Комнатный

***

Я сейчас сижу за шатающимся столом и осознаю, чем я, бля, занимался минут тридцать. Передо мной тетрадный лист, на котором нарисован Микки. Узнать его несложно, я сделал акцент на голубых глазах и вытянутой форме лица. Когда я начал рисовать, в голове был образ экстаза, он откидывал голову, заставляя кадык соблазнительно выпирать. Но в результате получился спящий Микки, обнимающий подушку. А может и меня, хуй знает. Когда он проснулся в тот раз, на его лице была явная паника. Будто опаздывает куда-то. Или допускает опасную ошибку. Сегодня я навряд ли усну. Режим уже не тот. Теперь я засыпаю около семи утра, сплю до одиннадцати и иду в бар. А потом, если деньги есть, то к Микки. Смог накопить за неделю две штуки.

***

Я тяну руку к кассе, а Мэйсон хватает меня за руку спрашивает: — Опять? — Да, блять, опять. — Эй, слышь, у тебя точно проблем нет? — Нет у меня проблем. Просто... — Деньги я тебе дам. Но в следующий раз, когда попросишь, мы поедем к тебе домой, и ты покажешь мне, куда они уходят. Понял? Я стал занимать собой всё то его время, что мог себе позволить. Всё, что до Микки, как во сне, незапоминающе, обрывисто, неважно.

***

Открыть. Закрыть. Открыть вторую. — Привет, Микки... — я замираю, наблюдая. Микки перекинул ноги через изголовье кровати, медленно и дразняще раздвинул их. Смотрит на меня вверх тормашками. Я не ухмыляюсь, а давлю умиленную лыбу. Вот, блять. В этих глазах что-то... Не улыбка, не радость. Что-то вроде узнавания. — Привет, Рэнди, — сказал он своим мелодичным, но теперь чуть менее отстраненным голосом. Стягиваю зипку, кидаю на комод, качаю головой: — Если будешь лежать так, тебя бугимен за ногу укусит. — Бугимен? — Микки даже не вздрогнул. Рукой он потянулся к едва заметному укусу на шее. — Ну... Он может даже полностью её откусить. — хмыкнул я и плюхнулся на кровать рядом. Микки достал ноги из зазора между стеной и кроватью. — Что расскажешь мне? — спросил я, открывая железную банку. — Как ты интерпретируешь? — не унимался Микки с этим «сложным» для него словом. — Уже лучше, — я прислонился спиной к изголовью. Прям как нянечка, организовавшая собственный хоспис прямо в этой ебаной коробке. Осталось только приносить ему тёплые носочки и мандарины в сетке. А, кстати. Я тяну руку к рюкзаку — достаю оттуда носки. Я вот, например, вообще спать без носков не могу, а у него, как я заметил, их нет. Но попробовать мне хочется другое. Я раскрываю упаковку. Одна пара — просто белая, а вторые пушистые и мягкие, оранжевые такие. Микки смотрит на носки, садится передо мной. — Выбери. Какие тебе нравятся? Я кладу две пары напротив него. Он внимательно изучает их. Я вижу, что он рассматривает оранжевые и слегка бледнеет. Молчит. У него какие-то проблемы с оранжевым? — Хуан, — едва слышно произнёс Микки и глянул