Комнатный

???

Майка впилась в мои плечи. Я поправил её. Она снова впилась. Руки стали тяжёлыми. Я смотрю на них. Приказываю пальцу пошевелиться. Он шевелится. Зачем? В груди тоже тихо. Я смотрю на пылинки в воздухе. Что происходит? Я встаю и хожу туда-сюда. Слышу кап-кап-кап. Это вода в душевой. Я сажусь на кровать. Снова встаю. Поправляю постель. Подхожу к комоду. Открываю ящик. Смотрю на вещи. Закрываю ящик. Смотрю на стену. Рэнди забрал окна. И зачем нужно было приносить? Теперь нет. Я глажу рукой стену. Я не хочу сидеть. Я хочу Рэнди. А Рэнди спрашивал, хочу ли я свалить. Свалить я могу с кровати, когда делаю что-то неправильно. Куда можно еще свалить? Туда, где апельсины? Может, нужно включить проектор, и появится еще одна душевая? Та душевая, где ждут своей очереди все Следующие? — Скучно тебе, зайчик, — Хуан заходит. В его руках тарелка с кашей. — Ну вот, пыльно. Пылинки летают, да? Я не хочу садиться на колени и есть кашу. Я не хочу, чтобы Хуан гладил меня по голове. — Микки, ты чего там встал? Но я подхожу и сажусь на колени перед кроватью. Он ставит поднос. Гладит меня по голове. Я быстро отстраняюсь от его руки. — Что с тобой? Ты в порядке, Микки? Бледнее чем обычно... — Пиздец. — Рэнди так говорит, когда ему что-то не нравится. Теперь и мне что-то не нравится. — Что ты сказал? — Хуан наклоняется чуть ближе. Я хочу отползти от него. — Зайчик, так не разговаривают со мной. Тебе нужно подумать над своим поведением. Надо сидеть ровно. — Ждать, — сказал голос. — Но я не хочу. Голос замолчал. Он бледнел и не знал, что говорить, если я не хочу. Он берёт поднос и подходит к двери. Я подхожу к нему сзади и говорю: — Я хочу апельсин. Хуан не двигается. Потом он исчезает. Но перед этим говорит: — Слишком много хочешь. Много? Апельсин большой? Становится темно. Так было каждый раз, когда я делал что-то неправильное. Хотеть неправильно? Или, может, темнота — это правильно? Я не хочу темноту. Я не хочу, чтобы никто не появлялся. Потому что тогда в горле что-то мешает. В темноте нет пылинок. Нет оранжевого. Нет Рэнди. В темноте есть только я. И голос. А я не хочу быть с голосом. Я хочу, чтобы было шумно. Как от желе. И все еще тихо. Теперь я хочу, чтобы Хуан появился. Почему? Я же не хотел. А что делать, когда кто-то хочет, то, что другой не хочет? Следующие хотят вставлять и вынимать. А я? А что, если я не хочу? Мне не нравится это. Мне нравится желе. В темноте я достаю из-под кровати носки. Надеваю их. — Рэнди, — я слегка наклоняюсь вперед, к двери на кровати, — ты меня слышишь? Я хочу, чтобы ты был. А что, если я и сейчас много хочу? Рэнди большой. Но ведь он помещается на кровати. Когда появляется несколько Следующих, на кровать все не влезают. Значит, это они много хотят. Потому что я ничего такого не хочу. Я слезаю на пол и заглядываю под кровать: — Бугимен? Он что, пропал вместе с Рэнди? Я занимался сексом с ним? Я замираю. Смотрю в темноту. Рэнди не занимается сексом со мной. Значит, он не хочет. И я тоже не хочу. Может, мы оба неправильные? Может, он не Следующий? Может, он сон? Глаза слипаются. Я хочу спать. Ложусь на кровать и забираюсь под одеяло. Засыпаю. Когда я открываю глаза, Рэнди нет рядом. И все еще темно. Я встаю, иду в душевую, умываю лицо. Внезапно становится не темно. Слышу звук «бам-бам-бам». Пора мыться. Скоро придет Следующий.

