Комнатный

***

Логика Рэнди полна дырочек. Так и хочется залезть в каждую. И вылизать каждую. Парень возмущается моей жестокости, хотя сам ничем не отличается от других. Ходит к Микки, как клиент, и попыток не делает школу окончить. Чтоб выкупить Микки. Как он это называет. Я вижу, как ему стыдно за свою беспомощность, как он извивается, пытается выскользнуть из обязательств, но не отстраняется. Подставляет ягодицы под руку. Таких особенно приятно удерживать. Его неоспоримая глупость меня возбуждает. По-настоящему. А если что-то настолько соответствует моим фетишам, что доводит до желания, то значит, что дело серьезно. Он оставляет деньги на столе с таким видом, будто покупает не время, а право собственности. Милота. Микки навсегда со мной. Ни за какие богатства ему не отнять его у меня. Помню, как первые годы я не отходил от своей драгоценности, ставил кодовый замок, как боялся запускать первых клиентов. Как проверял камеры в его клетке каждые двадцать минут. И каждый день я благодарю самого Сатану за то, что в один прекрасный миг в утробе моей любимой Жозефины зародилась жизнь. Благодарю я и того щенка, что запустил в неё семя. То моя заслуга — он ведь один из моих клиентов. Изящность и сексуальность моей любимой Жозефины, иным словом матери Микки, заключена в урну, стоящую на моем комоде. Еë просьба исполняется и по сей день. Я берегу Микки. Те деньги, что приносит он, — не плата, а благодарность моему труду. А Рэнди платит за то, чтобы быть моим любимым клоуном.

***

Вспоминаю катастрофу, не маленькую, произошедшую лет шестнадцать назад. Меня прет от адреналина, но тогда было как-то не до этого. Моих клиентов, моих шлюх выводил отряд полиции прямо голышом. Я в сторонке стоял, глазами искал, нет ли среди них любимиц моих, успел ли смыться кто-то. Вот как знал, в таком-то «правильном» и обустроенном районе, где обнаружение борделя — скандал, весь мой бизнес свалится, как бретельки с тонких плеч. Жители, платящие ипотеку и дорожащие спокойствием, сразу жаловаться начали. Но собирался ли я останавливаться? Конечно нет, тут как секс, уж начал — продолжай, неважно, что под тобой хотят. Начальная Oрора научила меня: местные копы предпочитают конверты протоколам. Их начальство и не смотрит на гетто — пока тот тихо гниет в углу, к нему лучше не подходить. Да, конечно, нужно было использовать контрацепцию. Никакого открытого насилия, никаких оргий за территорией «массажного салона». Всё тихо, по-семейному, а неадекватных лучше отшивать сразу на входе. И вот приходит она. Жозефина, любимица моя, такая сладкая, что щеки сводит. Заплаканная, красная, держа мальчишку за руку. Обратно просится. Любит меня, говорит. — О, моя ты дорогая! Проходи, конечно, — улыбнулся я и сузил глаза, когда глянул на мальчишку. Он худощав, с пустым взглядом и тих. Его глаза почти как небо, а волосы — золото.

***

Мы поднимаемся наверх, там, где ремонт ещё недоделан. Я сразу иду к комоду — достаю оттуда сексуальное бельё. — Это... Мне? — робко спрашивает персик. — А кому? Юнцу твоему? — О, Хуан... Я ведь не для того здесь. Пожалуйста, пристрой нас, — малышка строит мне глазки, гладя своё чадо по голове. — Пойми же, Жозе, ты либо работаешь, либо уходишь. Но знай, что я надеюсь на правильный выбор, ведь наше общение — танго. Ты делаешь шаг назад, а я прижимаю тебя к стене, — уже шепчу ей на ухо я, оттолкнув дитя и вжав её в стену. Вижу, как у той дрожат губы. От этого зрелища я уже в жижу готов превратиться. Резко отхожу, улыбаюсь и жду её ответа. Она никогда не отказывала мне. Даже тогда, когда ей приходилось делить удовольствие с шестью сразу. — Позаботься о нем. — Персик опустила взгляд. Когда я погладил его по голове, взгляд её стал мягче. — Он милый, но знай, если будут проблемы, умиление перейдет в раздражение. — Ты никогда не злишься, — слабо, устало, от того эротично улыбнулась Жозе. Улыбнулась, как после нескольких смен. —Но, пожалуйста, ты его не... Девушка замолчала и опустила взгляд. Я сел на подлокотник. Не отводя глаз, слежу, как она медленно снимает свою одежду, как надевает эти шёлковые ткани, что утягивают в нужных местах. Схуднула. Скотина, а. Не люблю стройняшек. Но гости любят, так что так тому и быть. Я хмыкаю, киваю и иду в комнату, параллельную моему кабинету. Если этот малыш бесполезен и его съемки не принесут мне дохода, то, считайте, он уже мертв. Если рассудить разумно, недоросль и не жилец. Для своего возраста он слишком маленький и худощавый.

