Девочка,которая не родилась

Запах гари стоял в горле так плотно, что казалось — им можно давиться, как чёрствым хлебом, который застревает в пищеводе и не идёт дальше. Джейн бежала, и каждый вдох был маленькой смертью. Лёгкие жгло, в носу свербело от пепла, глаза слезились — то ли от дыма, то ли от того, что она уже давно не могла остановить слёзы. Она не помнила, сколько уже длился этот бег. Минуту? Час? Вечность? Время разорвалось в клочья вместе с защитными чарами, которые Дамблдор когда-то наложил на школу. Коридоры Хогвартса превратились в лабиринт из обрушенных камней, тел и копоти. Стены, которые она знала наизусть — где каждая картина висела, где каждая ступенька скрипела, где можно спрятаться от Филча, — теперь казались чужими. Чудовищными. Половины лестниц не существовало, из стен торчала арматура, а в воздухе пахло чем-то сладковато-тошнотворным — так пахнет магия, когда она умирает. Её кроссовки — старые, разношенные, с дыркой на левом носке, которые она отказалась заменить, потому что их подарил Гарри на прошлое Рождество — скользили по каменной крошке, по лужам чего-то липкого и тёмного. Она не хотела знать, что это за лужи. Она перешагивала через тела, не глядя на лица, потому что если она узнает хоть одно — она рухнет. А если она рухнет — она не встанет. Волосы, русые с рыжим отливом, слиплись от крови — не своей, чужой, она уже не помнила чьей. Может быть, Лаванды. Может быть, Колина. Может быть, кого-то, чьё имя она никогда не узнает, потому что этот кто-то был просто ребёнком, который хотел защитить свой дом. Грудь тяжело вздымалась под свитером — большая грудь, доставшаяся от мамы, всегда мешала бегать, и сейчас она ненавидела её за это. Талия, тонкая и гибкая, ныла от того, что тело выгнулось в неестественной позе, когда она уворачивалась от очередного проклятия. Но она не останавливалась. Она не могла. «Гарри. Где Гарри?» Эта мысль билась в висках как заклинание, которое не хочет заканчиваться. Она сверлила череп изнутри, заставляла ноги двигаться, когда мышцы уже вопили о пощаде. Она видела его за пять минут до всего этого. Пять минут — целая жизнь назад. Он крикнул ей что-то, но ветер и взрывы украли звук. А потом пришла зелёная вспышка. Зелёная. Она научилась ненавидеть этот цвет не в три года, не в пять и даже не в семь. У Дурслей не было места для ненависти к цветам — там было место только для страха перед дядей Верноном и для тихой, сосущей тоски по родителям, которых она никогда не знала. Впервые она увидела зелёную вспышку на четвёртом курсе, на уроке по защите от тёмных искусств. Профессор тогда показывал им Непростительные заклинания на пауках. Джейн сжала руку Джинни так сильно, что она поморщился, но не отдёрнула. А потом, через год, она увидела Аваду Кедавра вживую. Беллатриса смеялась, её палочка светилась зелёным, и Сириус Блэк — крёстный Гарри, которого она почти не знала, но так сильно любила — упал в арку. Медленно. Нелепо. Как мешок с картошкой. Гарри кричал. Джейн не могла кричать — она просто стояла и смотрела, как исчезает человек, который должен был стать для них семьёй. С тех пор зелёный цвет значил для неё только одно: смерть. И вот теперь эта зелень выжгла ей сетчатку, когда вспышка пришла оттуда, где стоял Гарри. Она не слышала его крика. Может быть, его и не было. Гарри всегда умирал молча. Даже когда ему было больно, он стискивал зубы и терпел, потому что не хотел пугать её. Глупый. Глупый, упрямый, бесконечно добрый её брат. Погодка. Они родились с разницей в год — он первый, она вторая. Дурсли всегда делали вид, что её не существует, а Гарри всегда делал вид, что она — самое важное в мире. Он защищал её от Дадли, от тёти Петуньи, от дяди Вернона. Он отдавал ей свою порцию еды, когда она была голодна. Он сидел с ней по ночам, когда ей снились кошмары — а кошмары ей снились