Пресекая безумие

      Его разбудил глухой хлопок. Задребезжало стекло, щёлкнули металлические ручки, как всегда, с характерным лязгом — кто-то прикрыл дверь на балкон. Журчание воды стихло, но звон, с каким дождь стучал по водосточным трубам, продолжал греметь в ушах. Норман шевельнулся и ощутил пульсирующую боль в виске. Шея нещадно ныла. Левая рука, зажатая между головой и жесткими подушками, онемела. Он попробовал пошевелить пальцами и не почувствовал ничего, кроме частого покалывания в локте. Затем перевернулся на спину и вытянулся во весь рост, подмечая, как сильно затекло тело из-за неискоренимой привычки спать в скрюченной позе. Боль же сместилась ближе к затылку. Внутри черепа словно бы перекатывался железный шар, отчего голова, казалось, весила вдвое больше и явно принадлежала кому-то другому. Это состояние было ему знакомо. Такое уже случалось и не единожды, когда он засыпал приболевшим, а просыпался больным. Те унылые дни сопровождались желанием подолгу не вылезать из кровати и видеть сны, полные тепла и тягучих мыслей. Сегодня всё повторялось, и явь отвращала от себя с таким же успехом. Утром Нормана одолевали сомнения. После сеанса он задремал с неверием на сердце, хотя правда давно лежала на поверхности, и теперь неумолимо расшатывала слабеющий рассудок. Уснул помешанным и очнулся безумным. Пожалуй, это печалило больше всего. Лучше бы вообще не просыпался.       Кто-то бродил совсем рядом. Скрип обуви раздавался отовсюду, смешивался с шелестом штор, тиканьем часов и звяканьем посуды в сплошной гул, что на фоне возрастающей головной боли только ухудшал и без того поганое самочувствие. Норман шумно вздохнул, закрыл лицо руками. Холодные пальцы коснулись век, принося мимолётное облегчение изнывающим от жара глазам. Ему не хотелось их открывать. Было боязно увидеть яркий свет вместо полумрака роскошного кабинета, уткнуться замутнённым взглядом в голые стены, белые, не зелёные вовсе. И каким бы абсурдным не казался этот страх, вырваться из его пут не получалось — жизнь любила подкидывать Норману неприятности, непредсказуемость которых ужасала.       — Бернард? Это ты?       Шаги растворились в шуме дождя. Вода хлестала по окнам неустанно, всё громче и громче, заполняя собой каждый угол и каждую брешь. На какое-то время прочие звуки исчезли. Гул усилился, и от волнения Норман невольно перестал дышать. Он напряг слух, попытался прорваться сквозь неутихающий рокот и отречься от мысли, жуткой, но небезосновательной, что более ему никто не ответит, а затем, когда надежды почти не осталось, лоб накрыла сухая ладонь. Знакомый голос с хрипотцой прозвучал над ухом.       — Да, сэр.       С души свалился камень. Медленно Норман убрал руки от лица, приоткрыл глаза и увидел склонившегося над ним дворецкого. Окружение плыло и рассеивалось средь теней. Те извивались в углах, точно клубки змей, колыхались на испещрённом трещинами потолке, что грозил вот-вот обрушиться вниз. Привычная мгла больше не внушала доверия. Зелёные стены посерели и обветшали. Уныние подобно хлестким ударам бушующей снаружи непогоды норовило разбить стёкла и затопить собой кабинет. Однако тревога ослабила путы. Бернард был рядом, а его присутствие дарило успокоение. Здесь и сейчас Норман нуждался в нём особенно остро.       — Как хорошо, что ты здесь, — прошептал он одними губами.       — У вас жар, — констатировал Бернард сдержанно, пускай улыбка его всего на пару мгновений, но стала шире, — и вид такой нездоровый. Мне, право слово, даже совестно, что помешал вашему отдыху. Крепко спали?       — Нет. Вовсе нет.       От света настольной лампы слезились глаза. Пришлось отвернуть голову в другую сторону, туда, где висел портрет в массивной чёрной раме. Память начинала подводить. Всего на пару мгновений Норман замешкался, потому что не узнал женщину, чей призрачный образ замер на запылённом холсте. Когда же вгляделся в черты лица, ощутил горечь на корне языка. Он помнил её другой: укоряющей и поникшей, без самого крохотного намёка на былую красоту — усохшим цветком, вырванным с корнем.       Чувство невосполнимой потери сжало нутро. Он осознал, что так сильно задело его во сне. Тоска по прошлому одерживала над ним верх, стоило воспоминаниям обрести новую, пускай и короткую жизнь. К ней же примешивался страх, что всё не будет так, как прежде.       — Я сплю очень плохо. Мысли стали такими навязчивыми. От них не избавиться.       — Это никуда не годится, — ответил Бернард после недолгого молчания. — Такими темпами вы обессилите окончательно.       Его ладонь теперь поглаживала Нормана по руке, занемевшей настолько, что прикосновения были едва ощутимы. Вероятно, понимал, о каких мыслях шла речь. Иначе бы не старался держаться где-нибудь поблизости, не напрягался бы так сильно, если его хозяин, выходя на балкон, слишком долго всматривался в туманную бездну за парапетом. То, как он смотрел, слушал и говорил, намекало на личные переживания. Бернард их даже не скрывал. Потому то запустение, что явилось Норману после пробуждения, ни капли его не удивило. Он ждал чего-то подобного. Ждал, и тем ни менее раздосадовался, когда не увидел среди убранства кабинета весомой части вещей, по праву составлявших его имидж. Сувенирные кинжалы не украшали витрины стеллажей со стеклянными дверцами. Со стен и ниш в книжных шкафах пропали томагавки и ритуальные ножи, включая самые невзрачные — на аукционах их частенько продавали вместе с масками, и несмотря на то, что испытывал к холодному оружию куда меньше интереса, Норман охотно скупал его на протяжении долгих лет. А сегодня всё моментально испарилось. На месте пустующих полок образовались светлые пятна. Они были уродливы. Они расползались вширь, вытесняя изумрудное марево, угрожая постепенно превратить кабинет в комнату с голыми стенами. Белыми. Не зелёными.       — Думаю, это уже случилось, — предположил Норман и часто заморгал. Ему хотелось убедиться, что перемены вокруг него не были плодом больного воображения. — Знаешь, я ведь многое умею. Поднимать вес в сотни раз больше своего, крошить бетон кулаками, сращивать раны и сломанные кости. У меня обострены все чувства, я быстр и вынослив, но сейчас верю в это с трудом. Оттого, наверное, что сам себя ненавижу.       — Напрасно, сэр.       — Разве? У меня совсем нет сил. Я едва в сознании-то держусь, а на ногах и подавно.       Дворецкий пожал плечами. Мало какие утверждения могли поколебать его уверенность.       — Вы просто приболели. Такое случается.       — Вот именно. Приболел на голову, и это ещё мягко сказано. Не удивлюсь, если докторишка пожелает упечь меня в дурку. К таким же безнадёжным ублюдкам.       — Не надо так говорить, — ответил Бернард в своём привычном успокаивающем тоне. — Вы знаете, что это неправда. И доктор тоже. Между прочим, он ушёл отсюда под большим впечатлением и, как мне показалось, крайне вами заинтересовался. Сказал, что у него бывали пациенты с похожими проблемами, и что после курсов терапии всем становилось лучше. А насчёт слабости… Могу лишь отметить, что вы совсем перестали принимать пищу. Не хуже меня знаете, как вредно морить организм голодом.       — Вот только не начинай, ладно? — огрызнулся Норман.       Излишняя забота была здесь не к месту, тем более, что речь шла совсем о другом. Он мучается не потому, что пропускает завтраки и ужины, а из-за своего отражения в зеркале, на которое невозможно взглянуть без содрогания. Его тошнит от самого себя. И сколько бы еды он не впихнул, лучше определённо бы не стало. По неведомой причине собеседник отказывался принимать столь простую истину, предпочитая понапрасну сотрясать воздух глупыми соображениями. Смысл в них отсутствовал, и это так некстати расшевелило дремлющую в гнезде тварь. Боль сместилась ко лбу над переносицей. Поддавшись искушению, о котором так настойчиво твердил нарастающий шёпот, Норман приподнялся на локтях и собрался было возмутиться, что совсем не голоден, и пусть Бернард с его непрошенными советами идёт куда подальше, однако в последний момент сдержался. Вспомнил, кто не отходил от его кровати, пока он корчился в агонии, и злость ушла сама собой. На душе стало особенно погано.       — Сэр, я просто хочу, чтобы вы были здоровы, — произнёс Бернард тихо.       — Знаю, — ответил Норман, высвобождая руку из-под его ладони и только после замечая нагромождение посуды на журнальном столике. От вида съестного в животе неприлично громко заурчало.       — Тогда присаживайтесь поближе, а то всё остынет.       Время для ланча было позднее. Часы показывали без тринадцати минут пятого — самый удачный момент в разгар рабочего дня, чтобы опрокинуть стаканчик. Разумеется, виски тут даже не пахло. Весь алкоголь пропал из кабинета неделей ранее вместе с поломанным шкафом. Бернард утверждал, что вернёт бутылки на место, как только мебельщики установят новый бар. Но с тех пор никто не объявился, и Норман начинал жалеть, что зря потратил уйму времени, изучая интерьерный каталог толщиной с добротную энциклопедию.       