***

И так стал он жить в той комнатушке с минимальным ремонтом, где только стены и пол сделаны. Вообще, это должна была быть ванная комната. Она разделена на два помещения. Но пусть так. И окон нет, и нет проблем. Ходить ему по борделю я старался не позволять. Многих клиентов и саму Жозе это явно напрягало. Впрочем, она довольно быстро забыла о нём, что странно. Неужто материнский инстинкт тут не силён? Она вычеркнула его из своей жизни, будто того и не существовало вовсе. Будто она не носила его под своим сердцем, будто не было зачатия в ту прекрасную ночь, дату которой я готов праздновать. Но потом произошла трагедия — Жозе, моя любимая и дорогая Жозефина, скончалась. Позже я лишь от врачей узнал, что рак поджелудочной. Негодяйка не сказала мне, наверное, потому и чадо своё спихнула на плечи мои — видно, мать неплохая, хочет благополучия ребенку. Любящая мать, которая действительно заботится, вот что сексуально. До сих пор, когда я перечитываю записку, грубая ткань моих брюк впивается в налитый кровью: «Если ты читаешь это, значит, карцинома окончательно победила. Я прошу тебя не как бывшая подчинённая. Я прошу тебя как мать. Люби его. Хоть немного. За нас обоих. Прости за всё. Твоя Жозе». Моя Жозе. Она была моя. Что важнее, она считала меня своей. Я тогда трогал себя сквозь слезы, перечитывая те строчки раз за разом. Мальчик, не устану повторять, умница. Пусть первые дни он и обнимал подушку, которая пахла пылью, и тихо так и неуверенно маму звал, которая пахла духами, через месяц забыл это слово.

***

В какой-то момент я просто закрыл его в комнате и забыл. Забыл, с кем не бывает? Мальчишка пил воду из унитаза и спал на большой подушке, которую я ему дал. Через три дня я пришел, а он встает, быстро ко мне подходит и пальчиком на рот указывает. Прекрасное дитя. Я назвал его Микки. В детстве у меня был кролик. Его тоже звали Микки. Я его просто обожал... до одури, до странных снов, после которых просыпался в липком холоде. Да, я был гормональным юнцом. Жаль, что его потом на рагу пустили. Ну чтож, может Микки прожить три дня там, значит может и дольше. Зачем его вообще выпускать? Так легче. Ему нормально. Если еды приносить больше, то можно и за один раз в день. Решил я так. И так удобно. И вот я просыпаюсь посреди ночи от крика. Сегодня дежурит Тадеуш, любимчик мой. Все тут, в Америке, этого поляка называют Тэд, кроме меня. Так мы и стали почти лучшими друзьями. Иду я к этому другу, а он, как обычно, лицом в тарелке, на нижнем этаже за барной стойкой уснул. Крик повторяется: — Тэд, блять! Я никогда не сдерживаю раздражение. И это потому, что мне и не свойственно это чувство. Видимо, постоянный клиент. — Эй, киса, ты чё там? — кричу я Тадеушу и, не дожидаясь ответа, возвращаюсь наверх. Подхожу к комнате, откуда был звук, а там Микки стоит в проходе. Смотрит на мужика, на котором одна из моих скачет. Он, кажется, понимает, что выстрельнет скоро, пыжится, но при нём не хочет. Привереда. Я беру Микки за руку и тащу обратно в комнату. — Микки, — закрываю я дверь за собой, — ты как дверь смог открыть? Тут же замок... Я смотрю на монетку, лежащую на полу рядом, и понимаю. Слов тут не надо и не может быть — Микки за эти месяцы слова два обронил, мамой меня называл и пить просил. Да, кстати, у него в комнате теперь стоит кулер, я научил его пользоваться им. Чтобы его горлышко не пересыхало от жажды, пока меня нет. И кровать большая-пребольшая, хоть оргии устраивай. — Мама, я хочу кашу. — Ты не хочешь. Так просто надо. Надо есть кашу, чтобы не умереть. — Мне надо кашу.

