«Люби, и будь любимым»

Сознание возвращалось медленно, будто я всплывал сквозь толщу теплой, вязкой воды. Первым, что я почувствовал, был запах. Сложный, густой, уже давно ставший привычным. Нагретая за день древесина сосновых досок, сухая пыль с чердака, сладость спелой малины с кустов под окном — и главное, чистая, ничем не разбавленная свежесть леса, подступавшего почти вплотную к калитке. Следом пришел звук. Не привычный утренний шум спального района — не гул проспекта, не сигналы машин и не дребезжание трамвайных путей. Здесь была тишина. Звенящая, многоголосая тишина летнего утра за городом. Где-то настойчиво, словно проверяя микрофон, выводила свою трель какая-то ранняя пичуга. Второй голос отзывался ей с дальнего дерева низким, воркующим «турр-турр». А на самом краю слышимости, создавая общий фон, гудели шмели, деловито перебирающиеся по цветам дикого шиповника. Я не торопился открывать глаза. Потолок я знал наизусть — эти грубые, потемневшие от времени деревянные балки, на которых, словно причудливая гирлянда, висели пучки сухих трав. Я их сам прошлой осенью развешивал, когда бабушка попросила помочь. Тогда, в конце октября, все казалось временным, вынужденным. Сейчас, спустя полгода, я уже не был уверен. Шесть месяцев. Ровно шесть месяцев назад меня привезли сюда, и с тех пор городская жизнь осталась где-то там, за ста пятьюдесятью километрами асфальта, за поворотом на трассу, за которым кончается сотовая связь и начинается этот поселок. Я наконец разлепил веки. Солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, пробиваясь не сквозь пластиковые стеклопакеты, а через мутноватое, с пузырьками воздуха, старое стекло. Свет падал на половицы теплыми квадратами, и в каждом таком квадрате танцевали пылинки. Я лежал на скрипучей кровати с панцирной сеткой, которая давно привыкла к моему весу. Простыня была льняной, жестковатой, пахнущей бабушкиным порошком. Шесть месяцев. Сначала я ненавидел это место. Ненавидел тишину, которая давила на уши. Ненавидел, что ближайший магазин в трех километрах, а ровесников в поселке — по пальцам пересчитать, и те смотрят на тебя как на инопланетянина. Ненавидел, что интернет ловит только на крыльце, и то две палочки, шатающиеся, как пьяные. Я был зол на родителей, на эту их идею «начать новую жизнь», на отца, который вдруг решил, что город — это не место для воспитания детей. Мать тогда сказала: «Антон, нам надо побыть ближе к бабушке. И тебе полезно будет. Там школа маленькая, тебя быстрее возьмут». А отец добавил: «Поживешь, поймешь. Воздух, природа. Не вонять же всю жизнь выхлопными газами». Я не понимал. Я вообще ничего не понимал в свои шестнадцать. Мне казалось, что жизнь кончена, что друзья остались там, что все, что у меня было — компьютер, нормальный интернет, район, где каждый угол знаком, — все это вырвали с корнем и бросили в эту дыру. Первые недели я не вылезал из своей комнаты. Спал до обеда, выходил только поесть и снова закрывался. С родителями почти не разговаривал. С Олей— тем более. Моя одиннадцатилетняя сестра, наоборот, восприняла переезд как приключение. Она сразу нашла себе какие-то занятия, бегала по поселку, познакомилась с соседскими детьми, таскала домой котят и жаловалась, что я «веду себя как старый дед». Мать переживала. Я видел, как она смотрела на меня, когда думала, что я не замечаю. Она что-то обсуждала с отцом шепотом на кухне, но я не подслушивал. Мне было плевать. Потом постепенно — я даже не заметил когда — что-то начало меняться. Может быть, это случилось, когда я впервые за полтора месяца вышел за калитку просто так, без цели. Пошел по тропинке к лесу, потому что деваться было некуда, а сидеть в четырех стенах уже тошнило. Может быть, когда соседский парень, Колька, позвал на рыбалку, и я согласился, чтобы заткнуть Ольгу, которая пилила меня каждый день: «Антон, ну сходи с нами, ну чего ты сидишь». А может, когда бабушка, которая жила в соседнем доме, позвала помогать с огородом, и я копал грядки, чувствуя, как ноют мышцы, и вдруг понял, что уже не хочу, чтобы это заканчивалось. Сейчас я не мог сказать точно, когда я перестал ненавидеть этот дом, этот поселок, эту жизнь. Я просто однажды проснулся и понял, что больше