Вместо гранёного стакана и телефонной трубки на столе стояли тарелки с поджаренными тостами, мясной и сырной нарезкой, фрукты в стеклянной вазе, блюдце со стопкой оладий, политых клубничным джемом, и алюминиевый поднос, на котором источал кофейный аромат такого же вида чайник. Из его вытянутого вверх носика поднималась струйка пара. В глаза бросалось фанатичное старание Бернарда угодить с подачей. Ломтики хлеба он разложил на манер шахматной доски, из сыров и мяса выбрал только самые дорогие сорта, а фрукты разрезал на мелкие дольки. Последнему Норман особенно порадовался, ведь ненавидел чистить их самостоятельно.       Устроившись в кресле, он долго изучал каждую закуску, гадая, с чего лучше начать. Всё выглядело свежим и аппетитным, не хватало только чувства голода. Оно почти атрофировалось, хотя не так давно Норман жадно уплетал яичницу с беконом. Странно, но тем утром ему в последний раз довелось наслаждаться едой.       — Поешьте, — настаивал Бернард. — Хотя бы чуть-чуть.       Дабы не испытывать его терпения, пришлось запихнуть в рот ломтик ветчины, пряный, со сладковатым привкусом. От специй зажгло язык, который после сна ощущался как потрескавшийся кусок наждачной бумаги. Тогда Норман отломил кусок тоста и отправил его следом. Удовольствия от этого не прибавилось, зато настроение собеседника улучшилось. Его просьбу наконец-то исполнили.       — Совсем другое дело, скажите?       — Мне это не поможет, — ответил Норман с набитым ртом, готовясь к тому, что хлебный комок застрянет прямо у него в горле.       Испытывая жажду, он потянулся через весь стол за чайником, но Бернард опередил его и аккуратно выплеснул содержимое в кружку, достаточно глубокую, чтобы из неё можно было напиться. Аромат молотых зерен ударил в нос. От него тянущая боль в желудке немного поутихла, зато в нём стало очевидным чувство пустоты. Может, потому и ноет, что за неимением лучшего переваривает сам себя. Отхлебнув кофе, Норман уже было представил, как славно расправляется со стопкой оладий, но умудрился обжечь себе язык, и приятные мысли сразу улетучились. Из них двоих радоваться получалось только у Бернарда.       — Меньше пессимизма, — сказал тот, пододвигая тарелки поближе. — Нужно уделять внимание своему здоровью. Так рекомендовал доктор, и я с ним согласен. Пока вам не поставят диагноз и не назначат лечение, стоит придерживаться правильного образа жизни. Да и после тоже. Наладить режим сна, полноценно питаться и отдыхать от работы. Например, можно начать с прогулок на свежем воздухе. Между прочим, физическая активность помогает избавляться от дурных мыслей.       — На свежем воздухе, — саркастично повторил Норман, — в Нью-Йорке.       Он не знал, злиться ему после таких замечаний или смеяться. Бернард пожал плечами, признавая поражение.       — Тогда как насчёт спортзала на первом этаже? Или бассейна? Всяко полезнее, чем рассекать в небе на той адской машине.       — На глайдере, Бернард.       — А ещё желательно найти какое-нибудь хобби. Спокойное и безопасное, без больших затрат, чтобы не нервничать лишний раз. Вот только прошу меня извинить, сэр, но я почти ничего не знаю о ваших увлечениях, кроме коллекционирования. Как думаете, чем бы вы могли заниматься на досуге?       Несмотря на выпавшую ему возможность съязвить в ответ, Норман взглянул на чайник в руках дворецкого. На начищенной алюминиевой поверхности застыл блик света. Похожим образом блестели инструменты и микросхемы, линзы в подъёмном механизме шлема и корпус гудящего глайдера. Ответ пришёл сам собой. Пускай Гоблин и подначивал проводить больше времени в убежище ради собственных гадких целей, иной раз это доставляло Норману удовольствие. Спаивать микросхемы, замыкать цепи, подгонять одну деталь к другой, чтобы в конечном итоге получить рабочий прототип. В отрыве от всего, к чему вели его ночные похождения, ему нравилось изобретать. И даже больше, у него это отлично получалось. Назло любому скептику в погонах, назло каждому выскочке из совета правления, посчитавших, что владелец Озкорп имеет учёную степень только для вида.       — Нужно более приемлемое занятие, сэр, — уточнил Бернард, как только Норман открыл рот.       — Не понял. А чем тебе инженерия не угодила?       — Если она подразумевает тот ужас, который вы складируете за зеркалом, то всем.       Тут уж Норман не выдержал и сдавил нагретую кружку в ладонях. От её жара по телу пробежали мурашки. Что-то хрястнуло. Это керамическая ручка переломилась надвое.       — Во-первых, мои разработки — не ужас, а настоящий прорыв в науке. Разбирайся ты в этом хоть немного, запел бы по-другому. И, во-вторых, я военный изобретатель. Чихать я хотел на вязание крестиком, рыбалку и выращивание кактусов! Пусть другие играют в гольф по четвергам и покупают билеты на матчи, где стадо тупоголовых баранов пинает мячик за лямы баксов, а мне такое не нравится! Сам решу, как быть. Без советчиков.       Лицо Бернарда вытянулось. Он больше не улыбался.       — Простите, сэр. Просто хотел помочь.       В голосе, однако, раскаяния не слышалось. Тот же сдержанный тон, как будто бы даже равнодушный, с колючими нотками нравоучения. Нормана аж передёрнуло. Вдруг он представил, как вслед за коллекцией редеет половина содержимого его туалетного шкафчика: маникюрные ножницы, бритвенные лезвия и снотворное, пристрастие к которому за последнее время многократно возросло. Воображение рисовало дворецкого, изымающего запрещённые вещи на манер какого-нибудь надзирателя. Никаких острых предметов, таблеток и горячительного в стеклянных бутылках, ведь ими можно воспользоваться не по назначению. Бернард знал об этом. Кроме того, был в курсе, что об этом знал и Норман. Значит, шансов на выигрыш катастрофически мало. В нём уже видели существо иного рода. Одичавшего зверя, что мечется по клетке в приступах бешенства и ломает зубы о стальные прутья. Таких, обычно, садят на цепь и затягивают ошейник потуже, широкий, как спутниковая антенна, чтоб не было возможности изгрызть собственную шкуру.       — Да знаю! — гаркнул Норман. — Но ты мне на нервы действуешь.       Он небрежно отставил кружку в сторону. Та перевернулась и с характерным звоном покатилась по столу, проливая остатки кофе, после слетела на пол и раскололась надвое. Вышло слишком тихо. Сердце требовало разбить и разломать здесь абсолютно всё. С криком и грохотом, как положено во время истерики.       — Я вас расстроил? — спросил Бернард, когда в кабинете стало тихо.       Судя по тому, как он пригнулся, чтобы заглянуть в глаза своему хозяину, его наконец-то что-то обеспокоило. А стены тем временем белели всё отчётливее. По немыслимой причине он отказывался это замечать. Норман оскалился. Голова едва не лопалась от боли — Гоблин царапал череп изнутри, подстрекал подняться и переломать дворецкому парочку костей. Упрямцев никто не любит.       — Ещё как. Думай, прежде чем открывать рот.       — Мне очень жаль, сэр.       — Мне тоже, — в горле нестерпимо зажгло, и Норман понял, что снова начинает задыхаться, — а теперь свали отсюда нахрен!       Затем подскочил с кресла и стремглав вылетел на балкон, почти не вникая в слова Бернарда. Кажется, тот обмолвился чем-то в ответ. Нашёл причину, чтобы уйти. Поможет собрать Гарри вещи? Да ради бога, лишь бы убрался подальше. Он не желает его слушать, не желает проглатывать обиды и стыдливо опускать взгляд за то, кем является здесь и сейчас. Однажды ему предъявляли те же претензии, и ничего хорошего из этого не вышло. Не тем занят, не так себя подаёшь, слабак, каких свет не видывал… К чёрту, лучше сброситься с крыши, чем выслушивать их по новому кругу, бесконечному и потому сводящему с ума. Как заевшая пластинка. От неё нервы вытягиваются в тугие струны, и вполне себе кажется, что их вой расколет мир на части.       Испытывать теорию на практике было в его стиле. Норман набрал в грудь побольше воздуха и закричал так, что обожгло связки. Буря вторила ему заунывным гулом. Промозглый ветер дул в лицо, крупные дождевые капли били по щекам и лбу, затекали за шиворот, вызывая неконтролируемую болезненную дрожь. Холод въедался под кожу, и голова шла кругом, но он продолжал кричать до тех пор, пока не выбился из сил. Дыхание превратилось в сдавленные хрипы, а крик потонул в шуме дождя. Мир остался прежним — ему было всё равно. У Нормана не нашлось того, что могло бы поколебать мирское равнодушие. Он понял, что находится на грани обморока и ввалился обратно в кабинет, бледный и промокший до нитки.       