Картина карантина

Серый автомобиль Ирины Павловой замер на парковке перед главным корпусом НИИ скорой помощи имени Склифосовского. Двигатель стих, и в салоне повисла тишина, нарушаемая только шорохом ледяной крупы по крыше. Ира не спешила выходить. Пальцы всё ещё сжимали руль, хотя машина уже никуда не ехала. Она посмотрела на бетонную громаду больницы. Девять этажей, сотни окон, тысячи судеб. Её второй дом. Её убежище. Здесь она знала каждый коридор, каждый поворот, каждую ступеньку. Здесь её слово имело вес. Здесь она была не просто Ирой — женой, которая «не умеет готовить нормальный ужин», а Ириной Алексеевной Павловой, главным врачом, хирургом с тридцатилетним стажем, человеком, от решений которого зависели жизни. «Всё. Ты на работе. Здесь ты — главврач. Здесь тебя слушают. Здесь ты нужна». Мантра, которую она повторяла каждое утро. Сегодня она помогала с трудом. Ира отпустила руль и увидела, как дрожат пальцы. Мелкая, противная дрожь — от недосыпа, от утренней ссоры, от того, что она снова проглотила обиду и улыбнулась мужу, вместо того чтобы послать его к чёрту. Она сжала руку в кулак и держала так, пока дрожь не утихла. Потом вторую. Достала из бардачка пудреницу, двумя точными движениями прошлась под глазами, маскируя тёмные круги. Поправила воротник белой блузки, одёрнула строгий серый пиджак. Глянула в зеркало заднего вида. Железная Леди была готова к выходу. --- Приёмное отделение встретило её гулом, как встретило бы любого входящего, — только для Иры этот гул был родным, почти успокаивающим. Она вошла через служебный вход, миновала шлюз и сразу оказалась в эпицентре хаоса. Коридор был забит каталками. Они стояли в два ряда вдоль стен, и на каждой лежал человек. Живой пока человек. Медсёстры в зелёных костюмах сновали между ними, развешивая капельницы, поправляя кислородные маски, перекрикиваясь с санитарами. Воздух был плотным, спёртым, пропитанным запахом хлорки, пота, рвотных масс и чего-то ещё — сладковатого, липкого, тревожного. Запах надвигающейся беды. Ира перешла на быстрый шаг, цепким взглядом сканируя обстановку. Мужчина на каталке справа — цианоз губ, дыхание частое, поверхностное, сатурация на мониторе падает ниже восьмидесяти пяти. Женщина слева — мелкая красная сыпь на шее, петехии, глаза закатываются, зрачки вяло реагируют на свет. Ребёнок лет трёх на руках у матери — вялый, адинамичный, губы сухие, тургор кожи снижен, явное обезвоживание. Она на ходу отметила: симптоматика разная. Это не складывалось в классическую картину ни одной известной ей инфекции. Геморрагическая сыпь у одной пациентки — и острая дыхательная недостаточность у другой. Гипертермия у третьего — и судорожный синдром у четвёртого. Слишком пёстрая клиника. Слишком быстрая динамика. У стойки регистрации она заметила знакомую фигуру. Константин Лазарев стоял, натягивая поверх свитера зелёный хирургический халат, и слушал Куликова, который что-то докладывал, активно жестикулируя. Костя заметил её раньше, чем она подошла. Их взгляды встретились на секунду — и в его глазах она увидела то же, что чувствовала сама: профессиональную собранность, смешанную с тревогой. — Ирина Алексеевна, — он шагнул навстречу, без приветствия, сразу к делу. — Тридцать два пострадавших на данный момент. Девять в тяжёлой степени, четверо в реанимации, двое на инвазивной ИВЛ. Симптоматика разрозненная. У одних — острый респираторный дистресс-синдром с отёком лёгких, у других — судорожный синдром и гипертермия выше сорока и одной, у третьих — геморрагическая сыпь с тромбоцитопенией. Не складывается в единую картину. Либо вирус с атипичным течением, либо... — Либо не вирус, — закончила за него Ира. — Эпидемиолог где? — Вызвали. Будет через час, пробки. Токсиколога тоже ждём. — Час — это много, — она обвела взглядом коридор. — Кто старший в приёмном? — Пока я. Пастухов ещё не подъехал. Брагин здесь, помогает с сортировкой. Ира кивнула, не