на дверь и обратно, — даёт такое. — Одежду? Да бля, ну... Похуй, сейчас даю я, а ты выбираешь. Он поднимает на меня взгляд. Я бросаю взгляд на белые, и он быстро берёт их и спрашивает: — Вот эти? — Тебе нравятся такие? Он положил носки и сел в ту же позу. — Какие приятнее на ощупь... То есть... бля, ну... — Я неловко почесал затылок, замолчав. Сложно поставить себя на его место. Нравится — что он думает об этом слове? — Что ты можешь сказать о них? — вздыхаю я, решив по-другому. Показываю пальцем на белые носки. — Какие они? — Как моя майка, — сказал Микки и ткнул пальцем в них, но быстро отдернул руку. — А эти? — А эти мягкие, гладкие, — начал перечислять Микки и потянулся к ним рукой. Когда он замер, я прижал его руку к носкам. — И шумные. — Шумные? Это как? Микки просто кивнул. Я уточнять не стал. — Вот видишь, тебе больше эти нравятся. Потому что... Э-э-э... Ты можешь больше сказать о них. — Если есть о чем говорить, это значит, что нравится? — Эм... Не всегда. — Бля, я ж его путаю только. — Возьми их. Если хочешь. Микки аккуратно взял носки и начал гладить их пальцами. Зевнул и потянулся. — Ты хочешь спать? — Да? — Я тебя спрашиваю. Микки уставился в одну точку перед собой. Он не напрягся и не побледнел, как делал, когда не знал ответа. — У тебя глаза слипаются? Голова тяжелая? Микки кивнул. — Значит, ты хочешь спать. Понимаешь меня? — тихо вздыхаю я. — Хочу спать, — согласился Микки. — Тогда спи. Но только если хочешь. Спустя пару секунд я добавил: — Не потому, что я так говорю... Короче, делай, что хочешь. Вообще. И нахуя же я тогда приперся? Перспектива полностью контролировать живое существо меня так манила, но после этих слов легче на душе. Он кладет свою подушку ровнее. Откидывает одеяло и ложится. Я просто сижу рядом, смотрю на него. Он смотрит в ответ. Я медленно поглаживаю его по ноге, обхватываю ступни. — Пиздец у тебя ноги холодные, — говорю и натягиваю ему носки. Что я за уебан, который умиляется тому, что просто натянул носки на ноги живому человеку. Настоящий святой, блять. — Пиздец, — невинно ответил он, полностью отражая мою интонацию. Я улыбнулся и покачал головой. Вот бля, это ж плохое влияние. — Когда ноги тёплые, легче уснуть. Он лёг на бок и закрыл глаза, а я продолжал гладить его ступни. Положил ладонь на грудь ему. Нахуя? Почувствовать, как между рёбрами дрыгается? Это самое страшное место на земле. И мне стало так хуево и так спокойно, что я прижался к нему. Микки обхватил руками меня. Обнял? Прижался носом к моей шее. Стало не неловко, а скорее нежно. Именно нежно, иначе я не знаю, зачем я сжимаю его крепче и трусь щекой о макушку. Касания к нему настолько приятны, что даже не хочется забирать его домой, к себе на свалку. Я с удовольствием продолжу приходить в этот гадюшник и платить. Как за сеанс мазохизма.

