ? ПОЧЕМУ НЕ Я? Я НИКОМУ НЕ НУЖНА! ГАРРИ НУЖЕН БЫЛ! ОН СПАСАЛ ВСЕХ! А Я… А Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА! Она кричала, пока голос не сорвался. Кричала, пока в горле не появился привкус крови. Кричала, пока не охрипла и не упала обратно на подушку, тяжело дыша. — Я ничего не сделала, — прошептала она в подушку. — Я просто была рядом. Просто смотрела. Просто плакала. Я бесполезна. Я никто. Я… — Ты моя сестра, — сказал голос в её голове. Голос Гарри. — Ты — моя семья. И пока ты жива — я жив. — Но тебя нет, — прошептала она. — Тебя нет, Гарри. — Я в тебе, — ответил голос. — Я всегда буду в тебе. Она замерла. Потом села. Вытерла лицо. — Ты прав, — сказала она. — Ты всегда прав. Бесит. Она встала. Подошла к окну. Открыла его. В комнату ворвался свежий воздух — пахло летом, травой, солнцем. Птицы пели. Где-то лаяла собака. — Я сделаю это, — сказала она. — Я спасу их. Спасу всех. Для тебя. Она достала из сумки зеркальце — маленькое, карманное, которое Гермиона подарила ей на прошлое Рождество. Посмотрела на себя. Всё та же бледная, исхудавшая, опухшая от слёз девушка. Но в её глазах появился свет. Маленький. Хрупкий. Едва теплящийся. Но он был. Флэшбек. Гарри обнял её. Крепко. Так, что затрещали рёбра. — Если я не вернусь, — сказал он. — Не смей, — перебила она. — Джейн, послушай меня. Если я не вернусь — не сдавайся. Живи за нас двоих. Живи так, как мы мечтали. Купи дом у моря. Заведи кота. И дракона, если найдёшь. — Ты вернёшься, — сказала она. — Ты обещал. — Я обещал, — согласился он. — Но на всякий случай… помни. Я люблю тебя, Джейн. Ты — лучшая сестра, которую я мог бы пожелать. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — Ты — лучший брат. Он поцеловал её в лоб и ушёл. Она смотрела ему вслед, и её сердце разрывалось на части. Она знала, что он не вернётся. Но она всё равно надеялась. Джейн заставила себя собраться. Она приняла душ — первый за много дней. Вода была ледяной, но она не почувствовала. Она стояла под струёй, смотрела, как грязь и кровь стекают по её телу в слив, и думала о том, что вода смывает всё — грязь, пот, слёзы. Но не память. Не боль. Она надела чистую одежду из сумки — джинсы, простой серый свитер, кроссовки. Расчесала волосы. Они были спутанными, но это было лучше, чем ничего. Она собрала их в хвост — так, как делал Гарри, когда ему нужно было сосредоточиться. Потом она сложила вещи. Сумка на плечо. Палочка в карман. Она проверила, что внутри — зелья, артефакты, золото, еда, вода. Всё на месте. Она вышла из комнаты. Хозяйка — пожилая ведьма с седыми волосами и добрыми глазами — сидела в кресле у входа и вязала что-то красное. — Вы в порядке, мисс? — спросила она, поднимая взгляд. — Вы несколько дней не выходили. Я волновалась. — В порядке, — соврала Джейн. — Сколько я должна за комнату? — Пять сиклей за ночь. Вы были тут… — хозяйка задумалась, считая на пальцах. — Восемь ночей. Сорок сиклей. Джейн запустила руку в сумку. Нащупала золотой галлеон. Один галлеон — это семнадцать сиклей. Она достала три галлеона. — Здесь три галлеона, — сказала она, кладя монеты на стол. — Пятьдесят один сикль. Оставьте остальное себе. — Но, мисс, это слишком много… — Вы были добры ко мне, — сказала Джейн. — Спасибо. Она вышла на улицу. Всё было иначе. Вывески другие. Люди другие. Меньше магии в воздухе — война ещё не началась, но уже пахло чем-то тревожным. Как перед грозой. Как перед бурей. Джейн прошла до «Дырявого котла» — старого доброго «Дырявого котла», который она знала с детства. В её времени он был старше, обшарпаннее, с вывеской, которую ветер чуть не сорвал. Сейчас он выглядел почти новым. Она вошла внутрь. В баре было людно. Волшебники в мантиях, ведьмы в шляпках, несколько