не считаю дни до возвращения. Что тишина перестала давить, а стала заполнять что-то внутри. Что я знаю, у какой сосны в лесу растут лисички, а где лучше ловится плотва. Я сел на кровати, свесив ноги. Пол был ледяным, как всегда по утрам, и я машинально нащупал ногами тапки — те самые, клетчатые, которые бабушка купила на местном рынке, когда я приехал, и которые я сначала отказался надевать, а потом привык. За стеной послышалась возня. Оля явно уже проснулась — она всегда вставала раньше меня, даже в каникулы. Ее голос, звонкий и быстрый, долетал из кухни: — Мам, а можно я сегодня с утра к Ленке схожу? Она обещала показать, где земляника в этом году! Ну ма-а-ам! — Сначала позавтракаешь, — спокойно ответила мать. Ее голос звучал мягко, как всегда по утрам, без той городской спешки, которая была у нее раньше. Переезд изменил и ее — она стала спокойнее, медленнее, будто и сама выдохнула после долгого бега. — Ну я быстро! А Антон встал? — Не слышно пока. Не буди его, пусть спит. Вчера до ночи вон за сараем с папой возился, чинили что-то. Я поморщился. Мне не нравилось, что обо мне говорят в третьем лице, будто меня нет. Но вставать не хотелось. Я откинулся обратно на подушку, глядя в знакомый потолок. Полгода. Я приехал сюда в декабре. Снег тогда лежал по колено, и я впервые в жизни увидел, как настоящая зима выглядит за городом — без чадящих машин, без серой слякоти на тротуарах. Деревья стояли черные, страшные, а лес казался стеной, за которой вообще ничего нет. Я помню, как в первую ночь не мог уснуть от того, как громко трещали дрова в печке и как жутко выли ветра. Я лежал, сжимая телефон в руке, ловя одну палочку интернета, чтобы написать в общий чат класса: «Я жив, но, кажется, попал в другую реальность». Из класса мне никто не ответил. А через месяц я перестал туда писать. Отец сейчас на смене. Он устроился на местный завод, тот самый, что дает жизнь всему поселку. Ездит туда каждый день, иногда и в выходные. Работа тяжелая, но он говорит, что лучше так, чем торчать в городе в бесконечных пробках. Я не знаю, правда это или он просто пытается убедить сам себя, что решение было правильным. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Отец, видимо, уже вышел во двор. У него привычка — с утра обойти участок, проверить, все ли в порядке. Потом он завтракает и уезжает. Мы с ним почти не говорим. Не то чтобы ссорились — просто слова застряли где-то между нами с того самого дня, когда он объявил, что мы переезжаем. — Антон! Олин голос ворвался в комнату вместе со скрипом двери. Она даже не постучала, конечно. Стояла на пороге в пижаме с единорогами, растрепанная, с сияющими глазами. — Ты не спишь! Я знала! — А если бы спал? — буркнул я, но без злости. С Олей сложно злиться по-настоящему. Она как маленький ураган — влетает, все переворачивает и улетает дальше, оставляя после себя только беспорядок и почему-то хорошее настроение. — Ну и что. Вставай давай, завтрак готов. Мама блинов напекла! С творогом, как ты любишь! Я приподнялся на локтях, глядя на нее. Оля переехала легче всех. Для нее это было не лишением, а игрой. Иногда я смотрел на нее и думал: вот у кого надо учиться. Умению просто брать и жить там, где ты есть, не оглядываясь на то, что было раньше. — Ладно, иди, я сейчас, — сказал я, махнув рукой. — Только долго не валяйся! Я хочу в лес пойти, а без тебя мама не пускает. Скажи ей, что со мной пойдешь! — А мне можно не хотеть? — Нельзя, — отрезала Оля. — Ты обещал! Я хотел спросить, когда это я успел обещать, но она уже исчезла, оставив дверь открытой. В комнату потянуло запахом жареного теста и топленого масла, и мой желудок предательски заурчал. Я встал, натянул джинсы, набросил футболку. Проходя мимо зеркала — старого, в деревянной раме, которое висело в прихожей — я мельком взглянул на себя. Плечи стали шире — таскал воду из колодца, помогал отцу с дровами, работал на огороде. Я выглядел иначе. И чувствовал себя иначе, хотя признаваться в этом вслух не собирался. На кухне было шумно. Мать стояла у плиты, переворачивая очередной блин. Отец уже сидел за столом, пил чай из большой кружки и листал местную газету — которую раньше никогда не читал. Оля крутилась рядом, пытаясь стащить блин из