***

Проснулся он опять в панике. Впрочем, я уже понял, почему. Я решил его не успокаивать. Будто так и должно быть. Я сижу на краю кровати, тру глаза. Мне хочется открыть окно, я рефлекторно собираюсь встать, но тут же замираю, вспомнив. Блять. Обойдусь и кондиционером. Он же обходится. — Доброе утро, Микки. Он потянулся и сел на кровати, смотря на меня. Не ответил. Может, я первый, кто сказал ему такое. Блять. Льстит, но подобные детали уже не вызывают улыбку. Это же страшно. А я-то думал, что я эгоистичный мудак... — Скажи «доброе утро». — Доброе утро, — Микки подполз и сел на край кровати, — после или до? — спросил он уже по привычке. Он уточняет, идти в душ и ждать Хуана или готовиться к Следующему. Время всегда слишком раннее, и непонятно, почему он постоянно спрашивает об этом. — Если хочешь, ещё спи. — Не хочу, — впервые сказал Микки. Я решил не показывать эмоции, хотя меня пиздец как обрадовало это, поэтому я просто кивнул: — Тогда не спи. Я за справедливость, и потому почувствовал странную гордость. Может, он тогда хоть Хуана пошлет? Может, станет непослушным, и Хуан его прекратит здесь держать? Своей целью я не держу сделать его неудобным, это может иметь последствия, но если всё пойдет так... То так тому и быть, хуле. Необычно осознавать такое влияние на чью-то жизнь. Интересно, этот комнатный цветок хочет, чтобы я продолжал его поливать? Или я только ссу на него, даже не удобряя? Я неохотно натягиваю на себя джинсы. Время кончается. — Нет. Не хочу Следующего. Не одевайся, — вдруг сказал Микки. Вот блядь. Я аж издал смешок. И что сказать? «Ахуел, чтоли?» не подойдет, и не только потому, что в ахуе здесь я. Просто... Не хочется рушить доверие. Ебать, я рушил машины, а доверие не могу. — Не могу. Придется заплатить Хуану опять, — начал я спокойно объяснять, — и... — Хочу, чтобы ты заплатил. — У меня нет денег. — Что? Куда они ушли? — спросил Микки внезапно. Его лицо было бесстрастно. Но тон стал вопросительным. Это как любопытство. А пока я пару секунд раздумывал над ответом, брови Микки слегка поднялись. — Ну... Их надо заработать... — Заработай, — приказал он. Сначала я замер, потом улыбнулся. Не, даже ухмыльнулся. Само как-то вышло.