студентов в школьной форме — чёрной, с серебряными и золотыми нашивками. Джейн узнала форму Хогвартса. Её форма. Только старомодная — фасон чуть другой, галстуки шире, мантии длиннее. Она подошла к стойке. За стойкой стоял молодой мужчина — ей показалось, что она его узнала. — Том? — спросила она. Мужчина поднял бровь. — Вы меня знаете, мисс? Это был тот самый Том — хозяин «Дырявого котла», которого она помнила стариком с трясущимися руками и добрыми глазами. Сейчас он был молодым, лет тридцати, с густыми тёмными волосами и без морщин. — Я… — Джейн запнулась. — Мне нужна комната. На месяц. — На месяц? — Том поднял бровь. — Вы студентка? Какой школы? — Я из Ильверморни, — сказала она. — Перевожусь в Хогвартс на последний курс. — Не слышал о переводах, — Том пожал плечами. — Но ваши деньги. Она заплатила. Комната оказалась на втором этаже — маленькая, чистая, с окном во двор. Кровать, стол, стул, шкаф, маленькое зеркало на стене. Джейн села на кровать, положила сумку рядом и выдохнула. — Первый шаг сделан, — сказала она себе. — Теперь следующий. Она сидела за столом и смотрела на чистый пергамент. В комнате было тихо — только сверчки стрекотали за окном и где-то далеко лаяла собака. Ей нужно было написать письмо. Правдивое. Убедительное. Такое, чтобы Дамблдор — самый проницательный волшебник столетия — не заподозрил обмана. Она представила себе, кем она должна стать. Джейн Спроус. Семнадцать лет. Родилась в Америке. Училась в Ильверморни — школе магии на горе Грейлок в Массачусетсе. Сдала все экзамены — «Превосходно» по всем предметам, потому что Гермиона научила её учиться так, что даже профессора плакали от счастья. Хочет перевестись в Хогвартс на последний курс по семейным обстоятельствам. «Каким?» — подумала она. «Смерть опекуна. Подойдёт. В этом времени я сирота. Как и всегда.» В сумке были документы. Не её. Но она могла их подделать. Она умела — Гермиона научила. «Всегда полезно уметь менять документы, — говорила она. — Никогда не знаешь, когда придётся скрываться». Джейн достала пергамент, перо и чернила. Директору Альбусу Дамблдору Школа чародейства и волшебства Хогвартс Уважаемый профессор Дамблдор, Меня зовут Джейн Спроус. Я студентка Ильверморнийской академии магии, закончила шесть курсов и сдала экзамены по всем обязательным дисциплинам. В связи со смертью моего опекуна я вынуждена переехать в Великобританию и хотела бы продолжить обучение в Хогвартсе на седьмом курсе. Прилагаю копии моих экзаменационных листов, рекомендательное письмо от профессора Ильверморни (подлинность можете проверить) и запрос на перевод. Буду благодарна за положительный ответ. С уважением, Джейн Спроус. Она перечитала письмо три раза. Вроде бы ничего подозрительного. Ничего, что могло бы выдать её. Она достала из сумки документы — те самые, которые Гермиона подготовила на всякий случай. Документы были идеальными. Подписи, печати, даты — всё на месте. Гермиона не ошибалась. Она никогда не ошибалась. Джейн сложила письмо и документы в конверт и вышла на улицу. В Косом переулке она нашла совятню — маленькую лавку, где продавали сов и можно было отправить почту. Лавка пахла перьями и сеном. В клетках сидели совы — большие и маленькие, белые и серые, полярные и обычные. Она выбрала самую обычную сову — серую, невзрачную, с умными жёлтыми глазами. Таких сов обычно использовали для коротких перелётов. Но Джейн знала, что даже самая простая сова найдёт дорогу в Хогвартс. — Отнеси это Альбусу Дамблдору, — прошептала она, привязывая конверт к лапе совы. — В Хогвартс. Это важно. Сова ухнула, взмахнула крыльями и вылетела в открытое окно. Джейн стояла посреди Косого переулка, смотрела, как сова исчезает в вечернем небе, и впервые за много дней