***

Секс прекрасен и по-настоящему хорош только тогда, когда в воздухе витает и мужская властная, и женская страстная энергия. Сзади мужчина, кажется, мой дорогой Тадеуш, крепко сжимает мои бедра, дышит в шею, напоминая, кто сейчас главный. Он выбирает правильный угол, чтобы заставить меня дрожать. Толкается в самую сладкую точку, кулаком нажимает на спину. Сейчас он направляет весь ритм. Я лишь покорно принимаю этот темп, сжимая мягкую, нежную кожу боков той, от которой исходит материнская энергетика. Та такая сладкая и мокрая, я оставляю след зубов на хрупкой шее. А тот, кто сзади, прижимает меня к ней. Быть посередине — вот в чем счастье и удача. И вот я немного разные, а оттого прекрасные груди одной из моих сжимаю, погружая свой фаллос глубже в её лоно, дотягивая до утробы. Наши стоны сливаются в один: её страстные вопли удовольствия, мое довольное, иногда отчаянное мычание и доминирующее рычание сзади того, кто решает всю скорость. Мои ягодицы горят от его неумолимого ритма, но вдруг... он останавливает все движения. Я между той прекрасной и тем властным пытаюсь двигаться, но девушка возмущённо прерывает меня: — Стой, бля! Тон её голоса взметнулся на самый верх. Мужчина сзади тяжко вздохнул, будто вспомнив что-то: — Ты опять забыл про Микки. Даже друзья мои помнят, а я — нет! Как же так.

Содержание Микки, как оказалось, удовольствия не так много приносит. Помимо еды ему и одежда нужна. Потому я купил кучу шмотья на разные размеры, чтобы потом не подбирать. Половина из его одежды попрошена и у моих девочек, у четырех ведь дети есть. Почему я не отдам Микки? Потому что жалко. Жадно даже. Установил ему дверь двойную, чтоб наверняка. Потому что могу, вот и всё. Как-то я снова забыл о нем, так зашел — тот на полу от слабости лежал с затуманенным взглядом. Беру свои слова назад, он живучий.

***

А потом... Всё стало стабильно. Я начал проверять его загон четыре раза за день, в точное время, чтобы у него выстроились свои часы. Еду приносил один раз, как и сказал, учил его растягивать на сутки. Не перекармливал, возможно, даже не докармливал. — Микки. Привет, — говорю я и ладонь вытягиваю перед собой, ведь он лучше реагирует на жесты, чем на слова. — Хуан. Привет, — Микки стоит передо мной в той же одежде, в какой я его и оставил. Он не переодевается сам, даже если я говорю ему об этом. — Покрутись, — сказал я, жестом показывая команду. Микки покрутился ровно три раза, и я заметил, как взгляд его затуманился. Часто голова у него кружилась, но это не так страшно. Я установил ему кондиционер.