***

Я тащу по потрескавшемуся щебню и выжженной траве старую, проржавевшую до дыр батарею отопления. Хуй знает, кто ее выкинул на свалку за заброшенным цехом. Она пиздецки тяжеленная и оставляет на перчатках рыжую пыль. Вторую такую же, поменьше, я уже закинул в кузов старого форда Мэйсона. Машина нехило покосилась на убитых амортизаторах. Утро началось с того, что Мэйсон разбудил меня пинком в бок. Я заснул на втором этаже бара, на диване. Иногда делал так, когда было лень домой переться. — Вставай, бизнесмен, — прохрипел он. Глаза уже укуренные. — Солнце уже в зените. — Отъебись, — буркнул я, натягивая капюшон пониже на глаза. В висках заел сервопривод. — Не отъебусь. Пикап заправлен. Сбор металлолома. Не та романтичная возня с травой в сарае с фиолетовыми лампами, от которой в карманах пахнет землей и деньгами. Мы доехали до промзоны. Мэйсон рулил. В носу до сих пор стоит вонь бензина из кабины. — Три сотни, — сказал Мэйсон, не глядя на меня. — За прошлую неделю. И за сегодняшний выезд. Больше не могу, Рэнди. Сам понимаешь. Я понимаю. Он высадил меня у ворот, которые когда-то, наверное, были синими. — Если попробуешь спереть хоть болт — сам станешь металлоломом, ясно? — Я не идиот. — А я вот не знаю, — он хмыкнул, плюнув на землю. — С какого-то хуя ты начал вести себя как самый настоящий лох. И вот я уже второй час ползаю по этой свалке. Солнце припекает нихуя немилосердно. И спина чешется из-за пота. Каждый найденный кусок железа я мысленно перевожу в минуты, которые смогу провести с ним. Вот кусок арматуры — минут пятнадцать. Вот старый, покореженный оцинкованный таз — может, десять. А вот эта ебучая батарея, которую я сейчас с таким трудом тащу, потратив на нее уйму времени и сил… Час? Может, полтора? Я изо всех сил толкаю батарею. Она с охуеть каким громким лязгом сваливается в кузов, добавив новую вмятину в и без того убитое днище форда. Остановился, перевел дыхание. Поссал. Руки трясутся от напряжения. В горле пересохло. Я достаю из кармана смятую пачку, там осталась одна. И не хочется даже. Похуй. Бросаю её в кузов и сажусь на край. Мысленно я уже в той комнате. Представляю, как захожу, как он поднимает на меня взгляд. Не тот отстраненный, стеклянный взгляд, который он дарит «Следующим». Чуть более осмысленный. В нём я в последнее время начал ловить проблески чего-то похожего на узнавание. Как он сказал в прошлый раз: «Привет, Рэнди». Это стоило любых батарей. Любого говна, через которое мне приходилось ползать. Заскрипели тормоза. Подъехал пикап Мэйсона. Он вышел, критически оглядел мою «добычу». — Ну, бля, не Шуховская башня, но сойдет, — заключил он. Мы едем на пункт приема где-то на окраине Ороры. Это такая ржавая контора с мужиком в замасленной спецовке. После взвешивания, подсчета, Мэйсон отсчитал деньги, сунул в карман моих рваных джинс. — На обед, — сказал он, глядя куда-то поверх моей головы на ржавый забор. Я кивнул. Мы оба знали, что это не на обед. На двадцатку можно было купить дешевой жрачки, на остальное — время в комнате без окон. Он отвез меня обратно в бар. Я иду в крошечную закутку на втором этаже бара, которую Мэйсон с гордостью называет душевой. Вода еле теплая и льется тонкой струйкой, но я стою под ней. Кожа краснеет, я вспоминаю след чужой руки на бледной коже. Такого же цвета. Пахнет банановым смузи. Да, блять, банановый смузи. Этим же несёт от Мэйсона постоянно. Хоть что-то, напоминающее мне о том, что не только в той комнате пахнет так сладко. А может наоборот, подтверждающее, что нигде больше так сладко не будет. Даже если это банановый смузи. Переоделся в единственные более-менее чистые джинсы и серую зипку. Пять сотен в кармане. Одна дневная. Штука с отложенного, с выручки от травы за неделю. Но что-то внутри мне подсказывает, что сегодня этого будет мало. Что после этой унизительной возни с металлоломом мне нужно будет что-то большее. Я достаю телефон. Открываю мессенджер. Набираю сообщение Хуану: «Сегодня. На пять». Ответ пришел почти сразу: «Адрес и время знаешь. Ждем, зайчик». Он прислал свой хуй. Бля. И ради этого я был готов снова и снова перемазываться в ржавчине.