удостоив его дополнительной благодарностью. В конце концов, он её заместитель. Координировать приёмное в отсутствие заведующего — его прямая обязанность. Но где-то на периферии сознания она отметила: Костя уже здесь, уже включён, уже взял ситуацию под контроль. Это вызывало смешанное чувство. Раздражение — она не просила его брать инициативу. И... уважение? Нет, не сейчас. Сейчас — работа. Из бокового коридора появился Олег Брагин. В зелёном халате поверх хирургического костюма, с планшетом в руках, он выглядел собранным и даже несколько самодовольным. Увидев Павлову, он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой Ире всегда становилось немного не по себе. Слишком широкая. Слишком заискивающая. — Ирина Алексеевна, доброе утро, — Брагин подошёл, игнорируя Лазарева. — Я тут предварительную сортировку по TRIAGE сделал. Двадцать три красных, девять жёлтых, зелёных пока нет — все тяжёлые в той или иной степени. Реаниматологи работают с четвёркой самых тяжёлых, но... — Я уже доложил, — перебил Костя ровным голосом. — Спасибо, Олег Михалыч. Брагин наконец соизволил повернуться к Лазареву. На его лице промелькнуло что-то неуловимое — смесь снисхождения и плохо скрытого раздражения. — Да? А я думал, ты только пришёл и ещё ничего не успел. Или уже всё? — Успел. Ира почувствовала, как между ними натянулась струна. Мужчины смотрели друг на друга, и воздух вокруг них, казалось, потрескивал. Она не стала вмешиваться. Не сейчас. Кивнула обоим и быстрым шагом направилась в сторону реанимации, оставляя их стоять в коридоре. За спиной послышался голос Брагина, явно обращённый к Косте, но сказанный достаточно громко, чтобы она услышала: — Ты бы хоть побрился, Лазарев. А то вид, как после ночной смены в морге. Ответа Кости она не разобрала. Да и не хотела. --- Реанимационный зал номер три встретил её знакомым писком мониторов и шипением аппаратов ИВЛ. Четверо пациентов лежали на койках, опутанные проводами и трубками. Реаниматологи — Светлана Кораблёва и молодой ординатор Денис — колдовали над ними, обмениваясь короткими, рублеными фразами. — Что у нас? — Ира подошла к ближайшей койке. Кораблёва подняла голову. Лицо у неё было уставшим, но собранным. — Пациент М., сорок два года. Поступил сорок минут назад с гипертермией сорок и три, судорогами и нарушением сознания до комы первой степени. Интубирован, на ИВЛ. Пять минут назад началось кровотечение из мест инъекций. Мы поставили дополнительный катетер — кровит и оттуда. Время свёртывания по Ли-Уайту — больше пятнадцати минут. Тромбоциты упали до тридцати тысяч. АЛТ, АСТ зашкаливают — больше двух тысяч единиц. Похоже на острую печёночную недостаточность. Ира нахмурилась. Подошла ближе, осмотрела места инъекций. Кровь сочилась медленно, но непрерывно — тёмная, почти венозная. Плохой признак. Очень плохой. — Печень? — повторила она задумчиво. — А у остальных? — У второго пациента та же картина, — Кораблёва кивнула на соседнюю койку. — У третьего — пока только гипертермия и дыхательная недостаточность, но анализы уже показывают рост трансаминаз. У четвёртой — женщина, двадцать девять лет — отёк лёгких и начинающаяся почечная недостаточность. Диурез упал до пятнадцати миллилитров в час. Ира перевела взгляд на мониторы. Показатели плясали в хаотичном ритме. Сатурация падала. Давление скакало. Печень отказывала у двоих, почки — у третьей, лёгкие — у всех. Полиорганная недостаточность развивалась стремительно, но избирательно — каждый орган страдал по-своему, словно токсин выбирал мишени индивидуально. Это не инфекция. Вирусы так не работают. Вирусы бьют системно, по одной схеме. Здесь же — индивидуальные реакции, словно каждый пациент получил свою дозу яда и свой набор органов-мишеней. — Токсин, — произнесла она вслух. — Какой-то гепатотоксин, нефротоксин и нейротоксин одновременно. Или смесь. Кораблёва подняла брови. — Вы думаете, отравление? — Я пока ничего не думаю. Я