«Люби, и будь любимым»

Мы с Олей вернулись из леса ближе к обеду. Никакой земляники мы, конечно, не нашли — слишком рано, я же говорил, — но Оля была довольна. Она набрала целый букет каких-то полевых цветов, нашла три лисички под старой сосной и успела рассказать мне по дороге все новости поселка: у кого родились котята, кто из местных разбил машину и почему тетя Зина теперь не разговаривает с дядей Петей. Я слушал вполуха, кивал в нужных местах и думал о своем. О том, что еще полгода назад я бы ни за что не пошел в лес просто так, без причины. Что еще полгода назад я бы назвал Олин восторг по поводу цветов идиотским. И что еще полгода назад мне было бы все равно на то, куда смотрит Оля и что она собирает. Теперь почему-то не все равно. После обеда я помыл посуду, за полгода привык, — поменял воду в баке, как просил отец, и пошел в свою комнату. День тянулся медленно, по-летнему лениво. Я взял телефон, посмотрел на экран. Интернет ловил — две палочки. Я открыл чат с Ромой. Рома был моим лучшим другом. Мы познакомились в первый же месяц после переезда, в школе. Он сидел за соседней партой, увидел, что я ни с кем не разговариваю, и просто подошел. Сказал: «Ты новенький? Пошли, покажу, где тут нормально поесть дают». И я пошел. Не потому что хотел есть, а потому что он говорил так, будто мы уже сто лет знакомы. Я написал Роме: «Че делаешь?» Ответ пришел через минуту: «Дома сижу. К тебе прийти?» «Давай. И Бяшу зови». «Он уже у меня. Будем через пятнадцать». Я отложил телефон, натянул чистую футболку. Оля возилась в своей комнате — кажется, перебирала какие-то камушки, которые насобирала в лесу. Мать задремала на веранде, уронив книгу на колени — она часто так делала в последнее время, говорила, что воздух убаюкивает. Через двадцать минут за калиткой хлопнуло. Я выглянул в окно и увидел Рому и Бяшу. Рома шел первым, размахивая руками и что-то оживленно рассказывая. Бяша плелся сзади, привычно глядя под ноги и иногда кивая. Я вышел на крыльцо. — Чего так долго? — спросил я, хотя знал, что они не опоздали. –Да так, дело одно было – сказал Рома. Я спустился с крыльца, и мы уселись прямо на траву под старой яблоней. Трава была сухой и теплой, пахла чем-то пряным. Рома достал из кармана телефон, покрутил его в руках. — Ты слышал про лагерь? — спросил он без предисловий. Я нахмурился. — Какой лагерь? — Летний, — сказал Бяша. — В лесу. В двух километрах от поселка, там, где старая турбаза была. Ее вроде как отремонтировали немного. — Учителя сказали сегодня, — подхватил Рома. — По школе объявили. Кто хочет — может записаться. Три недели в июле. Палатки, костры, походы, рыбалка. Ну, ты понял. — И ты хочешь туда поехать? — спросил я. — А ты нет? — прищурился Рома. Я пожал плечами. — Не знаю. Зачем? Я и так в лесу живу. Могу в палатке во дворе поспать, если так хочется. — Ты не понимаешь, — вмешался Бяша. Он говорил медленно, как всегда, когда хотел объяснить что-то важное. — Это не просто лес. Там будет человек пятнадцать-двадцать. Из нашей школы и из соседних поселков. Соревнования, игры, ночью костер. Ну и… — он запнулся, — девчонки. Я фыркнул. — Девчонок я и в школе вижу. Мне не надо ради этого в лес тащиться. — Ты никого не видишь, — сказал Рома. — Ты в школе сидишь и злишься на всех подряд. Особенно на… — На кого? — перебил я, хотя уже знал ответ. Рома и Бяша переглянулись. — На Катю, — сказал Бяша тихо. Я промолчал. Катя Смирнова. Одноклассница. Девчонка с русыми волосами, которые она вечно собирала в хвост, и зелеными глазами, которые смотрели так, будто она знает про тебя что-то, чего не знаешь ты сам. Она была первой, кто встретил меня в новой школе не просто настороженно, а враждебно. Я помню тот день. Первое сентября. Я стою у доски, учительница говорит: «Это Антон, он переехал к нам из города. Надеюсь, вы подружитесь». И в классе тишина. А потом с задней парты голос — спокойный, насмешливый: — Из города? И надолго к нам? Я обернулся. Она сидела, сложив руки на груди, и смотрела на меня так, будто я был тараканом, которого принесли с хлебом. — Надолго, — ответил я. — Жалко, — сказала она. И в классе засмеялись. С того дня все и началось. Она цеплялась к каждому моему слову. Если я отвечал у доски — она находила ошибку. Если я проходил мимо — тихо, но так, чтобы я слышал, говорила: «Городской принц пожаловал». Если я молчал — она издевалась над тем, что я молчу. Я пытался огрызаться, но у нее язык был острее. Я пытался игнорировать — это злило ее еще больше, и она придумывала что-то новое. К концу первой четверти я понял, что война объявлена, и капитуляции не