***

Когда я тянулся к уже знакомой ручке двери, вдруг замер. Засов открыт. Ко мне сзади подошёл кто-то и похлопал по плечу. В следующую секунду я почувствовал чье-то дыхание на своей шее. А потом чьи-то губы обхватили мочку моего уха. Я резко обернулся. Ну конечно, блять. — Подождешь в коридоре, как хороший мальчик? — Хуан нагло положил ладони на мои щеки. Думать даже не хочу, какого хуя он смотрит на меня как на милого терьера. — Ты какого хуя делаешь? — опомнился я и попятился назад, врезавшись в дверь. Хуан улыбнулся глазами. Они приняли форму улыбок вверх-тормашками. Его рука была на моем плече: — Разве мы не друзья? — Нет. Почему ты не предупредил, что Микки занят? — буркнул я и сбросил руку со своего плеча. Хуан пожал плечами. Я отслюнявил ему пачку и четыре косяка, прежде чем он успел смыться. Он сказал что-то вроде «можешь не ждать перерыва». Блондин позвал меня за собой, но я остался в коридоре. Сел на пол и облокотился на стену. Ничего не слышно. Как обычно, в голову начинают впиваться непрошенные мысли. Может, его там душат? А может, врут? А что, если кто-то ходит к нему не для секса... Дверь открылась, и из комнаты вышел Предыдущий. Я даже не глянул на него и сразу пошёл к Микки. Слышен звук воды. Должно быть, Микки в душе. Я сажусь на край кровати и тут же резко встаю. Блять, мокрое всё. Ну что за мерзость. Всё в поту, сперме, наверное, и смазке. Этот запах выделений полностью заглушил лаванду, которая въелась в мою кожу и кожу Микки. Я открываю нижний ящик комода и достаю оттуда сложенное постельное белье. Тоже белое. Дергаю простыню, и она с хлюпающим звуком отлипает от матраса. Это звук чужих тел. И я ненавижу каждый этот хлюпающий сантиметр. Поворачиваюсь к проходу в душевую, и тут же из неё выходит обнажённый Микки. В руках полотенце. На его бедре виден нежно-розовый след. С-сука. Я чувствую то ли ревность, то ли раздражение к еблану, который не знает. Наверняка, он даже не задумывается. А я знаю. Ведь знаю? Он видит меня, на секунду замирает. Его рот слегка приоткрывается. Он подходит ближе и прижимается ко мне, к моей руке. Кожа к коже. Он не обнимает, а просто прислоняется. Даже забавно. Мои кулаки разжимаются, а в груди становится тихо. — Микки, — я слегка приобнимаю его одной рукой. Он в точности повторяет мое движение, обнимая меня своей. — Почему я не сказал, что не хочу? — Ты... Ты про... Про клиента, который вышел только что? — я протягиваю ему в руки одежду, которую достал из комода, — не смог. — Почему не смог? — Наверно, страшно стало, — я сажусь на кровать, наблюдая, как он переодевается. Он заглядывает под кровать и достает оттуда носки. Те самые. Садится рядом со мной, близко, бедро к бедру, и надевает их. Кашляет. — Ты их прячешь? — Не знаю. Расскажи мне. — Что рассказать? Я... Пришел на пару часов. Я тянусь к сумке, и Микки улыбается. Он улыбается для меня и осознанно. Я стараюсь улыбнуться как можно мягче, добрее, чтобы он знал, что это правильно. Улыбаться мне. Он с любопытством ждет, пока я кое-что достаю. На самом деле, я никогда ни с кем не смотрел ничего. Даже в кино не ходил. Не сказать, что у нас есть кинотеатр... Поблизости с баром есть дворовый кинозал. Пустое помещение с украденными и сломанными креслами из автобуса, разбросанными по полу. С потолка свисает простыня вместо экрана. Из оборудования — пиратская цифровая копия фильма, проектор с Виша и колонка, орущая на всю громкость. Показывают всё подряд: пиратские новинки, порно, старые боевики 80-х. Украсть или «одолжить» проектор из такой конторы для меня не проблема. — Киносеанс, бля. Микки наклоняется к проектору, который я достал, и рассматривает его. Тянет руку, смотрит на мою реакцию. А затем аккуратно поглаживает его. — Ты когда-нибудь видел... Ну, типа... Телевизор или... — я заминаюсь и обрываю, — неважно. Смотри на стену. Я принёс тебе окна. Я включаю фильм, и Микки замирает. Его глаза расширяются, лицо бледнеет, а сердце я слышу даже отсюда. Он опускает взгляд и видит, как часть картинки падает на его руку. Вздрагивает всем телом и принимается остервенело терзать ногтями своё запястье. — Бля, это нормально. То есть... Всё хорошо. — Хорошо? — переспрашивает Микки, не отрываясь от стены. Его голос неровно подскакивает на последней букве. — Да, хорошо. Тебе нравится? — Нравится, — успокаивается Микки и просто смотрит. Он не задает вопросов о