смотрю. Готовьте анализы на тяжёлые металлы, фосфорорганику, микотоксины. Всё, что можно сделать в нашей лаборатории. И свяжитесь с токсикологическим центром, пусть консультируют по видеосвязи. Она развернулась и вышла из реанимации, чувствуя, как в груди нарастает холодная, знакомая тяжесть. Предчувствие катастрофы. --- В коридоре её перехватила Нина Дмитриевна Дубровская — главная медсестра, женщина лет пятидесяти пяти с уставшими, но цепкими глазами. В Склифе она работала больше тридцати лет и помнила ещё те времена, когда Ира сама была ординатором. Они понимали друг друга без лишних слов. — Ирина Алексеевна, я отправила запрос в лабораторию на срочные анализы. Говорят, раньше чем через два-три часа результатов не будет. Реагентов не хватает, надо заказывать дополнительно. — Пусть делают, что могут. И ещё, Нина Дмитриевна, — Ира понизила голос. — Подготовьте список всех сотрудников, кто был в контакте с пострадавшими. Всех, включая санитаров, водителей скорых, регистраторов. Полный перечень. Дубровская понимающе кивнула. В её глазах мелькнула тревога, но она ничего не спросила. Только уточнила: — Карантин? — Готовимся. Пока не объявляем, но готовимся. Проверьте наличие средств индивидуальной защиты на складе. Противочумные костюмы, респираторы, очки. Всё, что есть. — Поняла. Сделаю. Ира поднялась на третий этаж, в свой кабинет. Закрыла за собой дверь и на секунду прижалась лбом к прохладному дереву косяка. Тишина. Только отдалённый гул больницы за стенами — гул, который никогда не стихал полностью. Она прошла к столу, села. Руки сами потянулись к телефону — звонить в Минздрав. Но прежде чем набрать номер, она заметила, что пальцы снова дрожат. Та самая мелкая, противная дрожь, которую она так старательно подавляла всё утро. Ира сжала руку в кулак и держала так, пока дрожь не утихла. Потом вторую. Глубокий вдох. Выдох. Набрала номер. Разговор с дежурным чиновником Минздрава занял семь минут. Ей пообещали прислать эпидемиологов и токсикологов «в течение суток». Сутки. За сутки она могла потерять половину пострадавших. А то и больше. — Быстрее нельзя? — спросила она, уже зная ответ. — Ирина Алексеевна, вы же понимаете, все специалисты на местах. Мы формируем бригаду, но нужно время. Она положила трубку и потёрла виски. Головная боль, которая зародилась ещё утром в квартире Кривицкого, теперь пульсировала в затылке тупой, навязчивой болью. В дверь постучали. Без паузы дверь открылась, и вошёл Лазарев. Как всегда, без приглашения. Ира подавила раздражение. Он её заместитель, в конце концов. Имеет право. — Ирина Алексеевна, — с порога начал он, и по его тону она поняла: что-то случилось. — У нас проблема. Пациент М. из реанимации только что умер. Остановка сердца на фоне острой печёночной недостаточности и коагулопатии. Реанимационные мероприятия эффекта не дали. Ира медленно поднялась из-за стола. — Что с остальными? — Ещё у двоих началась та же картина. Кровь не сворачивается, полиорганная недостаточность нарастает. У одного уже почечная недостаточность подключилась, анурия. У второго — отёк мозга на фоне печёночной энцефалопатии. Если ничего не предпринять, в течение нескольких часов мы потеряем всех, кто в реанимации. — Я только что говорила с Минздравом, — Ира обошла стол, подошла к окну. — Специалистов пришлют в течение суток. Костя сделал шаг вперёд. — Сутки? Вы шутите? За сутки мы потеряем всех. Нужно что-то делать сейчас. Она обернулась. В его глазах горел тот самый огонь, который она хорошо знала. Огонь хирурга, который не хочет ждать, когда пациент умирает у него на столе. Костя всегда был таким — взрывным, нетерпеливым, готовым идти напролом. Иногда это спасало жизни. Иногда — создавало проблемы. — Предложения? — спросила она холодно. Костя выдержал её взгляд. — Есть одно. Но оно вам не понравится. — Говорите. — Экстракорпоральная детоксикация. Плазмаферез, гемосорбция, может, даже альбуминовый