Пресекая безумие

      Когда она бралась за кисть, в доме играла музыка. Новая стереосистема работала неустанно и на полную мощность. Компактная, со встроенным радиоприёмником и четырьмя круглыми и выпуклыми, как глаза мухи, динамиками, она стояла в специально отведённой для неё нише на нижней полке шкафа, а вокруг неё выстраивались башни из бумажных коробок: цветастых, с портретами вокалистов на оборотной стороне. Рынок аудиокассет в ту пору процветал. Продавцы втюхивали покупателям несколько копий, аргументируя это тем, что на одной обложке, скажем, Элвис в своём культовом сценическом костюме, а на другой выглядит гораздо моложе, потому и смотреть на него приятнее, так что разумнее приобрести сразу два экземпляра. И она велась. Скупала с витрин всё, что приглянется, затем тащила в дом и распихивала по ящикам и комодам, места в которых становилось только меньше. Но без дела кассеты не лежали. Раз в неделю у неё появлялось настроение поработать над портретом. Обычно, это случалось немногим позже полудня, и не абы где, а прямо в кабинете. Мольберт всегда оказывался подле камина. Подстилая под него газеты, она неизменно уточняла, найдётся ли у Нормана время для позирования. От ответа зависело многое, в том числе, музыка. Сегодня стереосистема играла чуть громче. Он согласился.       Требования выдвигались простые: сидеть в кресле и не шевелиться. На первых порах следовать им было проще простого. Норману предлагали расслабиться, отречься от проблем и послушать, как "Платтерс" поют о добытых шахтёром шестнадцати тоннах угля, или насколько изворотливой оказалась Билли Джин — Майкл утверждал, что она не его любовница. Вот только время шло, и удовольствия не прибавлялось. Дел было невпроворот, а планов, куда более важных, чем желание закончить портрет, ещё больше. Кроме того, Норману не нравилась музыка. Любая и во всех проявлениях она лишь провоцировала нервоз. Сидеть смирно становилось всё труднее.       — Хватит елозить, — донеслось из-за мольберта. — Я почти закончила.       — Ты говорила это минут двадцать назад.       — Разве?       Норман инстинктивно кивнул и сразу понял, что только что совершил ошибку. Отныне если Эмили приглядится как следует, она абсолютно точно скажет что-нибудь в духе:       — И зачем ты это сделал? Теперь свет падает не так.       Показавшиеся над мольбертом блестящие тёмные глаза превратились в две узкие щёлки. Подкрашенные карандашом брови свелись к переносице практически вплотную. Выглядело это скорее забавно, чем угрожающе.       — Я сижу, как сидел.       — Неправда! Просила же потерпеть немного. Это ведь несложно.       — Немного — это сколько?       Часы стояли на каминной полке. Чтобы взглянуть на них, Норману пришлось отклониться влево. До назначенной встречи оставалось меньше часа.       — Уже неважно, — буркнули в ответ.       Тут же грязные кисти и палитра полетели на стол. От удара стоящий там стакан с водой жалобно звякнул, пара тюбиков с краской попадали на пол. Эмили плохо справлялась с эмоциями, особенно в последние месяцы — сказывалось плохое самочувствие. Поправив прядь рыжих волос, выбившихся из пучка на затылке, она отступила от мольберта с плохо скрываемым недовольством и прожала кнопку на стереосистеме. Начавшие было свою антивоенную агитку "Статус-Кво" смолки на полуслове. Стало уж слишком тихо.       — И что на этот раз?       Норман беспомощно развёл руками. Спорить с женой было гиблым делом. У неё в запасе всегда могла найтись тысяча и одна причина, почему в очередной неурядице, выпавшей на её долю, виноват кто угодно, но только не она сама.       