???

Я стою перед ним. Он медленно раздевается, скидывает свою кофту на пол, растегивает ширинку. Толкает меня на кровать и хватает за бедро. — Не хочу... Он прижимается своими губами к моим, своими бедрами к моим. Я повторяю: — Я не хочу. — Дрянь, — он плюет мне в лицо. Слюна теплая и густая. Она медленно течет по щеке. Я не вытираю. Нельзя вытирать. Потом он ударил. Не по ягодицам, как иногда бьют. По лицу. Голова дернулась назад. Вкус соленый. — Раздевайся, шлюха. Я стал стягивать майку. Руки дрожали. Они дрожали сами по себе. Он повалил меня на кровать лицом вниз. Я увидел пыль под кроватью. Там лежал оранжевый носок. Я смотрел на него. Я закричал. Или нет. Это был просто выдох. — Тише, — он зажал мне рот ладонью. Неприятный запах. Я не хочу, чтобы он оставался рядом. Кожа на бедре собирается в складку. Становится толще. Тепло от пальцев. Потом давление. Кожа вдавливается внутрь. Плоть под кожей сжимается. Становится тесно. Кожа растягивается в разные стороны. Я чувствую, как она натягивается. Как майка. Внутри что-то сжимается. Не в бедре. Выше. В животе. Что-то твердеет и поднимается наверх. Дыхание становится быстрее. Само. Я не говорю ему. Оно просто ускоряется. Сжимаю пальцы. Ладони становятся мокрыми. Становится горячо. Там, где сжимают. Как будто внутри кипяток из душа. Я пытаюсь дышать ровно. Как учил Хуан. Раз-два-три. Но между «раз» и «два» вклинивается это сжатие. И счет сбивается. Мне хочется, чтобы бедро стало меньше. Чтобы его не было. Но бедро есть. И на нем эти пальцы. Они двигаются. Кожа тянется за ними. Она не рвется, но чувствует, что может. Потом они отпускают. Остается след. Он пульсирует. Так же, как стучит где-то внутри уха. Там, где сжимали, теперь пусто. Но еще долго чувствуется, где они были. Глаза становятся мокрыми. Сами. Я моргаю, но становится мокрее. По щеке что-то течет. Теплое. Соленое. Я трогаю щеку пальцем. Мокро. Не понимаю. Дыхание становится коротким, как у Следующих после того, как они заканчивают. Но Следующие шумят. А я тихо. В горле мешает. Снова он мешает глотать. Я пытаюсь сглотнуть, но не получается. Он остается. Тело и легкое, и тяжелое. Потом это проходит. Само. Остается только тяжелая голова. Я ложусь на кровать и смотрю в потолок. Жду, когда тело снова станет обычным. Пока соленый вкус во рту не исчезнет. Пока дыхание не станет ровным, как у спящего Следующего.

???

