Комнатный

***

Блин. Кофе пролила. Вытирать не тороплюсь. Даже наслаждаюсь, видя, как рыжая клякса расползается по мануфактурному столу. А вчера я поймала себя на том, что, смотря на малюсенькую щель в штукатурке, почувствовала к ней нежность. Она — единственный косяк в доме Шона. А в самом Шоне косяков нет. Вообще ни одного. И оттого он — один сплошной косяк моей жизни. Даже фамилию взял мою, когда я заикнулась про стереотипность таких церемоний. Шон Розуэлл. Это вызывает у меня жалость. Коллекционер книг. На корешках слова вроде «успех», «здоровые отношения», «мотивация». Немного радует наличие Снаффа. Такое любит Рэнди. Когда Снафф, имеющий в нашем районе репутацию гениальности, стал просто книгой, стоящей на полке моего мужа, я поняла. Плохой была не она, а то, что еë читал Шон. Он не достоин ее. Возможно, даже не читал, возможно, это часть декоративного интеллектуализма. Что я здесь делаю? Сижу за столом, ем идеальную глазунью, приготовленную Шоном перед работой. А думаю о том, с какой улыбкой Рэнди пересказывал мне самую похабную часть той самой книги. С каких пор жить в сканди стало такой мукой? А не с первых ли? Я помню, как на вторую ночь в наушниках включала звук лающих собак и проезжающего поезда. Жизнь в Денвере после жизни в начальной Ороре просто невыносима. Думала, любовь поможет мне. Но какая тут любовь, если я его сутками не вижу? Такой дом не бездельем заработан. В свои двадцать восемь он уже хирург, что похвально. Очень похвально. Но похуй. Я бы не вынесла его рядом с собой дольше, чем пара часов перед сном. Его вопросы о моем самочувствии и душевном состоянии, причем аккуратные и «правильные», как цитаты из книги «счастье по графику». Или как там её. Короче, доза Рэнди нужна. Не выдержала я. С чёрного и ровного хуя на Рэндовский, слегка косящийся в бок, перескочу.

***

Иду между заборами складов и рекламными щитами. К шоссе. Чтобы из центра попасть в почти забытое место. Думала, люблю Шона, ошиблась. Как и мамаша моя, которая желала мне лишь счастья. Любящий богатый муж. Циничный и косящий под тупого типичный продукт колорадского гетто. Можно выбрать? Я выберу второе. Первое как-то остыло. Останавливаюсь перед баром. О мои ноги трется грязный белый кот. У того один глаз слипся, но второй — идеально голубой. Этого кота мы как-то раз кормили с Рэнди. Забавная челюсть и поломанный хвост. Глаза мои становятся мокрыми. Воспоминания навеялись. Я сажусь на корточки и глажу кота. Помню, как на этом же месте, когда еще Рэнди не бросил одиннадцатый, я также сидела. В живот больно впивался пояс джинсовых шорт. Сейчас на мне свободные, мягкие шорты белого цвета от Лоро Пиано. Стоили резни Шона на операционном столе, а для меня — ничто. Беру кота на руки, обнимаю. Тот хвостом своим бьет меня. Но я не отпускаю. Захожу в бар прямо с ним. — О-о-о, кто пришёл? — ухмыляется Мэйсон, привлекая внимание всех клиентов, и наливает мне отмычку. Кота пальцами дразнит, пока тот укусить пытается. — Латте на овсяном молоке надоел? — Иди ты, — улыбаюсь и подхожу к нему. Он подпер свои щеки руками и улыбнулся. — Где Рэнди? — Беда с нашим Рэнди, — приподнял брови мужчина и подошёл к другому клиенту, наливая ему и продолжая говорить: — В долги влез, на работу не является. Думал, девчонка появилась. Без обид. Но он вечно как под хмурым. Синяки под глазами, грубит... — Думаешь, на игле? — приподняла я бровь и отодвинула напиток. Спрыгнула с барного стула, поставив кота на стойку. — Надеюсь, нет, — сталкивает он кота на пол, пока тот сопротивляется и кусает Мэйсона за дреды, — а что ты хотела? Сканди уже не устраивает? — Где Рэнди может быть? — На ферме, наверное, — кратко отвечает он, пожимая плечами. — На ферме... — усмехаюсь я, передразнивая странное название для гадюшника в сарае. Киваю и ухожу, оставив деньги на столе. — Осторожно на улице, принцесса, а то здесь ночью ты не хозяйка жопы, это я тебе так, напоминаю, — смеется какой-то мудак за столом вслед. — Ты в курсе, что тебя слышат? — Возмущенно прерывает его Мэйсон.