том, как это, почему это. Просто есть, как он бы сказал. Я не думаю, что этот проектор для него бóльшая загадка, чем то, откуда Хуан берёт еду. — Что ел сегодня? — тихо спрашиваю я и не получаю ответа. Микки просто заворожен фильмом. Я принёс ещё и желе. Стоял в Севен-Элевен и смотрел на пластиковый стаканчик с желе со вкусом лаванды и ягод. И кого же я вспомнил? Но я не еблан брать что-то, пахнущее ассоциацией с еблей для него. Поэтому взял другой вкус. — Микки, я принёс ещё кое-что. Микки тут же отвлекся от экрана и посмотрел мне в глаза. Я отлепил наклейку и поднёс желе к его лицу. Он принюхался и продолжил смотреть на меня с интересом. — Это сладкое. Микки посмотрел на пластиковый стаканчик, который я протянул, принял его обеими руками. Его пальцы осторожно сжали стенки. — Оно трясется, — констатирует он своим ровным голосом, и в нем звучит отзвук удивления. — Так и должно быть. Это желе. — Желе, — он снова нюхает. Наверное, странно в его мире запахов, состоящем из лаванды, пота и спермы. Он трет стаканчик в руках, изучая, как внутри переливается голубой свет от проектора. — Зачем? — он поднимает на меня свои бездонные глаза, — это как йогурт? — Да. Его едят. Оно... сладкое. Приятное. Я беру второй стаканчик, срываю пленку и показываю ему. Зачерпываю немного пластиковой ложечкой и ем. — Видишь? Так его едят. Он наблюдает за движением моей руки ко рту с вниманием. Его взгляд переходит на его собственный стаканчик. Он медленно поддевает ногтем край пленки и срывает ее. С концентрацией. Концентрацию эту нарушает кашель, снова. Я отлепляю запечатанную ложку от его стаканчика и даю ему. Он садится на пол на колени, ставит стаканчик на кровать, выпрямляется и начинает аккуратно есть. — Холодно, — шепчет он. — И... шумно. «Шумно». Ну да. Для того, чей мир заглушен звуком собственного дыхания и стонами, взрыв нового вкуса на языке — ебучий взрыв в тишине его сенсорного голода, о котором он и не подозревает. — Хочу еще. Я усмехаюсь тихо и протягиваю ему свой стаканчик. — Апельсиновое. Он поднимает на меня взгляд. — Апельсиновое, ну... Со вкусом апельсина. — Апельсина. — Да, апельсин — это такой фрукт. Он тоже сладкий. Бывает кислый. И сочный. Кусаешь, а внутри он лопается, и ты чувствуешь сладкую жидкость, — наклоняюсь я ближе к нему, пока он внимательно слушает. — Я? — Ну... То есть... Я имею в виду, если вдруг ты будешь его есть... Ты это почувствуешь. Микки ничего не отвечает. Он просто прижимается щекой к моей ноге, все еще сидя на полу. Мягкость его щеки реально успокаивает. Становится тепло. И в прямом, и в другом смысле. Я откидываюсь на матрас, он прогибается под моей спиной. Микки повторяет за мной, залезая на кровать, и тоже кладет руки за голову. Проектор все еще работает, и Микки продолжает пялиться на картинки на стене. — Микки, ты когда-нибудь думал свалить отсюда? Ну, типа, что там снаружи? — Я ведь понимаю, как глупо звучу. Тишина в ответ. Он продолжает смотреть на стену и потихоньку двигается ко мне. Интересно, о чем он думает? Имеет ли это для него смысл? На стене появляется женщина. Микки аккуратно садится, смотрит на нее, потом начинает трогать свою грудь и переглядывается то с ней, то с собой. Я не удерживаюсь и шиплю от смеха. Микки замирает, притаивается и опускает глаза. Что опять, блин...Его могли «смешком» предварять тычки, щипки или просто грубые шлепки? Постепенно Микки прижимается ко мне ближе, устраивается в ложбинке между рукой и моим боком. Его глаза почти не моргают. А я смотрю не на стену, а на него, не замечая, что время уходит. Он обнимает меня, и я чувствую, как его рёбра выпирают под тонкой кожей. Раньше они не были так заметны. — Ты похудел? — спросил я. — Хуан говорит, я плохо ем, — равнодушно ответил Микки, уткнувшись лицом мне в плечо. Его дыхание частое и поверхностное, будто он только что поднялся по лестнице. Когда все заканчивается, я выключаю проектор, потому что не вижу смысла оставлять его здесь. Комната сжимается обратно в свою лавандовую утробу. И становится тихо. Я не хочу оставлять его в тишине. Просто, пиздец как... Уже одевшись, развожу руки, как для объятий. Микки, конечно, просто повторяет за мной. — Нет, иди сюда, — смеюсь я и качаю головой. Когда он подходит, я прижимаю его к себе и глажу по волосам. Он расслабляется и висит на моей шее. Тепло передаётся от моих рёбер до всего тела. О чем думает он?