Я не заметил, как ушёл Следующий. Шмыгаю носом и потираю его. Красная каша на пальцах. Горячая и липкая. Раньше ее не было. Раньше я не говорил «не хочу». Значит, «не хочу» являет её. Это новое правило. Появляется он. Я встаю с кровати. В глазах темнеет, а ноги слабеют, потому что я неправильно встал. Нужно вставать соблазнительно медленно. Я упираюсь руками о стену. Руки Рэнди меня обнимают. Не дают упасть. — Микки, всё в порядке... Мне нужно с тобой серьезно поговорить. Я сажусь на край кровати. Спину можно не держать ровно. Рэнди опять говорит что-то странное. Он глуповатый, как называл меня Хуан. Но я хочу слушать его. — Блять, тебя эксплуатируют... Я не могу просто... Я... Я такой эгоист, — Рэнди трет лицо рукой и ходит туда-сюда. — Ты стал мне так дорог за эту жалкую пару месяцев... Хуан тоже говорил, что я дорогой для него. И ценный. И что я дорого ему обхожусь иногда. Особенно, когда он приносит витамины и жаропонижающее. — Да я с ума просто схожу... Блять, что за пиздец. — Я тебе не нравлюсь? — я спрашиваю тихо. Не хочу, чтобы он перестал говорить. — Не в этом дело... Я думал, что хожу к тебе из интереса или, на крайняк, потому что мне не с кем поговорить, а ты... Рэнди садится рядом со мной. Я двигаюсь ближе. — Ты помнишь своё детство? Как ты здесь... Забей. Он говорит «забей» каждый раз, когда задает неправильные вопросы. Он ещё много говорил. Про про улицу, про дом, про мой словарный запас, который должен был осваиваться другим путём. Не через клиентов. А когда я ответил ему, что за дверьми, откуда он приходит, огромная душевая со Следующими, которым тесно, он начал говорить о деньгах. Хуан редко, но говорит о таком. Для него они дороги, но я дороже. — Я дороже денег, Рэнди. — Да, — так его голос ещё не звучал, — поэтому я и отдам все свои деньги ради тебя. И замолчал. Его голос стал чужим. — Рэнди? — Микки, я коплю... Сумма, которую сказал Хуан, ахуеть неподъемная, но не хочу, чтобы ты гнил здесь. — Гнил? Рэнди другой. — Слушай, — Рэнди хватает меня за плечи и встряхивает, — мир ахуеть какой большой. Помнишь, мы смотрели фильм? Это всё... Это... И он замолкает. Издаёт протяжный вздох, опускает голову и продолжает: — Ты не должен делать всё это. А Хуан — плохой. Мои глаза начинают болеть, а в носу что-то. Внутри, между глаз. Почему он говорит такие неправильные слова? Мне не нравится это, я хочу, чтобы было, как было. А сейчас он злится. Не как Хуан, а как Рэнди. И от этого хуже. Когда мы лежим, я прижимаюсь к нему ближе. Его ладонь на моей груди. Тяжёлая. Тепло от неё остаётся под кожей, как горячее молоко, которое иногда приносит Хуан. Но это молоко не проходит. Оно остаётся. Когда он обнимает меня, моё дыхание подстраивается под его дыхание. Сначала сбивается. Пытается дышать так, как учил Хуан — ровно, на три счёта. Но дыхание Рэнди неровное. В нём есть остановки. Я прижимаюсь щекой к его плечу. Ткань его футболки пахнет. От такого же запаха Следующих мой живот хочет что-то выплеснуть, а от принадлежащего Рэнди становится лёгким. Пустым. Как будто всё, что внутри, внезапно исчезло, и осталась только кожа. Дыхание становится мелким. Воздуха не хватает, хотя я дышу часто. Этот запах остаётся у меня в носу, даже когда его нет. Иногда он просто держит мою руку. Его пальцы переплетаются с моими. Они не сжимают сильно. Просто лежат. Я чувствую биение там, где наши запястья соприкасаются. Оно не такое, как моё. Оно громче.

***

Я просыпаюсь. Простыни подо мной мокрые. Я видел что-то. Как то, на окнах. Груди две. Больше, чем у меня и у Следующих. Волосы светлые и длинные, почти как у Хуана. И странный звук. Продолжительное «м-м-м» неправильным голосом. Глаза смотрели на мои. — Бля, ты обоссался? — Нет, мне жарко. Такое, когда жарко. Рэнди приподнимается на локте и смотрит на меня. — Ты часто кашляешь и потеешь. — Хуан тоже так говорил. Он приносит мне витаминки. — Витаминки, говоришь?

???

Когда Рэнди уходит, тепло тоже уходит из тех мест, где он касался. Сначала с плеча. Потом из ладоней. Последним уходит тепло со спины, там, где его рука лежала больше всего. Я ложусь на неё, чтобы сохранить его немного дольше. Я не знаю, что это. Оно не как боль. Не как голод. Оно тихое. И когда оно есть, говорить «не хочу» получается.