часто, потому что даже без сознательных воспоминаний о смерти родителей её тело помнило тот ужас. Она свернула за угол, и её ноги чуть не подкосились. Коридор, ведущий к Большому залу, был завален телами. Она перешагнула через кого-то в синем свитере — лицо было повёрнуто вниз, но пряди светлых волос показались знакомыми. Не сейчас. Не сейчас, чёрт возьми. Она не могла останавливаться, чтобы проверить, жив ли он, потому что если она остановится — она рухнет. А если она рухнет — она не встанет. — ГАРРИ! — заорала она, и голос сорвался на петушиный визг. Никто не ответил. Только где-то далеко, в северном крыле, грохнуло так, что пол под ногами завибрировал. Ещё одно заклинание. Ещё одна смерть. Джейн зажмурилась на секунду и продолжила бежать. Сумка била по боку — маленькая, потёртая, коричневая, висела на перевязи через плечо. Гермиона научила её делать расширение. Это было на пятом курсе, в Выручай-комнате, когда они готовились к экзаменам. «Никогда не знаешь, что может пригодиться», — сказала тогда Гермиона, и они смеялись, набивая сумку всякой ерундой — конфетами, картами, запасными палочками. А потом война превратила эту сумку в аптечку, арсенал и спасательный круг одновременно. Внутри лежали зелья, деньги, артефакты, еда, вода, сменная одежда и самое главное — горы сбережений. Они с Гарри сняли их перед тем, как отправиться на поиски крестражей. Вдвоём они пришли в Гринготтс, и Гарри, глядя на гору золота, сказал: «Если мы выживем — купим дом на эти деньги. Подальше от всех. С садом. Ты всегда хотела сад». Она тогда рассмеялась и сказала: «Если мы выживем — я куплю тебе новую метлу, потому что твоя «Молния» разваливается». Гарри обиделся. Он любил свою метлу. Гарри не выжил. А она осталась с золотом, которое должно было стать их общим будущим. Она нашла его в нише за статуей Григория Скользкого. Сначала она увидела только ноги — обгоревшие штаны, один шнурок развязан, кроссовка почти слетела. Гарри ненавидел, когда шнурки развязывались. Он всегда говорил, что это к неприятностям. Джейн всегда смеялась и говорила, что он суеверный дурак. Она не смеялась сейчас. — Нет. Нет, нет, нет, нет, нет… Слова вылетали из неё как заклинания. Как молитвы. Как проклятия. Она рухнула на колени прямо в какую-то жижу, даже не заметив этого. Колени коснулись чего-то мокрого и холодного, но она не почувствовала. Всё её тело превратилось в один сплошной нерв, натянутый до предела, готовый лопнуть от любого прикосновения. Она протянула руку к его лицу. Рука тряслась так сильно, что она не могла её контролировать — пальцы выписывали в воздухе бешеные круги, будто пытались начертить что-то невидимое. Она коснулась его щеки. Щека была холодной. Совсем холодной. Не просто прохладной — нет. Холодной так, как бывает только у мёртвых. У тех, из кого ушла жизнь, оставив только оболочку. Как старая змеиная шкурка, которую находишь в подвале — вроде бы похожа на живое существо, но внутри пусто. — Гарри, — прошептала она. Он не ответил. Конечно, не ответил. Его очки съехали набок, одно стекло треснуло, и через трещину было видно его глаз. Зелёный. Мамин глаз. Тот самый, которым он смотрел на неё, когда они обменивались рождественскими подарками в чулане под лестницей — единственным месте, где Дурсли их не трогали. Тем, которым он подмигивал ей, когда профессор Стебль отворачивалась к доске. Тем, которым он плакал на похоронах Добби, стараясь делать вид, что у него просто аллергия. Сейчас этот глаз ничего не видел. Он был открыт, но пуст. Как окно в доме, из которого съехали жильцы. — Гарри, пожалуйста, — её голос превратился в шёпот. — Пожалуйста, не делай этого. Не оставляй меня. Ты обещал. Ты обещал мне на день рождения. Помнишь? Мы сидели в чулане, потому что тётя Петунья заперла нас за то, что ты случайно заставил чашку парить. Ты сказал, что мы вместе. До