Порой её упрямство играло на руку. Влезать в чужой разговор и оборачивать его в свою пользу Эмили позволяла себе с завидной регулярностью. Она умела жонглировать словами, находить баланс между упрёком и подхалимством, а ещё обворожительно улыбаться, когда ничего из вышеперечисленного не срабатывало. Благодаря её стараниям Норман по сей день воздерживался от продажи акций — потенциальные покупатели предпочитали ретироваться прежде, чем у Эмили открывалось второе дыхание на болтовню о юриспруденции, музыке и ядерной войне. Она видела в конкурентах стервятников. По её мнению, только так стоило называть людей, что из жадности целились на кусок пожирнее. Норман был вынужден соглашаться, только в отличие от жены, разбирался он в зоологии гораздо лучше и прекрасно понимал, чем на самом деле предпочитали питаться упомянутые птицы. Без финансирования Озкорп простаивал. Денег становилось меньше, а месяц тому назад ситуация стала патовой. Норман знал этот сюжет наизусть. Сперва массовые сокращения, забастовки, задолженности по счетам, а затем от компании начинает так разить мертвечиной, что стервятники слетаются на неё стаями. Позволить им растащить Озкорп на куски означало признать поражение. Подчиниться и отступить, как полагается жертве. Чтобы избежать такой участи, пришлось быстро искать инвесторов, и вот тут проявилась обратная сторона медали. Эмили это задевало. Она недоумевала и злилась, не из деловых, а чисто эгоистичных соображений, ведь на сборищах, где Норман презентовал самые перспективные разработки, ей попросту не было места. Адвокатская прыть там не требовалась, только побирательство и залог души в фабричную лавку, как завещали "Платтерс".       — Деловой обед. Приглашение пришло вчера вечером. Извини, забыл предупредить.       — Значит, обед, — произнесла Эмили надменно, — от которого, конечно, ты никак не мог отказаться?       — На звонок отвечал Бернард. Он сказал, что я смогу прийти. Неудобно было перезванивать.       Понимая, что беспардонно врёт, Норман поднялся с кресла, прошёл к зеркалу и убедился, что галстук надо срочно поменять. Красный цвет ему не шёл. Слишком дерзкий, оттеняющий не самое симпатичное лицо. Другое дело чёрный или зелёный, синий, может быть. Они придавали строгости образу, лишали праздничной мишуры, что только играло на руку в переговорах. Эмили же считала иначе. Она была падкой до ярких и модных вещей, а рынок нового десятилетия охотно ей в этом подыгрывал. Все её подарки играли цветами радуги, начиная от пёстрых носков и перчаток, заканчивая домашним халатом, бордовым, с витиеватым узором. С одной стороны, подобное Норману досаждало, с другой — вызывало умиление. Никто ещё не заботился о нём так, как это делала жена, и по прошествии пяти лет супружеской жизни, пренебрежение к его предпочтениям не имело под собой чего-то серьёзного. Эмили оказывала внимание, как могла, и негоже было ставить ей в вину такие мелочи, как галстук нелюбимого цвета.       — А я просила взять кого-нибудь помоложе. Бернард слишком нерасторопен. Пара тройка лет, и толку от него будет ноль.       Шурша обёрткой, Эмили забросила две пластинки жевательной резинки себе в рот. Ей нравилась мятная. Помогала бороться с тошнотой.       — Опытных дворецких моложе пятидесяти не бывает.       — Ты просто не искал.       — Только не начинай, ладно? Бернард прекрасно справляется. Знает наперёд, что нужно делать, а медлит лишь в том случае, когда это необходимо. Но, если тебе что-то не нравится, то можешь попробовать найти замену. Когда наткнёшься на подходящее резюме, дай мне знать.       Судя по всему, слова прозвучали грубо. Не так, как Норман рассчитывал. Ему ничего не ответили, а обида Эмили всегда проявлялась в молчании.       — Не сердись. Ты всё дуешься на него за тот случай с такси?       — Он вызывал его сорок минут!       — Тебе предстояло добираться домой по ночному городу, наедине с таксистом, который способен выкинуть что угодно. Бернард просто перестраховался. Не его вина, что в тот день водитель отпросился с работы.       — И потому мне пришлось лишний час проторчать в холле клиники, где даже прилечь было негде. Хватит его выгораживать. Лучше подумай, что этого бы не случилось, находись ты в городе. Уехал на свою дурацкую конференцию, и поминай как звали, — хмурясь, Эмили вновь приблизилась к мольберту, подняла вымазанные в краске кисти и макнула их в стакан с водой. — Терпеть не могу этих докторов. Боюсь ездить к ним одна.       Наблюдая за ней через зеркало, Норман не мог взять в толк, кто раздражал его сильнее: жена с невыносимо стервозным характером или же он сам, неспособный совладать с её капризами. В отражении всё казалось чужим и отталкивающим. Мебель стояла повёрнутой в другую сторону, стены клонились и суживались кверху, уродливые люди скалились с фотографий, а ещё незаконченный портрет выделялся среди этого бардака, как венец царящего вокруг гротеска. Не верилось, что изображённый на холсте человек имел с ним, Норманом, схожую внешность. Весь точно сотканный из острых углов, с испещрённым морщинами лицом, поблекшим взглядом под тяжёлыми веками и прорезью на месте рта, от одного вида которой становилось не по себе. Одним словом, монстр. Только тот, кто по-настоящему ненавидел его, мог нарисовать нечто подобное, с жуткой ухмылкой от уха до уха. Тут же Норман обратил внимание на фигуру жены, и мозаика наконец сложилась в полную картину. Эмили было на него плевать. Она с ним только из-за денег. Иначе вела бы себя, как подобает примерной супруге. Хотя бы иногда. Но вместо послушания он сталкивался с обвинениями и упрёками. Эмили обожала устраивать скандалы, предпочитала выносить мозг из-за всяких мелочей. Она не любила его, и это было взаимно, потому что от вида её располневших ног и выпирающего живота у Нормана пропадало всякое желание.       Он стянул галстук с шеи и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, намотал его на кулак. Петля за петлей, стягивая костяшки плотнее друг к другу. В прошлом он видел это много раз. Один человек, как две капли воды похожий на того, кто ухмылялся сейчас с портрета, предпочитал устраивать Норману демонстрацию. Прежде, чем расквасить тебе рыло, — говаривал он, — я фиксирую себе кисть. Каждый раз. Так мне будет не больно. Разумеется, ведь этой рукой отец здоровался с почтальоном, подписывал счета и протягивал деньги кассирам. Могли возникнуть подозрения, если бы пальцы постоянно были разбиты в кровь. Осталось проверить, действительно ли галстук такое универсальное средство. Пусть Эмили только вякнет, и тогда придётся объяснить ей, почему красный цвет был далеко не лучшим выбором для подарка.       Но она молчала. Предпочитала копить обиду для более весомого случая. Тогда Норман отвернулся от зеркала, и обманчивая иллюзия развеялась сама собой. Вместо убогой комнаты он увидел просторный кабинет, с роскошной мебелью и выкрашенными в зелёный цвет высокими стенами. Выбирали изумрудный, но вышло на пару тонов темнее. В горшках и вазах стояли живые цветы, на полках — десятки фотографий в рамках, вполне симпатичные, с удачно взятыми ракурсами. Несколько со свадьбы, одна с медового месяца на побережье, и парочка деловых, выставленных больше для имиджа: на первых двух Норман позирует с доктором Штроммом на конференции по робототехнике, где они выиграли совместный грант, на последующих им поочередно жмут руки мэр, люди в погонах и какой-то усатый журналист. Последний ещё накатал статью, ставшую в некотором роде бестселлером. Что-то про роль дронов в будущем. От портрета, как и прежде, веяло чем-то зловещим. Только не в мистике было дело. Краски выглядели тусклыми, мазки небрежными, тени отсутствовали, отчего лицо Нормана с картины казалось пластиковым. Словно маска, искажённая безразличием.       