Картина карантина

Кофе давно остыл. Ирина Алексеевна Павлова стояла у окна кухни, сжимая ладонями керамическую чашку, словно та могла согреть её изнутри. За окном московский ноябрь размазывал по стеклу мелкую ледяную крупу. Город ещё не проснулся — только редкие фары прорезали сизую мглу дворов-колодцев. В квартире было холодно. Ира специально выкрутила регулятор батарей на минимум ещё с вечера — Геннадий Ильич не выносил жары, потел, жаловался на сердце. Она уже привыкла спать под двумя одеялами, поджимая ноги к животу. Привыкла к тому, что её желания в этом доме всегда стоят на втором месте. На третьем. В списке, которого не существует. Часы на духовке показывали 06:47. До консилиума в Склифе оставалось чуть больше двух часов. Можно было бы уехать прямо сейчас, сбежать в больницу, где всё понятно, где она — главный врач, где её слово имеет вес. Но она медлила. Потому что знала: он уже проснулся. Из спальни донёсся характерный звук — сначала нарочито тяжёлый вздох, потом шарканье тапок, потом звон ложечки о стеклянный стакан. Кривицкий размешивал своё утреннее лекарство. Двадцать семь таблеток в день, Ира знала точное количество. Она сама раскладывала их по ячейкам на неделю вперёд, потому что Гена «забывал», а потом устраивал скандал, если находил пропуск. Дверь кухни открылась без стука. Геннадий Ильич Кривицкий возник в проёме — высокий, всё ещё статный для своих лет, в дорогом махровом халате, который Ира подарила ему на прошлый Новый год. Тогда она ещё верила, что подарки что-то меняют. — Доброе утро, Ира, — его голос звучал подчёркнуто бодро, но она уловила в нём знакомую нотку недовольства. — Ты сегодня даже кофе мне не сварила. Я, конечно, понимаю, главврач, занятость, но элементарное внимание к мужу… Он не договорил, прошёл к столешнице, демонстративно взял турку и начал возиться с плитой. Ира не обернулась. Она смотрела, как капли дождя сливаются в дорожки на стекле, и считала про себя до десяти. — У меня консилиум в девять, Гена. Я вчера предупреждала. — Ты каждый день предупреждаешь, — он фыркнул. — У тебя каждый день консилиум, обход, операция, совещание в депздраве. Может, ты ещё в Кремле заседать начнёшь? Я уже не помню, когда мы последний раз нормально ужинали вместе. Как нормальная семья. Ира молчала. Она помнила. Последний «нормальный» ужин закончился тем, что Гена раскритиковал всё: мясо пересушено, вино не то, салфетки не того цвета. А потом два часа рассказывал о своей лекции в медуниверситете и о том, как его обожают студентки. «Они меня слушают, Ира. Им интересно. В отличие от некоторых». — Ты меня вообще слышишь? — Кривицкий повысил голос. Он стоял теперь у неё за спиной, и она чувствовала его дыхание. Смесь кофе и корвалола. — Я с тобой разговариваю. — Слышу, — Ира наконец обернулась. Лицо её было спокойным, почти бесстрастным. — Что ты хочешь, Гена? Он прищурился. Этот взгляд она изучила досконально — взгляд оценщика, который прикидывает, какую кнопку нажать, чтобы получить нужную реакцию. — Я хочу, чтобы моя жена иногда вспоминала, что она женщина, — он шагнул ближе. — А не только главврач Склифа, хирург и прочая, прочая. Ты приходишь домой никакая. Падаешь в кровать и отворачиваешься к стене. Я мужчина, Ира. Мне нужно… внимание. Его рука легла на её талию. Пальцы сжались — не сильно, но настойчиво. Ира почувствовала, как внутри всё леденеет. Это не было желанием. Это был очередной тест на подчинение. Ещё одна проверка границ. — Гена, мне на работу, — она мягко, но твёрдо убрала его руку. — Я опаздываю на консилиум. — Да гори он синим пламенем, твой консилиум! — Кривицкий отшатнулся, словно она его ударила. — Конечно, работа важнее. У тебя всегда всё важнее. Знаешь, что мне вчера Пастухов сказал? Что твои хирурги между собой называют тебя Снежной Королевой. Гордишься? Ира сжала зубы. Пётр Викторович Пастухов, заведующий хирургией, мог сказать и не такое. Но приятного было мало. — Я разберусь с Пастуховым. — Да не в нём дело! — Гена всплеснул руками. — Дело в тебе. Ты превратилась в робота. В машину для разрезания и зашивания. На тебя мужики смотрят — и отворачиваются. Потому что от тебя холодом веет, как из морга. Он попал в цель. Ира почувствовала, как краска приливает к щекам, но не позволила себе ответить. Она просто смотрела на мужа — на человека, ради которого когда-то пошла на преступление, переступила через себя, через закон, через врачебную этику. Человека, который сейчас методично втаптывал её самооценку в пол кухни за две тысячи евро квадратный метр. — Я поехала, — она повернулась и вышла в прихожую. Кривицкий что-то крикнул вслед, но она уже не слушала. Руки дрожали, пока она застёгивала пальто — то самое, строгое, серое, в котором она казалась себе бронированной. Пальцы не слушались. Пуговицы выскальзывали. В прихожей было темно. Ира прислонилась лбом к холодному зеркалу, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле. Не паника. Пока нет. Только её предвестник — та самая ватная тишина внутри, после которой всё рушится. «Соберись. Ты главврач. Ты хирург. Ты оперировала на открытом сердце, когда этот… когда он лежал и ждал донора. Ты сильнее. Ты справишься». Она заставила себя выпрямиться. Глянула в зеркало — бледное лицо, круги под глазами, плотно сжатые губы. Железная леди. Снежная королева. Робот. — Отлично, — прошептала она своему отражению. — Так даже лучше. Никто не увидит. Телефон на тумбочке завибрировал. Ира глянула на экран: одиннадцать пропущенных от дежурного врача приёмного отделения. Она разблокировала, поднесла к уху. — Ирина Алексеевна! — голос дежурного срывался. — У нас коллапс. Автобус с иностранными туристами… нет, не ДТП. Они просто падают. Температура за сорок, у половины судороги, у троих уже отёк лёгких. Похоже на отравление или какой-то вирус. Приёмное переполнено, реанимация забита. Нужны Вы. Срочно. Ира на секунду прикрыла глаза. Внутри, помимо воли, шевельнулось что-то похожее на… облегчение? Нет. Стыдное, эгоистичное чувство, которое она тут же задавила. Но оно было. — Выезжаю. Готовьте изолятор. Никого не выпускать из приёмного. Всех, кто контактировал с пострадавшими — в карантинную зону. Я буду через двадцать минут. Она сбросила звонок, схватила ключи от машины и вылетела из квартиры, даже не попрощавшись с мужем. В лифте Ира снова глянула на своё отражение в зеркальной панели. На этот раз губы дрогнули — не в улыбке, в горькой усмешке. «Хоть бы это была чума. Хоть бы это длилось вечность. Лишь бы не возвращаться». Визг шин по мокрому асфальту. Красный свет светофора она проехала, даже не заметив.