Картина карантина

Яичница шипела на сковороде, разбрасывая по плите мелкие капли масла. Константин Лазарев стоял у плиты, сжимая лопатку с той же сосредоточенностью, с какой держал скальпель в операционной. Движения — резкие, выверенные, на автомате. Три яйца, щепотка соли, ломтик сыра сверху. Завтрак для сына. Ритуал, который он выполнял каждое утро, даже если Илья потом демонстративно не притрагивался к еде. Квартира встретила его привычной утренней тишиной. Трёхкомнатная, просторная, с высокими потолками и следами былой роскоши — отец когда-то вложил в этот ремонт всю душу, а потом оставил квартиру единственному сыну. Костя поддерживал здесь порядок, но женской руки действительно не хватало. Шторы в гостиной висели ещё те, что выбирала Саша пять лет назад, — бордовые, с золотым тиснением, совершенно не в его вкусе. Но поменять руки не доходили. Как и выбросить засохший кактус на подоконнике, который Илья поливал раз в месяц, когда вспоминал о его существовании. На столе громоздились учебники — математика, русский, что-то по окружающему миру. Среди них сиротливо притулился вчерашний бутерброд с колбасой, к которому никто так и не притронулся. Костя смахнул крошки в ладонь, выбросил в мусорное ведро, мысленно делая заметку: вечером проверить домашку Ильи. Хотя какой там «проверить» — он уже с трудом понимал программу пятого класса. В его время учили по-другому. Из комнаты сына не доносилось ни звука. Костя глянул на часы — 06:55. Пора будить. — Илья! — он повысил голос, не оборачиваясь от плиты. — Подъём. В школу опоздаешь. Тишина. Потом шарканье босых ног по коридору. Дверь кухни открылась, и на пороге возник Илья — взъерошенный, в мятой футболке с какой-то аниме-картинкой, с наушниками, болтающимися на шее. Он молча прошёл к столу, плюхнулся на стул и уткнулся в телефон. Костя поставил перед ним тарелку с яичницей. — Ешь. Илья даже не поднял глаз. — Не хочу. — Я не спрашивал, хочешь ты или нет. Завтрак — это топливо. Ты растущий организм. Ешь давай. Мальчик демонстративно отодвинул тарелку на край стола. — Сказал же — не буду. Чего ты прицепился? У меня живот болит с утра. Костя замер с лопаткой в руке. Медленно повернулся. — Что болит? Где? Давно? Илья закатил глаза — жест, который он явно перенял у кого-то из одноклассников и теперь активно практиковал дома. — Да не болит у меня ничего, пап. Это я так, для отмазки. Просто не хочу есть твою яичницу. Она каждый день одинаковая. Скучно. Костя выдохнул. Сжал переносицу двумя пальцами. Сосчитал про себя до пяти. — Хорошо. Что ты хочешь на завтрак? — Блинчики, — Илья наконец поднял глаза, и в них мелькнул озорной огонёк. — Как Ирина Алексеевна в прошлый раз делала, когда я у неё в кабинете сидел. Помнишь, ты на операции был, а она меня к себе взяла? У неё там чайник есть и плитка маленькая. Она мне блинчики пожарила. С вареньем. Костя опешил. Павлова? Жарила блинчики? В кабинете главврача? Он попытался представить эту картину — Ирина Алексеевна, Железная Леди Склифа, в строгом костюме, стоит над электрической плиткой и переворачивает блинчики для чужого ребёнка. Воображение отказывалось рисовать подобное. — Я не умею печь блинчики, — честно признался Костя. — Вот поэтому тебе и нужна жена, — выдал Илья с видом умудрённого жизнью старичка. — А то ты так и будешь меня яичницей травить, пока я в институт не поступлю. Костя поперхнулся воздухом. — Что ты сказал? — Что слышал, — Илья снова уткнулся в телефон, но теперь на его губах играла лёгкая улыбка. — Мама, между прочим, вообще готовить не умела. Только полуфабрикаты в микроволновке грела. А Ирина Алексеевна — другое дело. От неё тепло, понимаешь? Как от бабушки, только молодая. Костя молчал. Сравнение с бабушкой применительно к Павловой — это было... забавно. И неожиданно метко. От неё действительно веяло каким-то основательным, надёжным теплом, когда она снимала свою броню главврача. Правда, снимала она её крайне редко. И не при нём. — Сама-то она как? — Илья вдруг стал серьёзным. — Ты видел, какие у неё круги под глазами? Она вообще спит? Вы там в своём Склифе все ненормальные. Особенно ты. — С чего ты взял? — Ты в зеркало на себя смотрел? — Илья поднял голову и уставился на отца с той детской прямотой, от которой невозможно было спрятаться. — Красные глаза, щетина, рубашка мятая. И кофе пьёшь литрами. Так нельзя. Ты себя угробишь, а мне потом с кем жить? С дедом и бабушкой? Они хорошие, но старые. А ты у меня один. У Кости внутри что-то дрогнуло. Он обошёл стол, присел на корточки рядом со стулом сына, заглянул ему в лицо. — Илюх. Я в порядке. Правда. Просто ночью плохо спал. Мысли всякие. — О Саше? — Илья скривился. — Пап, ну серьёзно? Она ушла к другому, и слава богу. Я её вообще не любил. Она на меня смотрела как на мебель. От неё надо было бежать раньше, а ты терпел. Вот скажи, зачем? Костя не нашёлся что ответить. Действительно, зачем? Ради Ильи? Но Илья сам говорит, что не любил её. Ради привычки? Ради страха одиночества? Сейчас, спустя полгода после