Стиль Эмили никогда не претендовал на реализм. Плавность линий она предпочла соблюсти лишь однажды, когда писала собственный портрет. Остальные полотна отличались грубостью, которая год от года становилась всё более очевидной и наконец-таки достигла своего пика. Свою последнюю работу Эмили начала семь месяцев назад. В тот день она узнала о беременности. За минувшее время её самочувствие ухудшилось. Настроение тоже. Ссор стало в стократ больше, и вместе с ними пришло понимание, что семья — это не только роспись в брачном договоре. Она медлила с портретом. Ссылалась на внимание к деталям, на досаждающую монотонность работы и боли в спине. Норман не верил. Догадывался, что здесь есть гораздо больший смысл, и лишь теперь уловил его полностью. Эмили тоже ненавидела портрет. Презирала его не меньше и во всех отношениях, ведь, несмотря на топорность стиля, смогла изобразить то, что наблюдала каждый день: жутковатую ухмылку и пустые глаза, в коих не было ни заботы, ни понимания.       — Прости, — сказал Норман тихо.       Она обернулась. Такая же статная и изящная, в бежевом халате, накинутым на голые плечи. По-своему миловидная с этим бледным насупленным лицом, и очень даже желанная.       — За что?       — Что всё происходит вот так. Думал, будет немного иначе.       Эмили кивнула.       — Я тоже.       После прикусила губу, как бы раздумывая. Тёмные, почти что чёрные глаза, так необычно контрастирующие с копной рыжих волос, метнулись обратно к портрету.       — Тяжело быть не на первом месте.       — Пойми, Эм, это инвесторы. Им нельзя отказывать.       — Да, но и ты войди в моё положение. Я должна ходить в эту поганую клинику, как к себе домой, потому что докторам что-то там не нравится. У меня опухают ноги и болит спина, всё время тошнит, впереди зима, которую я ненавижу, а тебя никогда нет рядом.       — Ты преувеличиваешь, — возразил Норман. Внутри же всколыхнулось чувство стыда. Оно было жгучим. Как изжога, одолевающее сердце, а не желудок. — Просто у меня такая работа. В бизнесе нет чёткого графика и фиксированной оплаты тоже. Если бы я устроился рядовым учёным, всё было бы по-другому.       — Так себе оправдание, — ответила Эмили.       Тем ни менее, не стала противиться, когда Норман взял её руки в свои. Галстук он предварительно оставил на спинке стула. Не хотел, чтобы дрянные мысли продолжали лезть в голову. Их и без того было предостаточно.       — Тебе нравится этот дом, Эм?       Она обвела комнату взглядом. Слабо кивнула.       — А вид из окон? Нравится, что мы живём в Нью-Йорке?       Снова кивнула.       — Тебе по душе, что у нас есть повар, водитель и дворецкий?       — Я поняла, к чему ты клонишь.       — Что ты можешь позволить шоппинг в модных бутиках, походы в театр и процедуры в салоне красоты? В любое время дня и ночи. Что у твоих родителей теперь есть домик у моря, а у меня в гараже стоит роллс-ройс и ещё порш на случай, если я захочу разбиться насмерть где-нибудь в пригороде и оставить вам с малышом всё наследство.       — Ну, ладно, — она рассмеялась, — убедил! Но в следующий раз придумай отговорку поновее. Мне важно, чтобы ты не только хорошо зарабатывал. И Гарри будет со мной согласен, я уверена.       Норман улыбнулся и крепче сжал её ладони, перепачканные в краске, очень холодные. Он не помнил, когда в последний раз ощущал их тепло.       — Знаю. Потерпи ещё немного. Всё наладится, если у нас появится спонсор.       — Ага.       — И, пожалуйста, не переживай из-за этих докторов. Это же частная клиника. Мой взнос покрыл их траты до конца года, так что сдувать с тебя пылинки — их прямая обязанность. Там надёжный персонал, и лучшие акушеры в городе. По отзывам всё равно, что на отдых скататься.       