диализ. Мы не знаем природу токсина, но можем попытаться вывести его из крови механически. Да, это рискованно. Мы не знаем, связывается ли токсин с белками плазмы, какой объём замещения нужен, как отреагирует организм. Но если ничего не делать — они умрут точно. Ира молчала. Плазмаферез при неясной этиологии — это игра в русскую рулетку. Можно помочь. Можно убить быстрее. Можно спровоцировать отёк лёгких, анафилактический шок, гипокальциемию. Но Костя прав: если ждать сутки, никто не выживет. В дверь снова постучали. На этот раз вошёл Брагин. Он явно слышал последние слова Лазарева, потому что с порога заявил: — Плазмаферез? С ума сошёл? Мы даже не знаем, что это за дрянь. Может, она уже связалась с тканями, и никакой плазмаферез не поможет. Нужно ехать на место происшествия, искать источник. Где этот автобус? Где эти туристы ели, пили, чем дышали? Найти токсин — и тогда лечить прицельно. Костя резко обернулся. — Пока ты будешь ездить и искать, они умрут здесь. Им нужна помощь сейчас. — А ты предлагаешь тыкать пальцем в небо? — Брагин повысил голос. — Это не лечение, это эксперимент на живых людях! — Хватит, — голос Иры прозвучал негромко, но оба мужчины мгновенно замолчали. Она смотрела на них по очереди, и в её глазах не было ни гнева, ни растерянности. Только холодный расчёт. — Олег Михалыч, — произнесла она медленно, — ваше предложение логично, но требует времени, которого у нас нет. Константин Германович прав: если мы будем ждать, пациенты не доживут до вечера. Брагин открыл рот, чтобы возразить, но Ира остановила его жестом. — Мы сделаем и то, и другое. Вы, Олег Михалыч, свяжетесь с полицией и МЧС, выясните маршрут автобуса, места остановок, что ели, где были. Всё, что можно узнать, не выходя из больницы. А вы, Константин Германович, — она перевела взгляд на Лазарева, — готовьте протокол плазмафереза для самых тяжёлых. Под вашу ответственность. Я подпишу. Костя коротко кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность, но он тут же погасил это выражение. Брагин поджал губы, но спорить не стал. Развернулся и вышел из кабинета, громче, чем следовало бы, хлопнув дверью. Костя задержался. Он стоял у двери, словно хотел что-то сказать, но не решался. Ира ждала. — Ирина Алексеевна, — наконец произнёс он, — я... Спасибо, что доверились. — Я доверилась не вам, Лазарев, — ответила она сухо. — Я доверилась логике. Идите. У вас много работы. Он кивнул и вышел. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Ира осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела на серое ноябрьское небо. Где-то там, за пеленой дождя, жил своей жизнью город. Люди спешили на работу, пили кофе, ссорились, мирились, не подозревая, что в стенах Склифа прямо сейчас разворачивается катастрофа. В кармане пиджака завибрировал телефон. Ира вытащила его, глянула на экран. «Гена». Сбросила. Телефон завибрировал снова. Снова «Гена». Снова сброс. И снова. И снова. Она положила телефон на подоконник экраном вниз и прижала ладонь к холодному стеклу. В дверь постучали — на этот раз деликатно, с паузой. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь. Дверь приоткрылась. Голос Лазарева прозвучал неожиданно мягко: — Ирина Алексеевна, там... Вас Дубровская искала. И ещё — я хотел спросить. Вы в порядке? Она обернулась. В дверях стоял Костя, и в его глазах она впервые за это утро увидела не профессиональный азарт и не подчинённую почтительность. Что-то другое. Человеческое. Тревогу. Обычную человеческую тревогу за другого человека. — Я в порядке, — ответила она ровно. — Идите работайте, Лазарев. Он помедлил секунду, потом кивнул и исчез за дверью. Ира снова посмотрела на телефон. Три пропущенных. Четыре. Пять. Она взяла его, отключила звук совсем и сунула обратно в карман. «Не сейчас. Сейчас — работа. Остальное — потом». Но где-то глубоко внутри она знала: «потом» наступит. И к этому «потом» она была совершенно не готова.