***

Захожу в сарай. Глубоко вдыхаю и смотрю на ряды горшков с марихуаной. — Рэнди? Рэнди выходит из-за куста. Вид его сосредоточенный. — Шон опять одну меня оставил. Спрашивается, с кем мне трахаться? — усмехаюсь я и подхожу ближе. Делает вид, что не слышит. Его пальцы медленно и, как мне кажется, дразняще погружаются в почву у основания стебля. Я чувствую, как ниже живота становится теплее. Он перетирает комок между большим и указательным пальцами, затем зачерпывает горсть и сжимает в ладони. Я наблюдаю. Прикусываю нижнюю губу и подхожу сзади. Медленно обнимаю за талию, глажу по животу. Царапаю ногтями кожу, опуская руку ниже... Он смотрит не на землю, а куда-то в пустоту. Разжимает ладонь — земля рассыпается. Формы не держит. — Мешаешь, — бросает он в пространство, не глядя на меня. — Мешаю? — не веря, спрашиваю я. Мой тон невольно стал даже скептическим. Рэнди снова игнорирует меня, тянется к гигрометру. Стирает пыль с дисплея, смотрит на показания. Проводит тыльной стороной ладони по лбу. — Рэнди, ты чë? Пауза. — После свадьбы никакого секса. Так что же ты приперлась? После этих слов становится как-то даже мерзко. Да, я за этим пришла, но не только. Сказать или нет? А что мне терять? — Мне кажется, что я не люблю Шона. Рэнди глянул на мою руку. На безымянный палец. Хмыкнул и покачал головой: — У меня девушка есть. — И что? — Боюсь заразить её чем-то. Вот же мудак. Такого я даже от него не ожидала. — Ты охренел?! — мой голос повысился на октаву. Не сказала бы, что злюсь, но с его стороны это по-мудацки. Я подошла к кусту и опрокинула горшок. — Да тихо ты. Я тебя подъебал. Просто... Серьезно, я не хочу изменять, — спокойно поднял горшок Рэнди. Я глянула на него — под светом сарая его синяки под глазами реально яркие. — Да что с тобой... Лучше бы про «изменять» не говорил. От этого обиднее. Я хватаю его за подбородок. Поворачиваю голову к себе. — Заебанный ты какой-то. Думаешь, я поверила тебе? Уголки его губ раздвинулись в улыбку. Мягкую? Да, пожалуй. И оттого вдвойне противную. — Судя по реакции... Он кивает мне, чтобы я шла следом. Покидает сарай. Я смотрю по сторонам, чувствуя в груди, внутри, прямо в сердцевине сердца ностальгию. Краской на заборе нарисован кот с сигарой или членом во рту. Всего за несколько месяцев я соскучилась и по нему. Рэнди открывает ключами дом Мэйсона. Сам живёт он неподалёку, но, видимо, их отношения на том уровне, когда не спрашиваешь, можно ли принять душ. У Рэнди, помню, воды горячей постоянно не было. А сейчас, когда у него долги, и электричества, наверное. Он берёт меня за руку и ведёт на второй этаж. Я в доме Мэйсона не была, а потому мне непривычно. — Ты не замёрзла в тряпке этой? — кивает Рэнди на мой топ. Сам по пути прихватывает какой-то, видимо, халат. — Да нормально, — отмахиваюсь я. Мы выходим на крышу. Небо чистое, а потому звёзды видно во всей красе. Колорадское небо. Самое красивое небо. Особенно рядом с Рэнди. Он накидывает на меня фуксиновый халат. Этот халат явно не его, но от этого греет не