Эмили устало вздохнула, хотя в тот миг Норману бы очень хотелось услышать снова, как она смеётся.       — Эй, — он коснулся её подбородка, — могу заехать в музыкальный магазин на обратном пути. Хочешь, прихвачу что-нибудь?       Тёмные глаза расширились. В них мелькнуло почти что маниакальное желание.       — Да! Хочу, конечно. Я слышала, что Пол Маккартни выпустил новый альбом. Сольный, четвёртый, по-моему. На Таймс сквер ещё билборд висел, и ты тогда сказал, что реклама Озкорп на его на месте смотрелась бы лучше. Так вот, ни за что не угадаешь, кто там засветился.       — На билборде?       — В альбоме, глупый. Сам Майкл Джексон! Они вместе песню записали. Пол и Майкл! Представляешь?       Норман снисходительно покачал головой. Ему было безразлично, кто, с кем, и при каких обстоятельствах даровал миру очередные нетленные шедевры. Те самые, что прятались под грудами цветных картонных коробок, зашифрованные в посланиях на магнитных лентах, неторопливые или взрывные, ужасно надоедливые. Он не разделял всеобщую любовь к музыке. Не понимал, каким образом ритмичный набор звуков доводил людей до экстаза, а способ передачи сюжета через песни считал дурацким и ненадёжным. Зато музыкальная индустрия нравилась его жене. Особенно поп-исполнители. И особенно Майкл, который, сам того не ведая, успел основательно прожужжать Норману уши про любовницу по имени Билли Джин, про Энни, в дом к которой забрался преступник, и, конечно, про человека в зеркале.       — У неё есть все шансы стать хитом, — продолжала Эмили, как заведённая, — я в этом почти уверена. Песни про любовь всегда выстреливают, а про неоднозначную любовь так тем более. Первые копии обещали в конце октября. Уже ноябрь заканчивается, и кассеты, как видишь, у меня нет.       — А тебе уже не терпится послушать, — ответил Норман, смеясь, хотя от одного лишь упоминания о Джексоне ему становилось худо. — Решено, добуду её специально для тебя.       После чего получил поцелуй в губы. Он был обжигающим и терпким, под стать аромату мяты, от которого напрочь перекрывало дыхание. Только насладиться им в полной мере мешала сдержанность. Эмили злилась, хотя не показывала этого напрямую. Обида продолжала жить где-то внутри, и молчание сменялось её более извращёнными формами. Поцелуй — награда за проявленное внимание, его мимолётность — напоминание, что близость ещё стоит заслужить.       Как и прежде, Норман принял условия игры. Не в том он был положении, чтобы спорить с беременной женой. Не настолько очерствел, чтобы не замечать перемен, породивших между ними глубокую пропасть. Неминуемое надвигалось. Он чувствовал это в музыке, в холодной ухмылке портрета и во взгляде, полном укора. Укора за то, что уже в который раз оставляет Эмили в одиночестве.       Снаружи давно стемнело. Густые облака плыли по небу, задевая высотки, кружась и бурля под натиском ветра, словно морские волны. Такие же мутные и неспокойные, они разбивались о подсвеченную огнями крышу Крайслер-билдинг, вспенивались и расползались в стороны, опускаясь всё ниже и ниже. Город не мог ничего им противопоставить. Он тонул в них, задыхался. Норман очень хорошо его понимал. Ему тоже не хватало воздуха.       В кабинете царил мрак. Горело всего два торшера да настольная лампа. В дальнем углу мерцала рождественская ель — самый спорный элемент интерьера. Бернарду намекнули, чтобы он не тратил время на украшения к празднику, а он всё равно притащил это дрянное дерево. Оно выглядело хуже клоуна на похоронах. Нелепо, одним словом. От ярких огней гирлянды болели глаза. В голове что-то гудело и щёлкало, как если бы бомба замедленного действия вела обратный отсчёт.       — И всё же я хотел бы разобраться, мистер Озборн.       