в её груди появилось что-то, кроме пустоты. Там была надежда. Маленькая, хрупкая, как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Но она была. — Я сделаю это, — прошептала Джейн. — Я спасу вас всех. Остаток августа Джейн провела в «Дырявом котле». Она не гуляла по Лондону. Не ходила в Косой переулок — боялась встретить кого-то, кто мог бы её узнать. Хотя кто мог её узнать? В этом времени её не существовало. Но страх остался — старый, глупый, иррациональный страх, что кто-то посмотрит на неё и поймёт, что она не отсюда. Она сидела в своей комнате, ела сухари из сумки, пила воду из-под крана и ждала. Ждала ответа от Дамблдора. Иногда она выходила в бар, заказывала сливочное пиво — самое дешёвое, чтобы не тратить золото — и слушала разговоры. Волшебники говорили о Тёмном Лорде. О том, что он становится сильнее. О том, что его последователи множатся. О том, что Орден Феникса собирается. Орден Феникса. В этом времени он только формировался. Её родители вступали в него через несколько лет. Сириус и Люпин тоже. Джейн слушала и запоминала. Имена, даты, события. Всё, что могло пригодиться. По ночам она не спала. Каждую ночь ей снился Гарри. Разный — маленький, который боялся темноты в чулане. Подросток, который защищал её от Дурслей. Юноша, который шёл на смерть с поднятой головой. Иногда ей снилась Гермиона — она что-то объясняла, быстро-быстро, как всегда. Иногда Рон — он жевал лакричную палочку и улыбался. Она просыпалась в слезах и не могла заснуть снова. Но она не сдавалась. Она не имела права. Письмо пришло через неделю. Джейн сидела в баре, пила сливочное пиво и слушала, как два старых волшебника спорят о квиддиче. «Тутчерри всегда был сильным игроком», — говорил один. «Да что вы знаете о квиддиче?» — отвечал другой. В окно влетела сова. Серая, невзрачная, с умными жёлтыми глазами. Та самая, которую она отправила неделю назад. Сова опустилась на стойку прямо перед Джейн, протянула лапу с конвертом. Том хмыкнул, но ничего не сказал. Джейн взяла конверт дрожащими руками. На нём была красная сургучная печать с гербом Хогвартса. Лев, барсук, орёл, змея. Большая буква «H» посередине. Её школа. Её дом. Она разорвала конверт. Пальцы не слушались, бумага рвалась неровно. Мисс Джейн Спроус, Ваше письмо и приложенные документы были тщательно проверены. Хогвартс рад принять талантливую ученицу из-за океана. Ваши экзаменационные результаты впечатляют (профессор Флитвик особенно отметил ваши успехи в чарах), и я не вижу препятствий для вашего перевода на седьмой курс. Торжественное собрание состоится 1 сентября в Большом зале. Прошу прибыть на платформу 9¾ заблаговременно — поезд отправляется ровно в 11:00. Ваш факультет будет определён по прибытии. Добро пожаловать в Хогвартс. Искренне ваш, Альбус Дамблдор Директор P.S. Я был бы рад побеседовать с вами после распределения. У меня есть ощущение, что наша встреча будет… интересной. Джейн перечитала письмо три раза. Потом ещё раз. Потом ещё. Слёзы текли по её лицу — горячие, солёные, бесконечные. Но на этот раз это были слёзы облегчения. Она вытерла лицо рукавом и улыбнулась. Впервые за много дней — улыбнулась по-настоящему. — Хогвартс, — прошептала она. — Я еду домой. Она посмотрела в окно. За стёклами сияло августовское солнце. Где-то в этом городе жили молодые Джеймс и Лили. Где-то бегал по улицам юный Сириус Блэк, ещё не зная, что война уже близко. Где-то Римус Люпин прятал своё оборотничество ото всех, кроме друзей. Где-то Питер Петтигрю уже готовился стать предателем, хотя никто об этом не догадывался. Она найдёт их. Она спасёт их. Она спасёт всех. Джейн убрала письмо в сумку, допила сливочное пиво и поднялась в свою комнату. Нужно было готовиться к новому учебному году.