Todavía amo / Все еще люблю

Серхио сидел у окна в гостиной, рассеянно наблюдая, как капли дождя стекают по стеклу. В комнате было тихо — только тиканье старинных часов да далёкий гул города за окном. Он ждал Андреса: брат обещал зайти после утренних дел и рассказать подробнее о той случайной встрече в кофейне. Когда де Фонойоса наконец вошёл, Серхио тут же поднял взгляд: — Ну? Расскажи мне всё. До мельчайших деталей. Андрес снял куртку, сел напротив. Он понимал, как это важно для брата, поэтому начал неторопливо, стараясь ничего не упустить: — Она около стойки бариста. Свет падал на её лицо… Знаешь, мне кажется, она стала ещё красивее. Не просто внешне — в ней появилась какая‑то глубина, что‑то новое. Волосы чуть длиннее, чем раньше, и этот мягкий локон у виска… Она машинально его заправляла за ухо, когда разговаривала с официантом. Серхио закрыл глаза, пытаясь представить картину. — Во что она была одета? — Бежевый тренч, под ним — тёмный свитер. Ничего броского, но всё так… гармонично. И ещё — она улыбалась. Не натянуто, не для вида. Настоящая улыбка, хоть и немного усталая. Серхио замер: — Счастливая? Вопрос прозвучал тихо, почти шёпотом. Мужчина задумался, подбирая слова: — Сложно сказать однозначно. В ней чувствовалась спокойная уверенность — как у человека, который нашёл свой путь. Она не выглядела потерянной или одинокой. Но… — он сделал паузу, — я не могу утверждать, что она абсолютно счастлива. Скорее — умиротворена. Как будто приняла свою жизнь такой, какая она есть. — А Альберто? — голос Серхио дрогнул. — Его не было с ней? — Нет, в тот момент она была одна. Но я видел её кольцо — обручальное. На том самом месте. Серхио кивнул, глядя куда‑то сквозь дождь на стекле. — Ты заметил что‑нибудь ещё? Она упоминала меня? Андрес покачал головой: — Не напрямую. Но увидев меня, она вздрогнула. На секунду — но я заметил. Это было не равнодушие. — Может, просто удивление? — тихо предположил Серхио. — Столько лет прошло… — Не думаю, — возразил тот. — В её взгляде было больше, чем удивление. Что‑то вроде… тоски? Или сожаления. Не могу точно определить, но она не забыла тебя. Серхио сжал кулаки, потом медленно разжал их: — Я не хочу быть причиной её боли. Если она нашла покой с Альберто, если у неё есть семья… Я не должен вмешиваться. — Но ты жив, — мягко напомнил Андрес. — И это тоже её право — знать правду. Она заслуживает выбора. — Выбора между кем? Между человеком в инвалидном кресле, который не может дать ей ничего, кроме воспоминаний, и мужчиной, который дал ей дом, семью, будущее? — в голосе Серхио прозвучала горечь. — Это не выбор. Это пытка. Андрес положил руку ему на плечо: — Ты не знаешь, что она чувствует. Ты не знаешь, чего она хочет. И пока ты прячешься, ты лишаешь её возможности решить самой. За окном дождь усилился, барабаня по подоконнику. _____________________________ Серхио остался один. Дождь за окном всё так же монотонно стучал по стеклу, но в его сознании уже не было серой пелены — перед глазами всплывали яркие, почти осязаемые образы. Он закрыл глаза и позволил себе вернуться в тот день в горах Андоры — день, который должен был стать одним из самых счастливых в их жизни. Они лежали в постели своего номера, уставшие после бурной и жаркой ночи. За окном — заснеженные вершины, кристально чистый воздух и тишина, нарушаемая лишь пением птиц. В комнате пахло кофе и горными травами, а сквозь занавески пробивались первые лучи утреннего солнца. По плану он должен был попросить её руки за ужином — в ресторане с панорамным видом на горы, при свечах, с тщательно подготовленной речью. Но, глядя на мирно спящую Ракель, чувствуя тепло её тела рядом, он понял: не может больше ждать. Заветное кольцо уже три месяца пылилось в кармане его пиджака, ожидая подходящего момента. Он достал его, зажал в ладони, а потом притянул девушку ближе к себе. Она приоткрыла глаза, улыбнулась — сонно, нежно, и это стало последней каплей. — Я люблю тебя, — прошептал