Норман отвлёкся от пейзажа за окном и перевёл взгляд на доктора, что сидел в соседнем кресле. На коленях у последнего лежал альбомный лист. В отличие от другой макулатуры, коей у них скопилось предостаточно, он содержал мало информации. Это была не анкета с вопросами личного характера, не тест-шкала с четырьмя вариантами ответа и не кляксы Роршаха. Обычный кусок бумаги. Слегка помятый, с пятью словами, написанными от руки. Их Норман хорошо запомнил, ведь не нашлось другого такого задания, на которое он потратил бы больше времени и сил.       — Что-то не так?       — Нет-нет, — доктор довольно улыбнулся, хотя в свете оранжевой лампы выражение его лица можно было трактовать по-разному, — всё сделано правильно. Я попросил вас написать неудобные слова. Те, что на манер триггера пробуждают в вас негативные эмоции или ассоциируются с ними. Вы справились. Но перед тем, как составлять план лечения, мне необходимо разобраться в том, что здесь написано.       — Это настолько необходимо?       — Да. Но вижу, вы устали. Нам необязательно проводить беседу сейчас. Мы можем перенести её на следующий сеанс, или рассмотреть другой формат общения, если захотите.       Пересказывать свою биографию по телефону или, чего хуже, писать мемуары у Нормана не было никакого желания. Он нетерпеливо замотал головой.       — Ну уж нет! Давайте решим всё сегодня.       — Замечательно.       Доктор развернул лист тыльной стороной к себе, так, чтобы Норман видел то, что написал собственной рукой. Затем взял карандаш и обвёл первые два слова. Скрежет грифеля по бумаге вышел чересчур громким. С таким же звуком фантомные когти царапали внутреннюю поверхность черепа.       — Всего их пять. И вот эти мы обсудили в прошлый раз. Во-первых, отец. В детстве вы перманентно находились под давлением. Физическое и психологическое насилие, отсутствие любви, тепла и поддержки, а также проблемы с социализацией, пускай и незначительные. Всё перечисленное заставило вас в некотором роде изолироваться, привело к мысли, что помощи ждать неоткуда, и что надеяться следует только на себя. Научило подстраиваться, изворачиваться, показывать силу даже в том случае, когда она не требуется, лишь бы добиться того, что отнял у вас отец. Безопасности.       — Допустим, — сказал Норман, изображая отчуждённость. От подобных заявлений ему вдруг сделалось не по себе.       — Во-вторых, собака. Данный триггер вытекает из первого как следствие ужаса, который вам довелось пережить. Я уверен, что взаимодействие с питомцем имело положительный эффект. Всё дело в контрасте. На фоне психоэмоциональных нарушений Спайк восполнял ваши потребности в общении, заботе, защите и, разумеется, любви. Именно так работает зоотерапия. Многие мои коллеги ратуют за её повсеместное использование даже в отношении относительно здоровых пациентов, ведь животные способны снижать наш уровень стресса. Но вам она противопоказана. К сожалению, трагедия, которая произошла с вашим питомцем, оставила глубокий след, и я склонен рассматривать именно этот момент как отправную точку, — доктор многозначительно поднял карандаш вверх. Теперь он держал его, как волшебную палочку. — Вас лишили самого дорого существа. Даже больше: вынудили приложить к этому руку, а события такого рода не забываются. Психика сформировала ответ, с последствиями которого мы сейчас пытаемся разобраться.       Облака опускались всё ниже. Вскоре они полностью заполонили небо, сдавливая город в удушливых объятиях. Больше не было видно ярких городских огней и крохотного вертолета, что медленно плыл мимо крыш — лишь очертания зданий в плотной серой дымке, между которыми на миг мелькнула бордовая тень.       Утомлённый мозг работал со скрипом. Мысли путались, пропадали. И если бы не слова доктора, Норман непременно бы задремал. Усталость норовила прижать его к креслу и усыпить, однако липкий ком страха успел скользнуть глубже в горло. Дышать стало труднее. На лбу выступил холодный пот.       — Бред, — произнёс он натужно и подался вперёд. — Я уже говорил, моя проблема появилась полгода назад. Раньше такого не происходило.       Доктор покрутил карандаш пальцами, задумался, но для того только, чтобы попытаться выразить мнение иначе. Он не сомневался в своих словах ни на секунду.       — Вы ведь ученый, мистер Озборн?       — В общем-то да.       — Помнится, ещё признавались, что увлекались биологией в школе.       — И после тоже.       — Тогда вы должны знать о принципах течения заболевания. Есть острая форма, хроническая, а когда речь идёт об инфекции, принято выделять инкубационный период и продромальную стадию. Она обозначает…       — Я знаю, что это такое, — не выдержал Норман, — и мне очень не нравится, к чему вы клоните.       Собеседник смягчился. Опуская в целом доброжелательную манеру вести беседу, тот очень виртуозно переключался между лекторским и приятельским тоном.       — Почему же? Попробуйте посмотреть на ситуацию иначе. Ваш недуг начался с отца. Значит, в этой схеме он — инфекция. Издевательства с его стороны стали первой фазой заражения, а ваша ответная агрессия и некоторая склонность к девиации — второй и заключительной. Потому что в тот вечер, когда не стало Спайка, вы уже были больны.       — Невозможно.       Голос надломился. В нём Норман расслышал первые нотки отчаяния и неожиданно почувствовал тошноту. В груди поселилось омерзение: к самому себе и к образам, что рождались из воспоминаний. Он согнулся, обхватил голову руками. После попытался заткнуть уши пальцами, но понял, что это было бесполезно. Гул усиливался, постепенно принимая смысл и форму, а вердикт доктора болезненно резонировал с ударами сердца. Норман испугался, что прямо сейчас лишится чувств. Ему сказали то, о чём было боязно даже задумываться.       — Мистер Озборн? Как вы?       — Я не мог быть таким всегда.       — Это просто предположение, — поспешил исправиться доктор, — не нужно расстраиваться. Моя версия может оказаться неверной, ведь я знаю не так много. Дело в том, что у нас осталось три слова, и они ни о чём мне не говорят. По крайней мере, пока.       — И вы надеетесь услышать пояснения.       — Да, при условии, если вы готовы.       В то же мгновение сверху послышался грохот. Что-то приземлилось на брусчатую крышу и заскользило вниз по направлению к балкону, достаточно лёгкое для рухнувшего от порывов ветра шпиля и непомерно тяжёлое для случайного голубя. Доктор охнул от неожиданности. Норман не шелохнулся. Ему было не до того. Когда звук стих, он принялся тереть глаза ладонями. Они болели так сильно, что их хотелось выдавить.       — Готов. Хотя не уверен, могу ли рассказывать о таких вещах.       — Что вам мешает?       — Стыд. Я не горжусь тем, что сделал.       — Вы в праве делиться со мной всем, любыми соображениями, в том числе такими, которые общество порицает. И уверяю, я никогда не осуждаю своих пациентов. Все мы – люди, а они совершают промахи. Обычные человеческие промахи.       — Не в этом дело.       — Тогда в чём же?       — Люди так не поступают, — Норман горько усмехнулся и взглянул на собеседника сквозь пальцы. — Только монстры.       Мрак сгущался. Стало очень темно, как если бы грязные облака снаружи просочились сквозь приоткрытое окно. Оранжевый свет от ламп стремительно тускнел. Лицо напротив побледнело и вытянулось, стало похоже на маску, одну из множества. Быть может, соседнее кресло пустовало, и не сидел в нём никто вовсе. Нормана бы это успокоило. Какая-то его часть искренне желала, чтобы происходящее оказалось дурным сном.       — Вы считаете себя таковым?       