Бернарда внутри не застал. Теперь всё вокруг казалось мнимым, нереальным, точно нарисованным на холсте. Прямо как та женщина с картины. Ступая тяжёлыми шагами, Норман добрёл до комода у входной двери и попытался открыть первый ящик. Вышло не с первого раза, потому что мокрые и занемевшие пальцы норовили соскользнуть с круглой деревянной ручки. Но мгновением позже старания были вознаграждены: у дальней стенки выдвижного ящика лежал новенький кольт, отполированный и ещё ни разу не использованный. Норман купил его в прошлом году. Посчитал, что в нынешнее время сигнализация и видеонаблюдение совсем не отпугивают воров, и нужно что-нибудь понадёжнее. Благо, оружие так и не понадобилось. Оно покоилось тут, позабытое всеми, даже дворецким, который ушёл собирать вещи. Помешать ему стало для Нормана делом принципа.       Он взял пистолет и вернулся на середину кабинета. Если изъятие неизбежно, значит надо перепрятать. Только куда? Достаточно долго воспалённые глаза метались по шкафам и полкам, чтобы выбор в очередной раз пал на лежак у балконной двери. Норман приблизился к нему, опустился на колени и просунул руку в пространство между спинкой и матрацем. В таких местах, как правило, находят мелочь и обёртки от жевательной резинки, или, на худой конец, пульт от телевизора. Значит туда вполне поместится компактный кольт. Бернард не найдет его ни в жизнь, если только не займётся генеральной уборкой.       — Вздор, — буркнул Норман себе под нос.       Сделав своё дело, он вернулся к своему креслу, но так в него и не сел. Озарение мучительно больно задело самый натянутый нерв. Конечно, Бернарду некогда проводить уборку. Он занят собиранием вещей. Он сам признался в этом несколько минут назад, как и в том, что будет помогать Гарри. Но зачем?       Лучше тебе поторопиться, Озборн.       Прежде чем уползти в своё гнездо, Гоблин утробно зарычал. Его презрение ко всему живому было неизмеримо велико и зациклено. Как заевшая пластинка, оно тоже сводило с ума. Но не поддаться полному иронии зову Норман не мог. Понимал, что случится, если исчезнет его последний оплот здравомыслия, и в ужасе бросился прочь из кабинета. Если он не вмешается, Гарри съедет навсегда, и тогда стены станут полностью белыми.       — Куда ты собрался?       Гарри отвлёкся от чтения и выглянул из-за желтовато-серых газетных страниц. Он читал ежедневный номер "Дейли Бьюгл", сидя на чемодане прямо посреди комнаты. Вокруг царил беспорядок. Гардеробный шкаф был открыт и вынесен подчистую, а одежда вместе с обувными коробками лежала на полу в одной гигантской куче. Коллекция комиксов и игровых картриджей от приставки занимала весь письменный стол и часть кровати, как всегда, неубранной, с мятой простыню и скомканным одеялом. На диване покоилась коробка из-под пиццы, причем один кусок опасно свисал с самого её края. Ещё три коробки валялось на полу вместе с пустыми пластиковыми бутылками "Доктора Пеппера". Перевёрнутый мольберт для рисования лежал у плазменного телевизора, хотя всё время стоял в дальнем углу, у окна с видом на Ист-Ривер. Вокруг него были разбросаны исписанные листы и учебные тетради. Здесь же, в груде учебников, виднелись скейтборд и баскетбольный мяч.       Шум стоял неимоверный. По телевизору крутили кино, которое слабо тянуло на культурную ценность. Зато у главного героя там была машина мечты — додж челленджер семидесятого года выпуска, и движок её ревел из динамиков особенно рьяно. Гарри грезил этой, как он любил выражаться, тачкой. Об этом кричали постеры над его кроватью и несколько игрушечных моделей, выставленных на одной единственной книжной полке. Кроме того, работала стереосистема, как будто шума от телевизора было мало. Из неё, хотя бы не так громко, доносились бубнящие ритмичные звуки. Если Норман не ошибался, этот жанр музыки назывался хип-хопом.       Он стоял в дверном проёме, не решаясь войти в комнату сына. Выглядел, и в этом не было сомнений, нелепо. Мокрые волосы свисали сосульками, наискось застёгнутая рубашка вылезла из брюк, в правой туфле что-то скрипело и хлюпало. Он прибежал сюда так быстро, насколько позволяли подрагивающие от бессилия колени. Не мог поверить, что всё стало настолько плохо. Хотел убедиться лично, и теперь наткнулся на взгляд, полный укора. Норман ненавидел его больше всего на свете.       — Ответь мне, — сказал он, когда молчание между ними затянулось на абсурдно долгий срок. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.       Брови Гарри поползли вверх. Он положил газету себе на колени и резко выпрямился, как если бы его ударило током. На первом листе мелькнула часть заголовка. Что-то про бойню на острове Рузвельта.       — Вернусь на квартиру. К Питу. Раз мы помирились, не вижу смысла тут больше задерживаться.       — Почему так быстро?       — Скоро Рождество. Это особенный праздник. Его надо проводить с семьей, — Гарри издал ледяной смешок, но улыбки не показал. — А с тобой что случилось?       Норман переступил с ноги на ногу. Решил не подавать виду, что ехидные слова задели его за живое, и сосредоточил внимание на лужице воды, что вылилась на паркет из чавкающей туфли.       — Вышел на балкон. Подышать свежим воздухом. Бернард посоветовал.       — И как? Помогло? — демонстрируя своё полное безучастие, Гарри вернулся к газете.       Страницы приятно захрустели, а запах свежей типографии перебивал даже ядрёный аромат острого пепперони из засаленных коробок. Теперь заголовок можно было прочитать целиком:

РАЗБОРКА ПОДЕЛЬНИКОВ И БОЙНЯ НА ОСТРОВЕ РУЗВЕЛЬТА.

ЧЕЛОВЕК-ПАУК И ЗЕЛЁНЫЙ ГОБЛИН ЗАСЕЛИ НА ДНО. ПОДРОБНОСТИ ПРОИСШЕСТВИЯ.

      О чём бы не говорилось в той статейке, Норману она не понравилась. Столько потому, что на первой полосе напечатали фотографию обветшалой стены и груды кирпичей под ней. Крови было так много, что на чёрно-белой плёнке она походила на лужи мазута.       — Нет, — он вытер горячий лоб тыльной стороной ладони. — Боюсь, мне уже ничего не поможет.       Затем прикинул в мыслях, найдётся ли у полиции даже крохотный шанс выйти на его след, имея такие скромные улики, как запёкшаяся кровь, и пришёл к утешительному выводу, что нет. Город населяло миллионы людей. Всех не проверишь. Однако тревога прочно укоренилась где-то на уровне ноющего рубца, и отныне не собиралась отступать. Его ищут. И, чёрт возьми, теперь все знают, что Зелёный Гоблин был ранен.       Тем временем Гарри подозрительно поглядывал на него исподлобья. Костяшки пальцев, сжимавших газету, побелели.       — Ты о чём вообще?       Теперь к его обвиняющему взгляду прибавилось что-то ещё. От этого чувства Нормана вновь начало лихорадить.       — Да так… о своём. Думаю, ты был прав, Гарри. Я действительно схожу с ума, — явно не удовлетворив любопытство сына, он принялся нервно заламывать себе руки. — Доктор тоже так думает, мы говорили сегодня. Они всё так думают. Жалеют меня или презирают. Сам, если честно, не разобрался.       — Ничего не понимаю. Какой доктор? Тебе нездоровится?       — Говорю же, крыша поехала. Странно, что ты не обращал на это внимания.       Норман попытался выдавить из себя жалкое подобие улыбки, вложить иронию в каждое слово, пародируя развязную манеру Гоблина вести диалог. Впрочем, ему было не до смеха. Вышло слишком фальшиво. В горле саднило после долгих криков, и речь была надрывной. Газета с грубым шелестом полетела на пол. Это Гарри поднялся на ноги, лишая себя всякой отчуждённости. Смесь беспокойства и раздражения мелькнула на бледном лице.       — Ты надо мной издеваешься? Пап, что случилось?       — Ничего, — ответил Норман. — Просто не хочу, чтобы ты уезжал.       На сей раз молчание вышло недолгим. Гарри вздохнул и покачал головой.       — Даже не начинай. Мы это уже проходили, так что ничего не выйдет. Если я до такой степени расстраиваю тебя, что ты спился до белой горячки, то разумнее будет съехать. Где мы живём, ты знаешь. Мобильник всегда под рукой, звони, сколько хочешь. Не вижу в переезде никакой трагедии.       — Я и не спорю. Только ты совсем меня не расстроил. Тут дело не в тебе.       — Тогда в ком же?! — неожиданно громко воскликнул Гарри.       Голос его дрогнул, и Норман в кой-то веки переборол свою неуверенность и ступил через порог. Ближе подходить не стал. В их семье было делом привычки держать друг друга на расстоянии.       — Во мне, наверное. Все проблемы из головы — так сказал доктор. Ну, намекнул точнее.       — Да неужели! Долго же до тебя доходило.       — Верно, — согласился Норман и, переборов последние сомнения, заглянул в ненавистные, но такие дорогие сердцу глаза. — Прости меня, малыш. Я не был тебе другом, хотя столько раз это обещал.       