стопки, и мать шлепала ее по рукам. — Доброе утро, — сказал я, садясь за стол. Отец поднял глаза от газеты, кивнул. — Выспался? — Ага. Мать оглянулась, улыбнулась. — Блинчиков будешь? С творогом и со сметаной. Я знаю, ты любишь. — Буду, — сказал я, и это прозвучало почти тепло. Я взял тарелку, положил два блина, щедро добавил творога и сметаны. Откусил. Вкус был домашним, настоящим, не тем, что продают в упаковках в супермаркетах. Сметана — от соседки, у которой корова. Творог — свой. Блины — мамины. — Антон, — сказала Оля, усаживаясь напротив и глядя на меня своими большими глазами. — Ты пойдешь со мной в лес? Ну пожалуйста. Я хочу на ту полянку, где мы прошлым летом землянику собирали. Помнишь? Я помнил. Прошлое лето — это было еще до переезда, когда мы приезжали сюда только на выходные. Тогда я ныл, что меня оторвали от компа, отказывался идти, а потом все-таки шел, потому что бабушка просила помочь. И тащил ведро с земляникой, злой, потный, с красными от ягод руками. — Там сейчас земляники нет, рано еще, — сказал я. — В середине июля надо. — Ну и что! Мне просто погулять хочется. А ты обещал! — Когда? — Вчера! Когда папа и ты сарай чинили, ты сказал: «Оль, завтра сходим куда-нибудь». Я нахмурился, пытаясь вспомнить. Кажется, что-то такое было. Я тогда устал, руки гудели, а она крутилась рядом и что-то пилила. Я сказал «да», просто чтобы отвязалась. — Ладно, — вздохнул я. — Сходим. Только недалеко. Оля радостно взвизгнула и чуть не скинула кружку с чаем. — Только после завтрака, — строго сказала мать. — И не шали. И чтоб к обеду были. — Бу-у-удем, — пропела Оля, намазывая варенье на блин. Отец сложил газету, посмотрел на часы. — Мне пора. — Он поднялся, подошел к матери, чмокнул ее в щеку. — Буду поздно. Смена длинная. — Постарайся не перерабатывать, — тихо сказала мать. — Постараюсь. Он надел кепку, взял ключи со стола. У двери остановился, обернулся. — Антон. — Что? — Воды в бак налей днем, если успеешь. Я вчера не успел, после работы устал. — Хорошо, — кивнул я. Отец посмотрел на меня еще секунду, будто хотел что-то добавить, но не добавил. Вышел, хлопнув дверью. Через минуту за окном завелся мотор, и отцовский универсал, зарычав, выехал со двора. Я доел блин, запил чаем. Мать убирала со стола, напевая что-то себе под нос. Оля уже убежала одеваться, и из ее комнаты доносился шум падающих вещей и ее же причитания: «А где моя панама? Ма-а-ам, ты не видела мою панаму?» Я смотрел в окно. За ним, за невысоким штакетником, начиналось поле. Трава там была по пояс, с редкими вкраплениями одуванчиков, уже отцветших и превратившихся в легкие белые шары. А за полем — стеной, черной и плотной, стоял лес. Я знал его уже почти как свои пять пальцев. Каждую тропинку, каждый овраг, каждую полянку, где растут лисички, а где — сыроежки. Знал, где ручей, в котором вода ледяная даже в июле, и где старый дуб, который, говорят, старше поселка. Когда я только приехал, лес казался мне враждебным, темным, полным непонятных звуков и опасностей. Теперь я понимал, что он просто живет своей жизнью, и если не лезешь к нему с дурацким городским страхом, он тебя не тронет. Шесть месяцев. Я не планировал здесь оставаться. Я вообще ничего не планировал — меня просто привезли, выгрузили вместе с сумками и сказали: «Теперь это твой дом». И теперь, глядя на этот лес, на это поле, на этот знакомый до последней половицы дом, я понимал, что они были правы. Это мой дом. Оля вылетела из комнаты в панаме, с рюкзачком за спиной, с восторженным воплем: — Антон, пошли! Я допил чай, поставил кружку в раковину, кивнул матери. — Мы недолго. — Я знаю, — улыбнулась она. — Идите. Я вышел на крыльцо, щурясь от солнца. Воздух ударил в лицо — густой, прохладный с оттенком хвои и прелой листвы. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как наполняются легкие. Оля уже бежала по тропинке к калитке, оборачиваясь и крича: — Ну быстрее! Я знаю, там, кажется, первые ягоды уже появились! Я вчера видела! Я усмехнулся, поправил кепку и пошел за ней. За спиной остался дом, за которым — полгода жизни, которые я сначала ненавидел, а теперь не променял бы ни на что. Впереди был лес, и в нем — что-то, что мне еще предстояло узнать. Лето только начиналось.