он, проводя пальцами по её щеке. — Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем когда‑либо думал, что смогу любить. Она потянулась к нему, обняла, уткнулась носом в плечо: — И я тебя. Так сильно, что иногда боюсь, что этого слишком много для одного сердца. Он улыбнулся, взял её руку, надел кольцо на палец: — Тогда давай разделим это «слишком много» на двоих. Навсегда. Выйдешь за меня? Ракель замерла. На секунду — всего на секунду — в её глазах вспыхнуло что‑то неуловимое: удивление, радость, страх, восторг — всё сразу. А потом она рассмеялась, звонко, счастливо, и прижалась к нему: — Да. Конечно, да. Он обнял её, чувствуя, как внутри разливается тепло, как всё становится на свои места. В тот момент мир казался идеальным: горы, солнце, её смех и это «да», которое звучало в его голове, как музыка. Сейчас, вспоминая всё это, Маркина снова сжал кулаки. Тот день был настоящим — не иллюзией, не сном. Их любовь была настоящей. И её «да» тоже было настоящим. Но что осталось от того «да» теперь? Прошло столько лет. Она нашла другого, создала семью, родила ребёнка. Возможно, она давно забыла тот день в Андоре. Возможно, кольцо лежит где‑то в шкатулке, спрятанное под слоями воспоминаний. А он… он всё ещё помнил. Помнил её улыбку, её голос, её тепло. И это воспоминание, как ни странно, не ранило — оно давало ему силы. Потому что если когда‑то она сказала «да», значит, где‑то внутри неё всё ещё живёт та Ракель — та, что любила его без оглядки, без условий, просто потому, что он есть. Серхио глубоко вдохнул, открыл глаза. Дождь за окном начал стихать. Где‑то вдали, сквозь тучи, пробился слабый луч солнца. «А может, — подумал он, — ещё не всё потеряно». ______________________________ Вечером того же дня Альберто уложил Паулу, а Ракель ушла в ванную. Она включила воду, встала под тёплые струи, закрыла глаза — и вдруг перед внутренним взором вспыхнули картины прошлого, мрачные, тяжёлые, словно свинцовые тучи над морем в шторм. День поминок по Серхио. Со дня трагедии прошла всего неделя. Авиакомпания подтвердила: Серхио Маркина был одним из погибших. Никаких сомнений, никаких надежд на чудо. Только холодная, окончательная правда. Андрес организовал небольшую поминальную службу в церкви — той самой, где когда‑то крестили их с братом. Ракель помнила запах воска и ладана, приглушённый свет витражей, шепот людей у входа. Она стояла у входа в чёрном платье — впервые после смерти отца двенадцать лет назад ей пришлось надеть траур. Чёрное казалось ей чужим, неправильным: оно не отражало ту бурю чувств, что разрывала её изнутри. Мариви и младшая сестра Лаура были рядом. Мама держала её за руку, не говоря ни слова, но в этом молчании было больше поддержки, чем в любых утешениях. Сестра, только закончившая первый курс колледжа, то и дело вытирала слёзы, но старалась держаться, чтобы не расстраивать Ракель ещё сильнее. Она смотрела на фотографию Серхио в рамке на аналое — его улыбающееся лицо, такое живое, такое настоящее — и не могла поверить, что его больше нет. В кармане платья лежало то самое кольцо, которое он надел ей на палец в Андоре. Они так и не успели сказать «да» официально — всё откладывали свадьбу из‑за его командировок. Теперь это «да» осталось невысказанным, застряло где‑то между мирами. Во время службы священник говорил о вечной памяти, о свете, который остаётся в сердцах. Ракель слушала, но мысли её были далеко — там, в горах Андоры, где они смеялись, мечтали, строили планы. Где он сказал: «Выйдешь за меня?» — а она ответила: «Конечно, да». Теперь это «да» звучало как эхо, как крик в пустоте. Она помнила, как после службы подошла к его семье — к Андресу, к друзьям семьи Серхио. Они обнимались, плакали, говорили что‑то бессвязное, пытаясь найти опору в общей боли. Андрес тогда сжал её руку и прошептал: — Он любил тебя. Больше жизни. И эти слова, вместо того чтобы утешить, только усилили ощущение пустоты. Потому что если он любил её «больше жизни», то