хуже. На рукаве прожжёная чем-то дыра, которая царапает кожу. Но зато так я чувствую себя. Именно себя, а не какую-то там содержанку. Я достаю из кармана пачку данхилла. Не спрашивая, втыкаю ему в рот, он не сопротивляется. Зажигаю. Он не делает затяжку. Зажимает между двумя пальцами, вынимает и смотрит, принюхивается. — Бросил что ли? Рэнди пожимает плечами и отдает её. И у меня желание отпало. Тушу сигарету об парапет и кладу голову на его плечо. — Я запуталась. — Ты не запуталась. Мне кажется... Ты просто зажралась. Я смеюсь. Потираю глаз, случайно свожу накладную ресничку. Обтираю её о руку Рэнди. — А если серьезно... — Ты обосралась. С жиру. Тебе наскучило, что в сортире не пахнет говном. Вот ты и приперлась сюда нюхать, да? Чтобы вспомнить, как это — когда воняет. А потом с чистой совестью смыть это всё душем с ванильным гелем. — Ты чего? — мой голос становится раздраженным. Я отстраняюсь и смотрю на него скептически. — К мужу иди. И пойми, что тут — хуево, там — нормально. А не «тут — так ностальгически зверски охуенно, а там — гламурно и по-пидорски». Подсознательно я чувствую, что он изменился. Не могу объяснить. Вроде всё то же самое, но нет. Что-то не так. Он взял прядь моих волос, потянул. А потом накрутил на палец так туго, что кожа на виске натянулась. Подержал так, глядя в никуда, и бросил. Мы просидели в полной тишине. Ну, такой, какая здесь возможна. Он постоянно включал свой телефон. Как-будто проверял сообщения. Хотя я знаю, что на экране блокировки они у него не отображаются. Значит, проверял время. Либо хотел куда-то зайти, но при мне не решался. Я начала шмыгать носом, и тогда мы решили, что пора мне домой. Вернее, он решил. Я не понимаю. Думала, Шона он не ненавидит. Называл по началу его «ебучим Шоном», наравне с «ебучим случаем». — Так мы не будем... Он покачал головой. Теперь не будем. И что-то мне подсказывает, что никогда. Я больше не почувствую под своими ладонями его напряженные мышцы вспотевшей спины. Давление его лба на мою ключицу. Его губы. Он подвез меня на своём, а может, и не своём байке. Ветер хоть и растворял запах, я все-таки уловила что-то новое. Когда крепко обнимала его и утопала лицом в шее. Лаванда. Причем такая неприятная и приторная, что совсем не похоже на Рэнди. Как от лавандово-ягодного желе с Севен-Элевен. Хуйня несусветная, я пробовала. Когда мы прощались, он спросил: — Ты всё ещё Розуэлл? — Я все еще Розуэлл.

***

А Шон свободен сегодня. Когда я пришла вся мокрая от пота и дождя, он встретил меня на пороге, покачал головой, помог раздеться. Накрыл на стол. Накормил, трахнул, уложил в кровать. Идеально. — Ты к Рэнди ездила, — подметил он. — Откуда ты знаешь? — я накрыла рукой его руку. Прижалась ближе, устраивая голову на его груди. — Значит, правда. Я кивнула. Он ничего не ответил. Накрыл меня пледом, включил на ноуте сериал. Отныне нет запаха ржавчины и травки. Отныне запах ванили и чистого белья. Буду считать, что так лучше, что правильно. Потому что он так считает. Тот, что пахнет первым.