развода, он и сам не мог объяснить, почему держался за этот брак. — Ладно, проехали, — Илья великодушно махнул рукой. — Ты главное себе кого-нибудь хорошего найди. Чтобы добрая была. И блинчики пекла. А не вот это вот всё. Он кивнул на тарелку с остывшей яичницей, и Костя невольно улыбнулся. Встал, потрепал сына по волосам. — Договорились. А теперь всё-таки поешь. Я старался вообще-то. — Ладно, уговорил, — Илья вздохнул с видом мученика, придвинул тарелку и начал жевать. — Только в следующий раз — блинчики. Учись давай. Хирург должен уметь всё. Костя хмыкнул и пошёл в ванную приводить себя в порядок. В зеркале отразилось лицо, которое он не хотел видеть: красные прожилки в глазах, тёмные круги, жёсткая щетина на подбородке. Илья прав. Он выглядел отвратительно. Быстро умылся ледяной водой, наспех побрился, сменил рубашку. Из кармана джинсов выпала зажигалка. Костя покрутил её в пальцах, усмехнулся. Не курит уже год, а привычка таскать с собой осталась. Сунул обратно. Вернулся на кухню. Илья уже доедал яичницу, запивая апельсиновым соком. — Слушай, пап, — мальчик отставил стакан и посмотрел серьёзно. — А ты не думал, может, тебе с Ириной Алексеевной... ну, поговорить? Она же хорошая. И одинокая, по-моему. У неё муж этот... как его... ну который в универе преподаёт. Я его видел один раз. Он какой-то скользкий. Улыбается, а глаза злые. Костя чуть не выронил телефон. — Илья, ты чего такое говоришь? Павлова — мой начальник. И она замужем. — Ну и что? — Илья пожал плечами с непосредственностью десятилетнего философа. — Замужем — не значит счастлива. Ты бы видел, как она на тебя смотрит иногда. Когда думает, что никто не видит. Костя открыл рот. Закрыл. Откашлялся. — Всё, хватит. Собирайся в школу. И чтоб к восьми был в классе, я проверю. — Как ты проверишь, если ты в больнице? — Илья хитро прищурился. — Позвоню классной. Давай, бегом. Мальчик сполз со стула, подхватил рюкзак и направился в прихожую. Уже в дверях обернулся. — Пап. Ты это... береги себя, ладно? Не умирай там на своих операциях. Ты мне нужен. — Не дождёшься, — буркнул Костя, но внутри разлилось тепло. Хлопнула входная дверь. Костя остался один в опустевшей квартире. Посмотрел на часы — 07:12. Можно было бы ещё выпить кофе, но не хотелось. Мысли Ильи про Павлову засели в голове и неприятно скреблись. Телефон завибрировал. Сообщение от Хромова: «Кость, привет. Мы сегодня Илюху заберём после школы, пусть у нас переночует. Тебе отдохнуть надо. Мать волнуется, говорит, ты себя загнал. Не спорь. Иван». Костя улыбнулся. Хромов — единственный человек, которому он мог доверять без оглядки. Не отчим даже — второй отец. И дед Илье по крови, что делало их семью ещё более запутанной, но крепкой. Он уже набирал ответ, когда телефон зазвонил снова. На экране высветилось: «Склиф, приёмное отделение». — Константин Германович, — голос дежурного врача звучал взволнованно, — срочный сбор. Массовое поступление. Автобус с туристами, подозрение на вирус или токсическое отравление. Всех хирургов вызывают. Павлова уже едет. — Понял. Буду через пятнадцать минут. Он сбросил вызов, схватил куртку, ключи от машины. В дверях замер, оглянулся на пустую кухню, на остывшую сковороду с остатками яичницы. «От неё тепло, понимаешь?» Костя тряхнул головой, отгоняя непрошеную мысль, и вышел в подъезд. Утро встретило его ледяной крупой в лицо. Ноябрьская Москва дышала промозглой сыростью, небо висело низко, серо, безнадёжно. Костя добежал до машины, плюхнулся на водительское сиденье, завёл двигатель. Дворники смахнули с лобового стекла мокрую кашу. Он выехал со двора и влился в поток. Город только просыпался — пробки ещё не достигли пика, но движение уже было плотным. Костя лавировал между рядами на автомате, мысли крутились вокруг предстоящей чрезвычайной ситуации. Массовое поступление. Вирус. Или токсин. Это серьёзно. Это надолго. Хорошо, что Илья сегодня у деда с бабушкой. На светофоре он притормозил, пропуская пешехода, и вдруг заметил в соседнем ряду знакомый серый автомобиль. Тот самый, на котором ездила Павлова. Машина агрессивно рванула вперёд, проскочила перекрёсток на жёлтый, вильнула и скрылась за поворотом. Костя нахмурился. — Ирина Алексеевна, ты чего творишь? — пробормотал он вслух. — Кто же так водит? В голове всплыло лицо Павловой сегодня утром — он не видел его, но почему-то точно знал, что круги у неё под глазами ещё темнее, чем у него. И держится она из последних сил. И этот её муж... скользкий тип. Светофор переключился. Костя нажал на газ, сам не зная зачем прибавляя скорость. Впереди мигали габаритные огни серой машины. «Какое мне дело? — одёрнул он себя. — Она взрослая женщина. У неё муж, квартира, должность. Пусть сама разбирается». Но тревога уже поселилась где-то под рёбрами, неприятная, липкая. И Костя гнал эту тревогу прочь, сосредотачиваясь на дороге, на работе, на том, что сейчас действительно важно. Спасать людей. Остальное — потом. Хотя где-то глубоко внутри он знал: «потом» наступит быстрее, чем он думает.