почему жизнь отняла его? Ракель стояла под душем, а слёзы смешивались с тёплой водой. Она пыталась дышать, пыталась вернуться в настоящее — в дом, где спят её дочь и муж, где завтра будет новый день. Но прошлое цеплялось за неё, как мокрый шёлк за кожу. Она выключила воду, закуталась в халат, вышла в спальню. Альберто уже спал, повернувшись на бок, лицо его было спокойным, умиротворённым. Она села на край кровати, посмотрела на него — и почувствовала укол вины. Он дал ей всё: дом, семью, любовь. Он не виноват в том, что её сердце до сих пор хранит память о другом. «Я должна отпустить», — подумала она, но знала, что это неправда. Отпустить — значит предать ту часть себя, которая всё ещё верит, что где‑то там, за горизонтом, Серхио жив. Что их «да» ещё может стать реальностью. Она легла, прижалась к спине Альберто, закрыла глаза. В темноте перед ней снова возникло лицо Серхио — его улыбка, его взгляд. И она прошептала беззвучно: — Прости. ____________________________ Утром следующего дня Андрес сидел в своём кабинете — панорамные окна открывали вид на стройплощадку в центре Мадрида, где его компания готовилась начать возведение нового жилого комплекса. На столе лежали распечатки чертежей, сметы, договоры с подрядчиками. Он машинально перелистывал страницы, сверял цифры, но мысли то и дело ускользали. Перед глазами снова и снова вставало лицо Серхио — такое, каким он видел его в последний раз до отъезда в Аргентину: усталое, но улыбающееся, с этой привычной искоркой в глазах. «Всё будет хорошо, — сказал тогда брат. — Я вернусь через неделю, и мы обсудим детали проекта». Андрес провёл рукой по лицу, пытаясь сосредоточиться на документах. Нужно было утвердить график поставок стройматериалов, согласовать с муниципалитетом сроки подключения к инженерным сетям… Но вместо этого он вдруг отчётливо вспомнил одно утро. Он сидел на кухне своей квартиры, в халате, с чашкой свежесваренного кофе. Напротив — Кармен, его очередная пассия, только что проснувшаяся, с растрёпанными волосами и улыбкой, которая обычно заставляла его забыть обо всём на свете. Она что‑то рассказывала, смеялась, а он слушал вполуха, наслаждаясь тишиной и утренним солнцем, пробивающимся сквозь жалюзи. И тут — звук телевизора. Они оба не смотрели на экран, но голос диктора прорвался сквозь их разговор: «Авиакатастрофа в аэропорту Буэнос-Айреса. Самолёт, выполнявший рейс в Мадрид, потерпел крушение сразу после взлёта. По предварительным данным, выживших нет…» Андрес замер. Кармен продолжала говорить, но он уже не слышал её слов. В груди что‑то сжалось, будто кто‑то сжал сердце ледяной рукой. Он потянулся к пульту, увеличил громкость. «…Среди пассажиров значился Серхио Маркина, совладелец строительной компании «Небоскребы»…» «Нет», — прошептал он тогда. Просто не мог поверить. Кармен наконец заметила его состояние, замолчала, посмотрела на экран. Потом — на него. — Это… твой брат? — тихо спросила она. Он не ответил. Вскочил, схватил телефон, начал набирать номер Серхио. Гудки. Автоответчик. Снова гудки. Снова автоответчик. — Андрес… — Кармен потянулась к нему, но он отшатнулся. Ему нужно было действовать. Звонить в авиакомпанию, в полицию, в больницу. Искать, проверять, надеяться, что это ошибка. Что это не он. Что где‑то там, за этой чёрной лентой новостей, Серхио жив. Но чем больше звонков он делал, чем больше бумаг подписывал, чем больше людей спрашивал, тем яснее становилось: это правда. Его брат погиб. Кармен ушла тем же днём. Не сказала ни слова, просто собрала вещи и тихо закрыла за собой дверь. Он даже не заметил, когда она ушла. Всё его внимание было поглощено организацией похорон, разговорами с родными, попытками успокоить Ракель, которая выглядела так, будто сама вот‑вот исчезнет. Сейчас, сидя в кабинете, Андрес закрыл глаза. Перед ним снова возник образ Серхио — живого, смеющегося, полного планов. А потом — пустой гроб, цветы, слёзы Ракель. Он глубоко вдохнул, открыл папку с