***

В подростковом возрасте, лет в шестнадцать, его развитие... Отстает. Годы в четырех стенах сделали его телом взрослого с кашей в голове, которую так приятно было размешивать. И с каждым годом он нравится мне все больше. С каждым днем и с каждой минутой его заторможенности. У него не было характера, а взгляд пропал вовсе. Он ждал, делал то, что говорил я. Это приятно удивляло. Никакого бунта. Не могу сказать, что я занимался промывкой мозгов. Да мы и не говорили почти, с самого начала Микки был идеален. Может, у него синдром какой, но это лишь на руку. Идея возникла тогда, когда я увидел его дрожащим от холода — Микки ведь просто просил, чтобы его запустили и дали хорошенько прогреться. И самая честная вещь, которую я могу сказать, будет о том, как же мне приятно обучать такому Микки. Приносить ему те игрушки. Учить неправильной йоге, снимать на камеру. Когда Микки уже стал взрослым, я запустил первого клиента. Он был ещё несколько дней подавлен. Признаюсь, я волновался, что клиент ему ручки-ножки сломает, был он все-таки хрупкий, хоть и выглядит малость мускулистым. Декоративная красота. Но все в порядке, мы ведь хорошо подготовились. И с каждым гостем я видел, как меняется он. За несколько лет нагнал базовый словарный запас. Со мной по-прежнему почти не говорил, только с клиентами, как я его учил. К чему нам с ним слова? И вот однажды я зашел к Микки после клиента, а он лежал на кровати, молча извивался и крутил головой туда-сюда. Подошёл ближе — колено вывихнуто. Я резко расправил ногу, заставив его издать тихий вздох, и похвалил. За то, что не плакал. Он такой умница, я испытал в тот момент самую настоящую гордость. Но также я понял, что надо бы что-то делать с его щуплостью. Йога, как говорила моя любимая Жозе, очень хорошо поддерживает форму. Не думал я, что это имеет смысл, но верил ей из-за превосходных форм даже после родов. Даже сам иногда занимался, а с Микки начал чаще. Коврик для йоги на полу. Те воспоминания, пусть не такие давние, приносят с собой ностальгию. Как сейчас помню, на мне уютная пижама, Микки в то время — в трусах одних. Он стоял, покорно опустив голову, и ждал. — Мы займемся чем-то полезным, зайчик. Ты будешь более красивым. Тебе ведь нравится быть красивым? — спросил я, не ожидая того, что он поймет смысл моих слов. Микки, скорее, подстраивался под интонацию, как собака. И то мне нравилось. После его кивка я клал руки на его плечи. — Тебе нужно расслабиться. Размажешься по полу, как каша. Микки лёг на спину, постарался расслабить свои мышцы. Он знал, как нужно расслабляться — на подготовке к сеансу, если так можно сказать, я учил его. Мы решили с ним называть время секса сменой. Ночная всю ночь, дневных может быть несколько. Я взял его колени, прижал руку к торсу и отвёл их в сторону, оставив при этом туловище на месте. — Вот так держи, я знаю, ты гибкий, — нежно и очень тихо подбодрил я, улыбаясь. Нужно практиковать с ним правильное дыхание. Я учил и этому, но Микки делает всё неправильно. Как я говорил, на злость меня не вывести... — Повторяй за мной, Микки, — я сел напротив по-турецки, сложил руки на колени, скрутив пальцы, и начал дышать, — вздох... Вы-ы-ыдох... Я учил его тем позам, что так нравились Жозе. Микки старался делать всё в точности как я, в точности. Его непоколебимое стремление делать всё так же зовёт, наверное, неуместное возбуждение. Но это действительно сексуально. Впрочем, мы не можем — я должен сохранять пред ним лицо его Хуана. Не «Следующего», не «гостя», а того, кого надо слушаться. Не сношаться, а считать единственным, может, даже родителем. Я ведь исправляюсь. Зазывать клиентов с помощью онлифанса, как оказалось, идея выигрышная. Сначала я себе не верил, но потом Микки стал приносить реальный доход. Я постепенно увеличивал цену, а гости только прибавлялись. И я ведь ещё не сказал про те деньги, что приходят за счет ежемесячных подписок. Наш бордель не элита, но там все чистенько и какой-никакой ремонт есть. Но, разумеется, лучше всего у Микки: минимализм, как там модно, огромная кровать, сортир с душевой идеально чистый.

***

И вот к чему вернулись — к тому, о чем вначале я говорил. Рэнди. Он приходит к Микки не для себя секса — я столько раз по камерам смотрел, они то просто лежат, то говорят, то фильм смотрят. Мило же, по-семейному. Но Микки вдруг выдал мне: — Хочу апельсин. Какой апельсин? В жизни он апельсинов не видел и не увидит. Я вот не люблю апельсины — они губы щиплют. И вообще, этот апельсиновый сок разъест нашу с Микки связь, что я лелею! Но нет, не злиться. Злость не приносит ничего полезного. Другими словами, вот принесу я апельсин, так он ещё что-то попросит. Глядишь, до конфет дело дойдет. И может, пора на дверь вешать табличку «еду в загон не приносить»? Рэнди стал самым стабильным клиентом, приходит несколько раз в неделю, платит, даже если цену выше даю. Тадеуш его давно уже пробил, в первый же день — торгует травкой без лицензии, вроде не официально работает в баре. Одиннадцатый класс бросил, хотя мог бы и доучиться — хотя бы менеджером чтоб работать. Иногда я смотрю на Микки, а он с интересом, что ему не свойственно, изучает свои руки. Или свою майку. Под кроватью часто торчит. Потом пыльный вылезает — у него же там грязно, я убираю раз-два в неделю у него. И если уж говорить об изменениях, то он приболел. Кашляет очень часто. Потеет постоянно. Я приношу ему иногда жаропонижающие. Надеюсь, все будет хорошо у моего зайчика.