конца. Ты сказал — мы всегда будем вместе, потому что мы Поттеры, а Поттеры не сдаются. Даже если весь мир против нас. Помнишь, Гарри? ПОМНИШЬ? Она сжала его плечо. Потом притянула к себе. Обняла — неловко, потому что он был тяжелее неё и безвольный, как кукла. Его голова упала ей на грудь, и она прижалась щекой к его волосам. Они пахли гарью и чем-то сладким — может быть, зельем, может быть, тем самым шампунем, который Гермиона подарила ему на прошлый день рождения, потому что «Гарри, ты не можешь мыть голову хозяйственным мылом, это ужасно». — Ты не можешь уйти, — сказала она в его макушку. — Ты не имеешь права. Я без тебя… я без тебя даже не знаю, кто я. Она заплакала. Не красиво, как в фильмах — с одной слезинкой, катящейся по щеке. Нет. Она зарыдала. Всхлипы вырывались из горла вместе с чем-то утробным, животным, таким, что ей стало страшно самой себя. Слёзы смешивались с копотью на лице и текли чёрными ручьями по подбородку, капая на его мантию. Она вспомнила, как они впервые поняли, что они — не просто «странные дети из чулана». Им было по одиннадцать. Они сидели на полу в своей тесной комнатке на втором этаже дома Дурслей — единственном месте, где их оставляли в покое, потому что тётя Петунья не хотела, чтобы они маячили перед глазами. Гарри читал ей книжку про динозавров — единственную, которую тётя Петунья не выкинула, потому что она была слишком старой и пыльной, чтобы вызывать интерес у нормальных людей. И вдруг случилось необъяснимое: Джейн так сильно захотела, чтобы стена стала розовой — просто потому что Гарри сказал, что розовый дурацкий цвет, — и стена стала розовой. Они оба уставились на неё. Потом друг на друга. Потом снова на стену. — Ты это видишь? — спросил Гарри шёпотом. — Вижу, — ответила Джейн таким же шёпотом. — Это… это мы сделали? — Не знаю. Давай проверим. Она сосредоточилась. Сильно-сильно захотела, чтобы стена стала зелёной. Стена стала зелёной. Гарри вытаращил глаза. А потом они оба захихикали — испуганно и восторженно одновременно. А через три дня пришёл Хагрид — огромный, бородатый, с розовым зонтиком — и сказал: «Вы волшебники, Гарри и Джейн». И мир перевернулся. Это был лучший день в её жизни. До сегодняшнего дня. Сегодня она держала в руках тело брата, и никакая магия не могла вернуть розовый цвет на стены. Она вспомнила, как они первый раз сели на поезд до Хогвартса. Гарри держал её за руку всю дорогу, потому что она боялась. Она никогда не призналась бы в этом вслух — она была слишком гордой, слишком ревнивой к его смелости, — но Гарри знал. Он всегда знал. Он сказал: «Ничего не бойся. Я рядом». И она поверила. Она всегда верила ему. А теперь он был мёртв. Она не слышала шагов. Только почувствовала чьи-то руки на своих плечах — тёплые, живые, дрожащие. — Джейн, — голос Гермионы был разбит, как и всё вокруг. — Джейн, отпусти его. Пожалуйста. Нам нужно идти. — Нет, — сказала Джейн, даже не подняв головы. — Джейн… — Я сказала — НЕТ! Она подняла лицо, и Гермиона, которая видела многое — Квиддич, битвы, смерть, проклятия, — Гермиона отшатнулась. Потому что в глазах Джейн не было ничего человеческого. Только пустота. Такая же пустота, как в глазах Гарри. — Он мой брат, — сказала Джейн. — Я не оставлю его здесь. Не оставлю его одного. Он боялся темноты, когда был маленьким. Ты знала? У Дурслей он боялся темноты. И я обещала ему, что всегда буду рядом, чтобы зажечь свет. Она не говорила никому об этом обещании. Никогда. Это было их тайной — их с Гарри. Ночью, когда дом Дурслей затихал, они зажигали свечу — обычную восковую свечу, которую стащили с кухни, — и шептались о том, что однажды уедут далеко-далеко, где их никто не будет бить и обижать. Гарри говорил: «Мы купим дом у моря». Джейн говорила: «И заведём собаку». Гарри говорил: «И кота». Джейн говорила: «И дракона». Гарри смеялся. Она любила его смех. Рон стоял позади Гермионы. Его лицо было разбито — рассечена бровь, разбита губа, под глазом расплывался фиолетовый синяк. Он держал палочку в трясущейся руке и смотрел на Гарри так, будто надеялся, что тот просто спит. — Она права, — сказал Рон тихо. — Нам нужно… нам нужно уходить. Они прорываются. Джейн, пожалуйста. — КУДА? — заорала Джейн. — КУДА МНЕ ИДТИ, РОН? ГАРРИ МЁРТВ. ЛАВАНДА МЁРТВА. КОЛИН МЁРТВ. МЫ ПРОИГРАЛИ! ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ? МЫ ПРОИГРАЛИ, РОН! Она никогда не кричала так. Никогда. Даже когда Дамблдор умер. Даже когда Сириус упал в арку. Она плакала, но не кричала. А сейчас её голос разрывал тишину коридора, отражаясь от стен и возвращаясь к ней искажённым эхом. Её характер — веселушки, которая не умеет обрабатывать сложные эмоции — дал трещину. Вся боль, которую она копила годами, которую она запихивала в сумочку вместе с зельями и золотом, вырвалась наружу. — Мы знаем, — сказала Гермиона. Её голос дрожал, но она держалась. Гермиона всегда держалась. — Мы знаем, что мы проиграли. Но если мы останемся здесь — они убьют и нас. И тогда не останется никого. Никого, кто бы… кто бы… Она не договорила. Её голос пресёкся, и она уткнулась лицом в плечо Рона. Рон обнял её свободной рукой, и Джейн вдруг с ужасающей ясностью поняла, что эти двое — всё, что у неё осталось. Рон и Гермиона. Её лучшие друзья. Её семья. Последние живые люди в мире, который превратился в пепел. Она посмотрела на Гарри. Потом на Гермиону. Потом снова на Гарри. — Я не могу его бросить, — сказала она уже тише. — Я не могу. — Мы его не бросим, — сказал Рон. — Мы… мы вернёмся. Заберём его. Когда всё закончится. Мы похороним его по-человечески. Рядом с мамой и папой. Обещаю. Она знала, что он врёт. Всё закончится их смертью. Не будет никаких похорон. Только куча тел, которую Пожиратели свалят в яму и закидают камнями. Она знала это. Но в голосе Рона было столько отчаянной надежды, что она кивнула. Она встала. Колени дрожали. Ноги затекли от того, что она просидела на них так долго. Гермиона поддержала её за локоть. — Сумка, — сказала Гермиона. — Ты взяла сумку? — Да, — Джейн похлопала себя по боку. Сумка была на месте — маленькая, потёртая, коричневая, висела на перевязи через плечо. — Там зелья? — Есть. — Деньги? — Есть. Мы с Гарри сняли всё перед… — она запнулась. — Перед крестражами. Гермиона понимающе кивнула. Она знала про эти деньги. Она помогала им составлять список того, что нужно купить, если они выживут. Дом. Мебель. Книги. Много книг для Гермионы, потому что она обещала приходить в гости. Гарри сказал: «Ты всегда желанна, Гермиона. Ты — семья». Теперь Гарри не было. — Хорошо, — Гермиона посмотрела ей прямо в глаза. — Слушай меня внимательно, Джейн. Мы идём в северное крыло. Там портрет Дамблдора. Он знает… он знает ритуал. Мы не умрём сегодня. Ты не умрёшь сегодня. Ты поняла? — Какой ритуал? — Джейн нахмурилась. — О чём ты? Гермиона не ответила. Она только сжала её руку — сильно, почти до боли — и потянула за собой. Они прошли всего ничего. Может быть, сто шагов. Может быть, двести. Взрыв разнёс стену слева от них за секунду до того, как Рон крикнул «ЛОЖИСЬ!». Джейн упала на пол, прикрыв голову руками. Каменная крошка посыпалась на спину, кто-то закричал — высоко, пронзительно, не по-человечески. Потом наступила тишина. Такая тишина, которая бывает только перед тем, как мир рухнет окончательно. Она подняла голову. В проёме, который образовался на месте стены, стояли трое. Беллатриса Лестрейндж с растрёпанными волосами и безумной улыбкой. Люциус Малфой с палочкой наготове. И кто-то третий — мужчина в маске, которого она не узнала. — А вот и беглецы, — пропела Беллатриса. — Маленькая Поттер и её друзья-кровники. Как мило. Вы ищете папочку? Он уже мёртв. Как и братец. Как и все, кого вы любили. Джейн вскочила на ноги. Палочка сама оказалась в руке — она не помнила, когда достала её. Тело двигалось на автомате, потому что думать было некогда. И незачем. — Не подходи, — сказала она. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Так спокойно, что она сама испугалась. — О, какая храбрая, — Беллатриса сделала шаг вперёд. — Прямо как мамочка. Ты знаешь, как кричала твоя мать? «Не трогай Гарри, забери меня, только не трогай Гарри». Жалобно так. Умоляюще. А потом — зелёный свет, и всё. Как думаешь, ты закричишь так же? — Умри, — сказала Джейн. И она начала атаку. Она не помнила, какие заклинания использовала. Экспеллиармус, Стапефи, что-то ещё, что Гермиона вычитала в запрещённых книгах. Она сражалась как одержимая — потому что в её груди больше не было ничего, кроме ненависти. Ненависти к этим людям, которые убили её родителей, её брата, её крёстных, её друзей, её жизнь. Рядом сражались Рон и Гермиона. Рон прикрывал её слева, Гермиона — справа. Они двигались как единое целое — как учил их когда-то Люпин на секретных тренировках. «Только вместе вы можете выжить», — говорил он. «Поодиночке вас перебьют как котят». Люпин тоже был мёртв. Её крестный. Человек, который учил её патронусу. Который рассказывал ей о её родителях. Который плакал, когда думал, что никто не видит. Который был для неё вторым отцом после того, как Сириус упал в арку. Беллатриса смеялась. Она отбивала атаки с лёгкостью, будто играла с детьми. Люциус держался позади, посылая проклятия через плечо Беллатрисы. — Сдавайтесь, детки, — крикнула Беллатриса. — Обещаю быструю смерть. Ну, относительно быструю. — ИДИ К ЧЁРТУ! — заорал Рон. Он бросился вперёд — слишком далеко, слишком рискованно. Гермиона закричала его имя. Беллатриса рассмеялась и взмахнула палочкой. Рона отбросило к стене. Он ударился головой и сполз вниз, оставляя на камнях кровавый след. — РОН! — Гермиона бросилась к нему, забыв обо всём. Это была ошибка. Беллатриса поймала её заклинанием в спину. Гермиона упала лицом вниз и не шевелилась. — НЕТ! — Джейн закричала так, что у неё заболело горло. Она осталась одна. Беллатриса стояла перед ней — высокая, безумная, счастливая. Позади неё маячил Люциус. А из дыры в стене подтягивались ещё Пожиратели. Их было всё больше. И больше. И больше. — Ну что, Джейн Поттер, — сказала Беллатриса. — Ты готова умереть? — Не сегодня, Лестрейндж. Голос раздался откуда-то сверху. Джейн подняла голову и увидела портрет. Не Дамблдора. Кого-то другого — старой ведьмы в зелёном платье, которую она никогда раньше не видела. — Именем Ордена Феникса, — сказала ведьма. — Я активирую клятву крови. — Что?! — Беллатриса взмахнула палочкой, но заклинание отскочило от невидимого барьера, который вдруг вырос вокруг Джейн. — ЭТО НЕВОЗМОЖНО! ВРЕМЯ НЕЛЬЗЯ ПОВЕРНУТЬ! — Время можно всё, — сказала ведьма. — Если у тебя есть причина. Джейн не понимала, что происходит. Вокруг неё засветился пол. Золотые руны — она никогда таких не видела — загорались одна за другой, складываясь в круг. Воздух стал густым, как патока. Ей стало трудно дышать. — Что… что происходит? — прошептала она. — Ты идёшь назад, — сказала ведьма. — Туда, где всё можно исправить. Спаси их. Спаси всех. — Я не хочу! — закричала Джейн. — Я не хочу уходить! ОСТАНОВИТЕ! Она попыталась выбежать из круга, но невидимая стена отбросила её обратно. Она билась в неё руками, ногами, палочкой — бесполезно. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью и гарью. — Гермиона! РОН! — орала она. — Я НЕ МОГУ! Я НЕ БРОШУ ИХ! Но Гермиона не шевелилась. Рон не шевелился. Они лежали там, где упали, и Джейн вдруг поняла, что они уже не встанут. Что они уже мёртвы. Что она снова осталась одна. Одна. Как всегда. Как в чулане у Дурслей, когда Гарри забирали в больницу после того, как Дадли сломал ему руку. Как в доме у Дурслей,когда Гарри уехал на первый курс. Как в Хогвартсе, когда Гарри уходил на задания Дамблдора, а она сидела в гостиной Гриффиндора и ждала. Как в палатке во время поисков крестражей, когда Гарри не спал по ночам, а она притворялась, что не замечает. Беллатриса что-то кричала. Пожиратели пытались пробить барьер. Люциус кидал заклинание за заклинанием. Но руны горели всё ярче, и воздух становился плотнее. — Прощай, Джейн Поттер, — сказала ведьма. — Или, может быть, до свидания. Свет ослепил её. Она почувствовала, как тело разрывает на части. Каждая клетка горела, кричала, хотела остановиться. Она видела лица — Гарри, Гермионы, Рона, Сириуса, Люпина, Дамблдора, родителей. Тысячи лиц. Миллионы. А потом всё исчезло. Она открыла глаза. Потолок был чужим. Тёмное дерево, низкие балки, где-то в углу паутина. Комната маленькая, пыльная, пахнет старыми простынями и чем-то сладковатым — может быть, травами, может быть, забытым зельем. Джейн моргнула. Её тело болело. Но не так, как после битвы. Эта боль была другой — глубже, внутренняя, будто кто-то перекроил её заново и немного ошибся с настройками. Будто она проснулась после долгого сна, который длился годы, и её мышцы забыли, как правильно двигаться. Она медленно села на кровати. Кровать была узкой, скрипучей, с продавленным матрасом — совсем не похожей на её кровать в Годриковой Лощине. Да и комната была не её. Чужая комната. Чужие обои. Чужое окно, за которым виднелась незнакомая улица. Сердце пропустило удар. Где я? Она посмотрела на свои руки. Маленькие. Молодые. Без шрамов от битвы. С тонкими пальцами, которые дрожали, но не от усталости — от страха. Она поднесла руки к лицу. Ощупала щёки, нос, губы. Всё на месте. Её лицо. Она узнала его — русые волосы с рыжим отливом спадали на плечи, карие глаза смотрели из зеркала, которое висело на противоположной стене. Но это было зеркало не её комнаты. И комната была не её. Она встала. Ноги дрожали, но держали. На стуле у кровати лежала её сумка — та самая, с расширением, Гермионина сумка. Джейн схватила её, прижала к груди, как спасательный круг. В сумке были зелья. Артефакты. Золото. Золото, которое они с Гарри сняли в Гринготтсе перед охотой за крестражами. Гарри. Боль накрыла с новой силой, но она заставила себя дышать. Глубоко. Ровно. Не сейчас. Потом. Она подошла к окну. За стеклом был маленький городок — она не узнала его. Каменные домики, черепичные крыши, вдали шпиль церкви. Лето. Жарко. Где-то лает собака, кричат дети. Где я, чёрт возьми? Она попыталась вспомнить. Ритуал. Свет. Портрет старой ведьмы. Потом — темнота. И вот это. Она перенеслась в прошлое. Это она знала. Но куда именно? В какой день? В какое место? На столе лежал календарь. Джейн подошла, перевернула страницу. Июль 1978 года. У неё перехватило дыхание. Седьмой курс Мародёров. Лето перед последним учебным годом. Джеймсу и Лили — семнадцать. Сириусу — семнадцать. Римусу — семнадцать. Питеру — семнадцать. Они живы. Все живы. Никто не знает, кто она такая. В этом времени её не существует. Она не Джейн Поттер — она просто неизвестная девчонка, которая появилась из ниоткуда. Никто не будет её искать. Она одна. Совсем одна. Джейн закрыла лицо ладонями и выдохнула. Глубоко. Медленно. — Хорошо, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло — она давно не пила. — Хорошо. Я справлюсь. Она посмотрела на сумку. На золото, которое лежало внутри. На зелья. На всё, что осталось от её прошлой жизни — той, где она была Джейн Поттер, сестрой Гарри, дочерью Лили и Джеймса, крестницей Сириуса и Римуса. Теперь она никто. Но это ненадолго. Она выпрямила спину, откинула волосы с лица и посмотрела в окно на чужой, незнакомый город. — Я спасу вас, — прошептала она. — Спасу всех. Клянусь. За окном пели птицы, и где-то вдалеке смеялись дети — те, кто ещё не знал, что война уже близко. Но Джейн знала. И она была готова.