документами. Нужно было вернуться к работе. К реальности. К тому, что осталось. Но где‑то глубоко внутри он знал: даже если Серхио вернулся, даже если он жив — тот день никогда не исчезнет из их памяти. Он навсегда останется шрамом на сердце, напоминанием о том, как быстро всё может измениться. Андрес взял ручку, поставил подпись на договоре. — Продолжаем, — сказал он вслух, скорее себе, чем кому‑то ещё. — Продолжаем. _____________________________ Альберто сидел за столом, заваленным уликами по текущему делу: фотографии мест происшествий, протоколы допросов, экспертные заключения. Строчки текста сливались в одно сплошное пятно — сосредоточиться не получалось. Мысли уносились прочь от сухих фактов и доказательств, туда, где хранились воспоминания, одновременно тёплые и болезненные. Он вспомнил тот день, когда Ракель появилась на пороге полицейского участка. Вся в чёрном. Непривычно тихая, с потухшим взглядом. На тот момент они уже два года работали вместе — были не просто коллегами, а настоящими друзьями. Альберто хорошо помнил, как впервые увидел её — юную, полную энергии, с этим неугасимым огнём в глазах. Он тогда сразу понял: она станет отличным следователем. Альберто был первым, кто поддержал её в отделе. Помогал разбираться в тонкостях работы, прикрывал, когда она задерживалась допоздна, чтобы дописать отчёт. Он знал, что Ракель счастлива в отношениях со своим парнем — Серхио. Знал, что скоро должна состояться их свадьба. Видел, как она светится, когда говорит о нём, как улыбается, получая сообщения. Но был и другой слой чувств, который Альберто тщательно скрывал даже от себя. Ракель была самой прекрасной девушкой, которую он когда‑либо знал — не только внешне, но и внутренне. Её ум, её упорство, её способность сострадать даже самым отъявленным преступникам — всё это притягивало его с неумолимой силой. Однако он довольствовался её дружбой. Этого было мало, но это было всё, что он мог себе позволить. И вот она стоит перед ним — в трауре, едва сдерживая слёзы. Альберто сразу понял: случилось что‑то непоправимое. Он подошёл к ней, взял за руку — впервые позволил себе такой жест — и тихо спросил: — Что случилось, Ракель? Она дрогнула, будто только сейчас осознала, где находится. А потом — практически упала в его объятия. Задыхаясь от слёз, прерывисто, сквозь боль, рассказала о катастрофе. О том, как самолёт, на котором летел Серхио, разбился сразу после взлёта. О том, как она пыталась дозвониться до него, как бегала по больницам, как надеялась на чудо. — Его больше нет, Альберто, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Его больше нет… Викунья крепко обнял её, не говоря ни слова. Слова были не нужны. Он чувствовал, как её тело содрогается от рыданий, как её пальцы вцепляются в его рубашку, будто он — единственная опора в этом обрушившемся мире. В тот момент он дал себе обещание: он не оставит её. Будет рядом, сколько потребуется. Даже если она никогда не увидит в нём ничего, кроме друга. Даже если её сердце навсегда останется с Серхио. Сейчас, сидя за столом с уликами, Альберто провёл рукой по лицу. Воспоминания нахлынули с новой силой. Он вспомнил, как потом, день за днём, он был рядом — приносил ей чай, когда она засыпала за рабочим столом, забирал её домой, когда она забывала поесть, слушал, когда ей нужно было выговориться. ____________________________ Вечером того же дня де Фонойоса едва держался на ногах — вечер в баре вышел чересчур насыщенным. Рядом с ним, слегка покачиваясь, шла девушка. Он пытался вспомнить её имя: то ли Кейтана, то ли Айтана? В голове шумело, звуки сливались, а её смех тонул в гуле крови в ушах. — Ты точно живёшь здесь? — она хихикнула, цепляясь за его локоть. — Абсолютно, — с напускной уверенностью ответил он, пытаясь сфокусироваться на домофоне. Пальцы не сразу попали по кнопкам, но наконец дверь щёлкнула, и они ввалились в подъезд. По пути к лифту она прижалась к нему, потянулась за поцелуем. Андрес ответил — жадно, не разбирая вкуса помады, лишь чувствуя тепло её губ. В лифте, пока кабина медленно ползла вверх, они уже не могли оторваться друг от друга: её руки скользили по его плечам, его ладони сжимали её талию. Едва переступив порог квартиры, они снова сплелись в поцелуе, на ходу сбрасывая обувь и куртки. Андрес нащупал выключатель, но не стал включать свет — хватило тусклого отблеска уличных фонарей из окна. Они, смеясь и спотыкаясь, направились в спальню. Ни он, ни его спутница не заметили, что в полумраке гостиной, у окна, сидел Серхио — в инвалидном кресле. Он держал в руках книгу, но давно перестал читать — просто смотрел в окно, погружённый в свои мысли. Звук открывающейся двери, приглушённый смех, торопливые шаги — всё это он услышал, но не обернулся. Лишь когда пара, уже не сдерживая стоны и смех, скрылась за дверью спальни, Серхио медленно закрыл книгу. В тишине квартиры остались лишь отдалённый шум посуды в посудомойке, тиканье часов и приглушённые звуки из соседней комнаты. Он вздохнул, провёл рукой по лицу. В груди шевельнулось что‑то горькое, но он тут же отогнал это чувство. «Это его жизнь, — подумал он. — И он заслужил хоть немного лёгкости». Маркина осторожно развернул кресло, медленно двинулся на кухню. Каждое движение требовало сосредоточенности — он давно привык рассчитывать траекторию, учитывать ширину проходов, распределять силы. Доехав до раковины, он налил себе воды из фильтра, сделал пару глотков. За окном мерцали огни ночного города. Он стоял так несколько минут (точнее — сидел, но в его реальности это было равнозначно «стоял»), слушая, как за стеной смеётся его брат и как незнакомая девушка — Кейтана? Айтана? — отвечает ему звонким, пьяным смехом. Потом он развернул кресло обратно, вернулся в гостиную. Устроившись поудобнее, открыл книгу на той же странице. Читать не хотелось, но это было лучше, чем слушать то, что происходило за стеной. И точно лучше, чем думать о том, что где‑то там, в другом конце города, Ракель сейчас, возможно, лежит рядом с Альберто — и тоже смеётся, тоже целуется с ним, тоже пытается жить дальше. ____________________________ Альберто вернулся домой за полночь. В квартире стояла глубокая тишина — жена и дочь давно спали. Он бесшумно разделся, стараясь не нарушить покой дома, и осторожно лёг рядом с Ракель. В полусне она чуть поморщилась, повернулась к нему — волосы разметались по подушке, лицо в мягком свете ночника казалось особенно нежным. Вместо привычного «привет» или лёгкого поцелуя в щёку Альберто вдруг прижался к ней всем телом и страстно поцеловал. Его губы были требовательными, но не грубыми — в этом поцелуе читалась накопившаяся за день тоска, невысказанная тревога, жажда близости. Рука Альберто медленно скользнула вверх по её оголенному бедру, ощущая тепло кожи, и притянула Ракель ближе. Она на мгновение замерла, будто пытаясь осознать, что происходит, а потом ответила на поцелуй — сначала робко, едва касаясь его губ, затем всё смелее, позволяя себе утонуть в этом мгновении. Мужчина приподнялся на локте, не разрывая поцелуя, и провёл ладонью по её спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Его прикосновения становились всё увереннее: он очертил линию её плеча, спустился к талии, снова вернулся к бедру. Каждое движение было наполнено почти болезненной нежностью — будто он боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Ракель тихо вздохнула, когда его губы оторвались от её рта и начали исследовать шею, ключицы, плечи. Её пальцы вцепились в его предплечья, ногти слегка впивались в кожу — то ли от нетерпения, то ли от попытки удержаться на краю реальности. Она приподняла голову, встречая его взгляд, и в её глазах читалось что‑то неуловимое: смесь удивления, желания и едва уловимой тревоги. Но Альберто не дал ей времени на размышления. Он снова поцеловал её — медленно, почти мучительно, словно хотел вложить в этот поцелуй всё, что копилось годами: нежность, тоску, невысказанные