***

— Микки, — прохожу я, держа поднос с тарелкой вареной картошки в руках. Микки подходит, не смотря ни на меня, ни на еду, говорит: — Я туда хочу. И на дверь указывает. Наверное, так сильно мне страшно не было никогда, даже в детстве, при первом надругательстве. Я, растерявшись, замираю. Тарелка медленно начинает съезжать с подноса из-за того, что я так наклонил его. Это выводит меня из ступора. Я ставлю поднос, в этот раз не остаюсь смотреть на то, как он ест — знаю, что это вызовет у него недоумение, как перегоревшая лампочка, но мне надо выпить. Или просто походить. Или и то, и другое.

***

Я выхожу на улицу и устраиваю себе прогулку быстрым шагом. По мере того как думаю о Микки и его будущем, набираю скорость. В одной лишь кожанке в такую погоду холодно, но я продолжаю идти. Почему? Микки не может думать так. Он не способен фантазировать и достраивать, что там, за дверью. Вот, блядь! Ебаный Рэнди уже заходит слишком далеко! Не было до него такого! Из клоунастого стриптизера он превращается в самого настоящего вредителя. Его надо убрать. Невзирая на те деньги, что он приносит. А деньги, между прочим, приносит он неплохие. И дело не столько в количестве, сколько в том, как он их зарабатывает. Он старается. Он экономит. Тадеуш не так давно в его баре случайно подслушал его разговор с владельцем The Reason Room. Рэнди из кожи вон лезет, чтоб пользоваться моим. Это действительно заводит. Это поистине прекрасно, и я, наверное, не до конца готов терять такого клиента. Такие деньги в руках держать приятнее, зная, как трудится для этого человек, страдая и с такой легкостью их отдавая. Раньше для меня это было лишь влажной фантазией, но теперь я действительно думаю о лишении ног Микки. Привести сюда специалиста, а что? Чтобы весь его мир сузился до одной только кровати. Он станет беспомощным, полностью зависящим от меня, ещё больше, чем сейчас. Я буду кормить его в кровати, менять подгузники, а он будет лежать и любить меня. Смотреть теми же отсутствующими, а не любопытными, как сейчас, глазами.

***

Сидим мы с Тадеушем за барной стойкой, на моих коленях — новая Жозе. Конечно, мою любимицу не заменит, но в дополнение то, что более пухлая. Это я люблю. — Мне нужен твой славянский взгляд на проблему. Рэнди. Тадеуш, я, кажется, становлюсь сентиментальным. Мне нравится смотреть, как он надеется. — Не прикидывайся греком, мой дроги, — отвечает он на смешанном, — ты потерял свою уверенность. Ты боишься потерять Микки. Я вздохнул, встряхнул головой, крепко обняв Жозе, как подушку, потерся щекой о её шею. — Так что было сегодня? — спросил Тадеуш, затушив сигарету и положив ладонь на бедро моей Жозе. — Он сказал, что хочет выйти. Будто знает, что снаружи. — Ох, дорогой, тебе нужно принять то... — мужчина поморщился, как от спермы на лице, будто пытаясь подобрать слова. — Ты... Не сможешь всегда держать его тут. Так что, будет до самой старости? — Уйдем мы в один день или в одну неделю. До моей, да, — сказал я, тяжко выдохнул и наклонился, упершись лбом в его грудь. Девушка, почувствовав, что сползает, быстро встала и покинула нас. — Рэнди становится чем-то большим для нас с Микки. Я не хочу, чтобы он стал настолько значимым, что был бы способен навсегда разрушить наш...рай. Поляк похлопал меня по спине: — Не делай из иглы вилы, дорогой. Поживем — увидим.