Треугольник

Цзян Чэн долго сопротивлялся – если время около двенадцати часов можно было назвать долгим – от того, чтобы нанимать Не Хуайсана в качестве наставника для Цзинь Лина. Причин было много. Во-первых, Не Хуайсан вызывал у него глубокие подозрения. Этот расслабленный наклон головы, непринужденная улыбка, философские размышления о его, черт возьми, Цзян Чэновской душе ощущались так, будто кто-то ради развлечения скреб тупым ножом по его ребрам. Здесь фальшь искусно переплеталась с правдой, а сильнее лжи Цзян Чэн ненавидел только попытку скрыть ее и запутать всех вокруг. Во-вторых, он не считал искусство достойным того, чтобы тратить на него время и деньги. Возможно, это было нетерпимо и низко, но его мнение по этому поводу еще ни разу не колебалось. Да, он знал, что Не Хуайсан получал с этого отчисления, то есть вполне монетизировал свое хобби. Но это было эфемерно, нестабильно. Цзян Чэн ненавидел нестабильность. Когда его не станет, Цзинь Лин должен твердо стоять на ногах, а вот кисть твердости не прибавляла. К слову, о репутации Не Хуайсана он не беспокоился. Цзян Чэн считал себя выше того, чтобы обращать внимание на слухи. Хотя то, с какой грацией Не Хуайсан забрался на переднее сиденье Ламборгини, эти слухи только подтверждало. Ну, его это волновать не должно. И все же Цзян Чэн возвращался мыслями к растрепанному художнику так же часто, как к отчетам, в которых что-то не сходилось. Его что-то тревожило, и он не мог понять, что именно, и это тревожило еще сильнее. Неопределенность Цзян Чэн тоже ненавидел. Но несмотря на то, что он ненавидел так много вещей в своей жизни, сияющие глаза Цзинь Лина жгли его насквозь. Он смотрел на него, вспоминая такие же воодушевленные и радостные глаза его сестры, понимая, что они давно потеряли свой цвет. Это осознание давило тяжелее бетонной плиты, и в какой-то момент он слабовольно подумал о том, что если согласится позвать "учителя Не" ради Цзинь Лина, этот груз станет чуть легче. Едва ли стало легче, но улыбка на маленьком лице племянника придавала этой тяжести хоть какой-то смысл. Так что с утра перед работой он набрал номер телефона, который набирать не собирался. Он даже проверил время, указанное на визитке, чисто автоматически, чтобы убедиться, что никого не разбудит. Услышав же сонный и хриплый голос на конце трубки, его губы скривились от отвращения, а пальцы сжали телефон так сильно, что побелели. Этот... человек... играет в мученика, что ли? Он постукивал пальцами свободной руки по массивному дубовому столу, вслушиваясь в этот голос. Раздражение виртуозно смешивалось с чем-то еще – тяжелым и холодным, нервным, чем-то, что возникало у него под ребрами, когда Цзинь Лин слишком часто тер нос или внезапно начинал шмыгать. Тревога. То поганое чувство, которое возникало в те моменты, когда контроль утекал сквозь его пальцы. Единственное, что он мог сделать в такие моменты – грубо вернуть его. Поправить Цзинь Лину шапку. Укутать его в несколько шарфов. Накупить кучу лекарств и нанять лучшего врача. И сейчас, услышав эту слабость в голосе Не Хуайсана, Цзян Чэн инстинктивно сделал то же самое – переключил внимание на их общее дело, грубо навязывая условия, которые подходят ему. Пусть теперь Не Хуайсан разбирается с очевидными, решаемыми последствиями, а не чем-то эфемерным и невыразимым из-за того, что просто не выспался. Раздражение внутри него стало лишь топливом, которое сделало его слова пронзительнее. Цзян Чэн, возможно, хотел бы быть сдержаннее. Получалось не всегда. Впрочем, этот его тон в основном работал ему на пользу, держа конкурентов в страхе, а сотрудников в железном повиновении. Так что не то чтобы он торопился это исправлять. Спустя какое-то время, когда Цзян Чэн просматривал отчеты на работе, ему на телефон пришло сообщение. “Вот список необходимых материалов для занятий. Я могу купить их сам и прислать чек, но обычно дети любят ходить в магазин и выбирать все сами… Можете отправить Цзинь Лина со мной. Как вы?” Цзян Чэн какое-то время сверлил взглядом телефон. Этот