признания. Его рука скользнула под подол её ночной рубашки, поднимая ткань, обнажая кожу. Девушка вздрогнула, но не отстранилась — наоборот, придвинулась ближе, позволяя ему исследовать её тело. Их дыхание становилось чаще, прерывистее. Викунья опустился ниже, целуя её грудь, живот, оставляя на коже горячие следы. Ракель выгнулась навстречу, её пальцы запутались в его волосах, притягивая его ближе. В этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего — только они двое, их переплетённые тела, их общая жажда быть ближе, чем это возможно. Постепенно движения становились порывистее, страсть — необузданнее. Кровать тихо скрипела под ними, простыни сбивались, но ни один из них не обращал на это внимания. Их тела двигались в унисон, словно пытались сказать друг другу то, для чего не хватало слов. Каждый вздох, каждый стон, каждое прикосновение были частью этого немого диалога — диалога двух людей, которые давно нуждались в этой близости не только телесной, но и душевной. Когда всё закончилось, они лежали, переплетясь руками и ногами, слушая, как постепенно успокаивается сердцебиение. Альберто уткнулся носом в её волосы, вдыхая знакомый аромат, и тихо прошептал: — Я так скучал… Ракель не ответила. Только прижалась ближе, будто ища в нём защиту от чего‑то, что таилось в её мыслях. В темноте комнаты, где царили лишь их дыхание и тихое тиканье часов, оба понимали: это было больше, чем просто близость. Это был крик души, попытка сказать то, для чего не хватало слов. _________________________ Андрес и его спутница ворвались в спальню, едва сдерживая смех и нетерпение. Свет они так и не включили — лишь тусклый отблеск уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, очерчивая силуэты мебели и придавая всему происходящему оттенок запретной, полуночной интимности. Не разрывая поцелуя, мужчина на ощупь двинулся вглубь комнаты. Девушка, то ли Кейтана, то ли Айтана, цеплялась за его плечи, её пальцы путались в складках рубашки, пытаясь расстегнуть пуговицы. Её губы скользили по его подбородку, шее, оставляя горячие, влажные следы. Он прижал её к краю кровати, и она, не сопротивляясь, опустилась на покрывало. Ткань смялась под её весом, а она потянула Андреса за собой, обхватив ногами его талию. Он на мгновение отстранился, чтобы снять рубашку, и в полумраке блеснули капли пота на его груди. Девушка приподнялась на локтях, её пальцы пробежали по его животу, спускаясь к ремню. Она действовала уверенно, но в движениях чувствовалась лёгкая дрожь — то ли от алкоголя, то ли от возбуждения. Де Фонойоса наклонился к ней снова, целуя шею, плечи, спуская бретельки её платья. Ткань послушно соскользнула, обнажая кожу. Они перекатывались по кровати, сбивая простыни, оставляя на них следы помады и тепла тел. Её стоны становились громче, прерывистее, когда его руки скользили по её бёдрам, поднимая подол платья выше. Он целовал её живот, бёдра, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Она потянула его за волосы, заставляя подняться выше, снова прижаться губами к её губам. Их дыхание смешивалось, становилось одним на двоих. Она извивалась под ним, то притягивая ближе, то слегка отстраняясь, будто играя с огнём, но не желая сгореть до конца. Время потеряло смысл. Были только прикосновения, шёпот, стоны, сбивчивое дыхание, скрип кровати и тепло тел, слившихся в едином ритме. Её пальцы впивались в его плечи, оставляя едва заметные следы, а он, теряя контроль, шептал что‑то бессвязное — то ли имя, то ли мольбу. После они лежали, тяжело дыша, в темноте, где лишь изредка мелькали блики света из окна. Она прижалась к нему, положив голову на плечо, а он машинально провёл рукой по её волосам, всё ещё не в силах вспомнить, как именно её зовут. В комнате пахло потом, парфюмом и чем‑то неуловимо сладким — смесью их возбуждения и усталости. За стеной, в гостиной, Серхио всё ещё сидел в кресле, делая вид, что читает книгу. Но он слышал всё. И старался не думать.