Если так посмотреть, в переезде Гарри действительно не было чего-то трагичного и непоправимого. Он поселится в другом районе, поближе к университету. Так ему станет проще войти во взрослую жизнь, завести новые знакомства и, вполне возможно, найти своё предназначение, обрести цели и мечты. Мир не кажется таким уж кошмарным местом, если тебе есть куда возвращаться и на кого положиться. Норман желал для Гарри такой судьбы, но в то же время боялся отпускать. Вдруг в жизни сына для него просто не найдётся места.       К сожалению, одних извинений оказалось недостаточно. Они явно не покрывали тех бесконечных промахов, которые так или иначе возникали в натянутых отношениях семейства Озборнов. Настроение у Гарри опустилось ниже плинтуса. Кожа вокруг глаз слегка порозовела, губы превратились в две тонкие полоски.       — Помню, — отозвался он мрачно. — И очень хорошо, если вдруг попробуешь меня переубедить. А ещё я помню, как тебя не было на дне моего рождения. Сколько там раз? Десять или четырнадцать? Помню, как ты сдал билеты на бейсбол за час до начала матча и поехал на своё сраное совещание, как выбрасывал мои рисунки в мусорное ведро, потому что они, видите ли, захламляли твой стол, как выгнал с официального приёма, ведь тебе было стыдно представлять меня своим дружкам, — скосив рот на сторону, Гарри стал пародировать чужую речь низким неприятным голосом. — Ты одеваешься как придурок. Ты такой бестолковый, позоришь меня перед директором.       Норман нахмурился.       — Не говорил я такого.       — Ага, как же! Я всё помню, до последнего слова. Зато важный и вечно занятой мистер Озборн соизволил явиться на выпускной. Дай угадаю, потому что там был Пит? Ему ведь вручили медаль и табель с отличием, не грех сфотографироваться с такой гордостью. Да, папуля?       — Всё не так, как тебе кажется.       — Конечно, — заскулил Гарри, — я же тупоголовый и ничего не понимаю.       В тёмных глазах навернулись слёзы. Он моментально вытер их рукавом толстовки и отвернулся. Норману стоило колоссальных усилий удержаться и не подойти к нему вплотную.       — Нет, это далеко не глупость. Ты очень способный мальчик, а вот я вполне тяну на клинического идиота. В тебе взыграла ревность, потому что в наших отношениях было много упущено, и всё по моей вине. Но ты должен знать, Гарри: я поддерживал Питера только ради тебя. Вы проводили много времени вместе, были не разлей вода, и ты так часто говорил о нём, что у меня не возникло сомнений. Питер стал тебе братом. А ещё это ваше желание поступить в один университет. Я посчитал, если приму его в семью, ты будешь равняться на него, ведь… ведь…       Подобрать правильных слов не получилось. Любые варианты казались наигранными, а правда — слишком горькой. Однако Норман решил идти до конца. Хотя бы теперь, когда доверие сына к нему неумолимо трещало по швам. С Эмили происходило то же самое. Она не поверила его оправданиям, и глупо было винить её за это.       — …он может дать тебе то, чего я не в силах предложить. Мне очень стыдно за это.       — В точку, — произнёс Гарри тихо. — Питер всегда рядом, а вот до тебя никогда не докричаться.       Потом пнул мешавшийся под ногами чемодан, накинул капюшон на голову и пулей вылетел из комнаты. Норман его не остановил, не бросился догонять, крича во всеуслышание, что обязательно исправится. Рано такое обещать, да и незачем. Всё равно не поверят.       Видишь? Я молчу, но лучше от этого не делается. Так может, проблема не во мне?       Боль в голове только усилилась. Не особо надеясь на успех, он помассировал себе лоб круговыми движениями, глубоко вздохнул и отсчитал ровно семь секунд, как советовал доктор. Затем выдохнул, нагнулся и поднял с пола газетные листы. Мысль о статье не отпускала Нормана ни на секунду. Было в ней что-то странное, подозрительное.       — Я в порядке, всё наладится, — протараторил он вслух несколько раз.       Когда шёпот немного поутих, сел на краешек дивана, подальше от нагромождения коробок с остывшей пиццей, нашёл первую страницу и погрузился в чтение.       Его поразило, насколько свободно в своих не самых здравых рассуждениях чувствовал себя главный редактор газетёнки, некий Дж. Дж. Джеймсон. Желтушный заголовок да чувство собственной важности на все три абзаца. Чему удивляться, все журналисты были такими: изворотливыми, лживыми, перевирающими любое сказанное тобой слово. Вот только ни разу ещё Норману не попадалось статьи, где в тексте встречалось так много "я".