художник реально думал, что он отдаст своего племянника какому-то незнакомцу? Поэтому мужчина быстро написал, что сводит Цзинь Лина в магазин сам. Он немного пожалел о своем решении, когда поход за художественными принадлежностями затянулся из-за того, что Цзинь Лин рассматривал каждую кисточку и хотел скупить все виды красок. Его интересовали акварель, акрил, гуашь, веерные кисти и, господи, сушеные листья клена для создания поделок – то, что в планы не входило. У Цзян Чэна был четкий список, от которого он не хотел отклоняться. К концу дня он был морально и физически измотан, учитывая, что первую половину дня пытался заставить работать своих сотрудников, а вторую половину слушал восхищенные ожидания племянника. Цзинь Лин сиял, как начищенная тарелка, и совсем не разделял мрачного настроения дяди. Все оставшееся время до субботы они провели в ожидании. Цзинь Лин в радостном. Цзян Чэн – в напряженном. Цзян Чэн ни за что бы не признался, что перед приходом Не Хуайсана проверил все поверхности на наличие пыли, потом придирчиво рассматривал себя в зеркало и причесал Цзинь Лина три раза. Последнее было бесполезно: мальчик в который раз взлохматил себе волосы, став похожим на пуделя, а не на ребенка. И никогда бы не признался, что чуть не подпрыгнул от звонка. Открывшаяся дверь принесла свежий осенний воздух, смешанный с запахом чернил и сандала, исходящего от Не Хуайсана. Он был, как и предполагалось, расслаблен, щеки немного раскраснелись из-за холодного ветра, который всегда усиливался под вечер, а новое дизайнерское пальто идеально обхватывало стройную фигуру. Отвратительно. Цзян Чэн сделал шаг в сторону, пропуская его. Кажется, он буркнул что-то, похожее на приветствие. Не Хуайсан сразу же начал болтать, как будто все время до его прихода его держали в заложниках с кляпом во рту. Цзян Чэн сразу же ощутил, что у него заболела голова, правда, к счастью, говорить ему ничего не требовалось. Он просто провел Не Хуайсана в зал, к Цзинь Лину, убедился, что все в порядке, и сбежал в свой кабинет. Работать. Работа шла откровенно плохо, потому что присутствие чужого человека рядом с его племянником нервировало. Смех, который раздавался из гостиной – что смешного в рисовании??? – будто прыгал по всем его нервным клеткам. Запах гуаши доносился до него сквозь приоткрытую дверь кабинета, заставляя отвлекаться. Конечно, в какой-то момент он отрывался от документов, подходя к приоткрытой двери и наблюдая – контролируя! – за процессом. Цзинь Лин был счастлив, пачкая бумагу красками с каким-то совершенно немыслимым восторгом, но выражение лица Не Хуайсана поражало еще больше. В студии он тоже был расслабленным, но здесь, наедине с ребенком, он казался… настоящим. Их взгляды встретились, и улыбка Не Хуайсана на один короткий миг замерла. Визуальные изменения были минимальны, но казалось, что кто-то вернул грим ему на лицо. Возможно, Цзян Чэн был слишком внимателен, поэтому смог увидеть, как легко дернулись уголки губ и совсем чуть-чуть разгладились морщинки возле глаз. Как лишняя точка в отчете – такое замечал только он. Или те, кто хотя бы раз перед ним ошиблись. – Дядя! – радостно позвал Цзинь Лин, не замечая изменившейся атмосферы. Не Хуайсан смотрел на него по-странному глубоко, и Цзян Чэн не знал, как ему на это реагировать. Взгляд скользнул по испачканным золотой краской пальцам, которые сильно обхватили кисть. Он неловко кашлянул, опять скрываясь в глубине кабинета. Сердце неприятно стучало о грудную клетку. Цзинь Лин из-за его ухода ничуть не расстроился, почти сразу же вернувшись к рисованию. Все оставшееся время Цзян Чэн провел в жутком напряжении и смог расслабиться только тогда, когда Не Хуайсан ровно вовремя покинул его дом по окончанию занятия. Радовало то, что он хотя бы был пунктуален и не стал задерживаться. Учитывая то, насколько Цзинь Лин радовался проведенному занятию, Цзян Чэн прекрасно понимал, что теперь каждая суббота будет такой. Хуже всего было бы признать, что кроме сопротивления он испытывает странное предвкушение.