будет. Она сделала меня своим врагом номер один, и я даже не знал, за что. — Антон, — Рома выдернул меня из воспоминаний. — Ты опять улетел. — Нет, — соврал я. — Я слушаю. — Ты не слушаешь, — вздохнул Бяша. — Ты снова думаешь о Смирновой. — Не думаю я о ней, — огрызнулся я. — Врешь, — спокойно сказал Рома. Я закатил глаза. — Допустим. И что с того? Она поедет в этот лагерь? — Говорят, да, — кивнул Бяша. — Ее подружка Ленка проболталась. Записались уже обе. — Вот видишь, — сказал я. — Зачем мне туда? Чтобы она меня там добила? Мне и в школе хватает. — А может, тебе просто надоело быть тряпкой? — спросил Рома. Я посмотрел на него. Он не улыбался. — Чего? — Ты, — сказал Рома, глядя мне прямо в глаза. — Ты бегаешь от нее. Она тебя задирает — ты уходишь в себя. Она тебя толкает — ты отворачиваешься. Она смеется — ты молчишь. Она думает, что ты слабак. — Она так думает, — сказал Бяша. — И плевать, — ответил я, но голос дрогнул. Я сам это услышал. И они услышали. — Не плевать, — сказал Рома. — Тебе не плевать. Потому что если бы было плевать, ты бы не сжимал кулаки каждый раз, когда она проходит мимо. И не краснел бы. — Я не краснею. — Краснеешь, — вздохнул Бяша. — Я видел. В прошлый вторник, когда она обозвала тебя «пингвином». Ты покраснел, как помидор. Я не знал, что ответить. Потому что они были правы. Меня бесила Катя. Бесила так, что внутри все кипело. Я ненавидел ее насмешки, ее хвост, ее глаза. Но иногда, в какие-то короткие секунды, я ловил себя на том, что смотрю на нее дольше, чем нужно. Что замечаю, как она смеется с подружками, и этот смех звучит совсем не так, как когда она обращается ко мне. Что мне почему-то хочется, чтобы она посмотрела на меня не с ненавистью, а… не знаю. Просто посмотрела. Но я никогда бы не признался в этом вслух. Даже себе. — Поехали, Антон, — сказал Рома. — Ну серьезно. Мы втроем. Без нас там будет скучно. И без тебя — тоже. — Я подумаю, — ответил я. — Ты всегда так говоришь, — вздохнул Бяша. — «Подумаю». А потом думаешь неделю и говоришь нет. — Потому что я действительно не хочу. — А хочешь ты сидеть дома и пялиться в телефон? — спросил Рома. Я промолчал. — Вот и я о том, — сказал он. — Записываемся завтра. Или послезавтра, край. Учительница сказала, что мест всего двадцать. Ты с нами? Я посмотрел на лес, который чернел за полем. Потом на дом, за спиной которого прошло полгода моей жизни. Потом на Рому и Бяшу — двух людей, которые стали мне ближе, чем кто-либо в городе. — Поехали, — сказал я. Рома хлопнул в ладоши. — Ну наконец-то! — Но при одном условии, — добавил я. — Каком? — Вы не оставляете меня одного со Смирновой. Ни на минуту. Бяша и Рома снова переглянулись. — Договорились, — сказал Бяша, но в его голосе было что-то такое, что мне не понравилось. Как будто он знал то, чего не знал я. Мы сидели под яблоней еще час. Рома рассказывал, что слышал про лагерь: что там будет настоящая полоса препятствий, что обещают ночное ориентирование с фонариками, что, говорят, даже привезут кого-то из МЧС, чтобы учил разводить костер без спичек. Бяша вставлял свои замечания — про то, какие грибы собирать можно, а какие нет, и почему в лесу нельзя шуметь после заката. Я слушал, кивал, смеялся в нужных местах. Но внутри у меня было странное, тревожное чувство. Лагерь. Три недели в лесу. Вместе со Смирновой. Это была плохая идея. Я знал это. Но я почему-то сказал «да». Когда друзья ушли, я вернулся в дом. Оля сидела за столом и рисовала что-то в альбоме. Мать проснулась и грела чайник. — Антон, — сказала она, не оборачиваясь. — Кто приходил? — Рома и Бяша. — О чем говорили? — Про лагерь. Летний. В лесу. Мать обернулась. В ее глазах мелькнуло что-то — удивление? Беспокойство? — И ты поедешь? — Наверное, — пожал я плечами. Она помолчала секунду, потом кивнула. — Хорошо. Подышишь воздухом. Познакомишься с кем-нибудь. — Я и так со всеми знаком, — буркнул я. — Со всеми ли? — тихо спросила мать, но я сделал вид, что не услышал. Я ушел в свою комнату, лег на кровать, глядя в потолок с сухими травами. Завтра нужно будет записаться. А послезавтра — снова в школу. Всего неделя осталась до каникул, но эта неделя тянулась как резиновая. И на этой неделе я снова увижу Катю. Я закрыл глаза и попытался представить лагерь. Костры. Палатки. Лес ночью. И ее лицо, освещенное пламенем. Почему-то от этой картинки у меня засосало под ложечкой. — Ты идиот, Антон, — сказал я сам себе. — Полный идиот. За стеной Оля запела какую-то глупую песенку про единорогов. Мать гремела чашками на кухне. А за окном, за полем, стоял лес. И в нем, еще невидимое, дышало что-то новое.