РАЗБОРКА ПОДЕЛЬНИКОВ И БОЙНЯ НА ОСТРОВЕ РУЗВЕЛЬТА. ЧЕЛОВЕК-ПАУК И ЗЕЛЁНЫЙ ГОБЛИН ЗАСЕЛИ НА ДНО. ПОДРОБНОСТИ ПРОИСШЕСТВИЯ.

      С трагедии на так называемом мосту Куинсборо минуло две недели. Граждане нашего любимого города негодуют, а доблестные силы правопорядка делают всё возможное, чтобы найти и наказать виновников наших несчастий. Но не спешите точить вилы, дорогие читатели. Сейчас это немодно. Мы с Вами живём в стране свободы и демократии, а значит имеем полное право на справедливое возмездие. И я — Ваш покорный слуга и светоч правды, спешу доложить самые свежие и самые горячие новости. Как говаривал мой прадед, нашла коса на камень!       Так что же произошло, спросите Вы меня. А я отвечу. Два диких зверя сцепились за кусок мяса и не рассчитали своих сил. Полиция докладывает, что спустя несколько часов после взрывов на мосту к бригаде скорой помощи пристал не к то иной, как сам Человек-Паук. По данным очевидцев, имена которых я не стану освещать в угоду их желания сохранить анонимность, выглядел наш членистоногий прескверно. Грязный, в лохмотьях, а на голове, не представляете даже, бумажный пакет. И после такого мне заявляют, что я отношусь к нему предвзято. Да это натуральный фрик, преступник, которому самое место в тюрьме! И чтобы Вы, дорогие читатели, не оклеветали меня ещё больше, читайте моё следующее заявление внимательно. Ведь Паутиноголовый просил помощи не для себя. А для кого тогда, снова спросите Вы. Я же вновь отвечу — для Зелёного Гоблина! Да, именно так. И этот факт только подтверждает мою догадку (за которую меня, несомненно, критиковали много раз), что оба преступника работают вместе. По подтверждённым данным, и тут я в очередной раз вынужден отметить оперативное исполнение обязанностей полиции Нью-Йорка, на развалинах заброшенной лечебницы обнаружились следы бойни. Дыры в стенах, осколки взрывных устройств и, что самое главное, лужи крови на втором этаже (смотреть первый снимок). С прибытием на место спасателей и полиции сам Человек-Паук бесследно исчез, оставив после себя вопрос: что сталось с его подельником?       Быть может, он погиб? Или успел покинуть место преступления до прихода служб? Ясно одно, в нашем городе царит настоящий хаос. Люди со сверхспособностями творят, что им вздумается, а расплачиваться за этот беспредел приходится нам, честным и добропорядочным гражданам. Поэтому я призываю Вас к осторожности. Будьте бдительны и глядите в оба, потому что Зелёный Гоблин вполне может быть жив и выжидать удобного случая, чтобы снова напомнить о себе. Знаете, чем опасен подстреленный тигр? Ему нечего терять.       Всего Вам доброго!

Главный редактор «Дейли Бьюгл», Дж. Дж. Джеймсон

Фотографии предоставил Питер Бенджамин Паркер, внештатный фотограф

      Увидев знакомое имя, Норман не сразу смекнул, что к чему. Лишь когда бессильная злоба сдавила ему глотку, он вскочил с дивана и отбросил газету с такой силой, что хрустящие листы разлетелись по всей комнате.       — Ну, сволочь! — крикнул он в пустоту.       Гоблин громогласно рассмеялся.