Зашелестели листы, щёлкнула шариковая ручка. Всё так быстро и непринуждённо. У доктора вообще был такой вид, словно его работа заключалась в бесконечных попытках взять нормальное интервью. Не психотерапевт, а журналист-проныра, готовый вправить мозги просто по доброте душевной.       — Не совсем, — ответил Норман, мельком разглядывая листок бумаги на краю стола. — Скорее, ищу подтверждение тому, чтобы не быть им. Но я не знаю, на что надеюсь.       Третье слово напоминало ему о ритме, страсти и головной боли — он мучился с ней каждый раз, когда стереосистема работала слишком долго.       Эмили любила музыку. Кроме того, горела желанием разделить свою любовь с кем-нибудь ещё. Отказывать ей было неудобно, да и делать этого не хотелось, когда в тёмных глазах снова и снова вспыхивал огонь восхищения. Та кассета стала финальным аккордом. Как и прочие, она продавалась в яркой картонной коробке. У неё был глубокий синий цвет, точно сияние неоновой вывески, а на лицевой стороне держались за руки Пол и Майкл. Мелочь, казалось бы. Слишком дёшево для рождественского подарка. Но, заметив коробку среди прочей цветастой чепухи, Эмили едва не вопила от радости. Вся в отёках, уставшая от бесконечных осмотров, с язвочками в уголках губ и синяками под глазами, в которых, однако, застыл неподдельный восторг. О нём хотелось помнить даже спустя столько лет, и ради этого взгляда Норман стерпел бы многое. Жаль, не сложилось. Ему никогда не везло, даже если он пытался, и третье слово стало тому доказательством.       — У меня жена была. Эмили. Мы познакомились во время учёбы. Я тогда корпел над дипломным проектом. Мой руководитель, доктор Штромм, занимался кибернетикой. Он грезил идей усовершенствования человека, вечно разъезжал по конференциям и сваливал на меня грязную работу. Например, что-нибудь спаять, подправить или протестировать. У него скопилось много прототипов, начиная с протезов и заканчивая нейронными чипами, которые мы вживляли грызунам. Я же конструировал то, что сейчас принято называть дронами. Втайне, конечно. Вовлечь Штромма в робототехнику у меня получилось позже, когда мы стали друг другу коллегами.       — Я что-то такое слышал, — сказал доктор, указывая кончиком ручки куда-то в сторону. — Это ведь он на фотографии?       Норман кивнул. Ему не нравилось копить хлам, и в особо тяжёлое для него время почти весь архив полетел в мусор. Осталось всего несколько фоторамок, крохотных окон в прошлое, которые время от времени сердце желало приоткрыть.       — Мы сорвали овации на той конференции. Выиграли грант, стартовый капитал для Озкорп. И всё благодаря дрону, который стал моей дипломной работой. Помню, первая версия была на радиоуправлении. Чтобы демонстрация прошла успешно, я дождался студенческой выставки и запустил его прямо со стенда. Не учёл только радиус действия сигнала, поэтому дрон улетел в соседний павильон. К художникам. А те такого шуму подняли, будто им бомбу подсунули. Прибежала девушка и потребовала, чтобы я немедленно возместил ущерб. В общем, она на меня наорала. Это и была моя Эм.       — И вы удовлетворили просьбу?       — Отдал всю стипендию. Оказалось, дрон задел лопастями её холст, а там была такая мазня нарисована, даже вспоминать смешно. Я узнал адрес и отправил ей конверт с деньгами. Ещё вложил письмо, где посоветовал не расстраиваться из-за той уродской картины и заглянуть в зеркало, если вдруг она забыла, что такое настоящая красота.       Доктор усмехнулся, продолжая что-то записывать в блокнот. Во мгле его было почти не разглядеть. Лишь призрачные очертания лица да оранжевые блики в линзах очков.       — Смотрю, в прямолинейности вам не откажешь.       — И в грубости тоже, — согласился Норман, отнимая руки от лица. — Ума не приложу, как это могло сработать. Мы ещё долго не встречались, мешали обстоятельства. Вскоре после выставки в университет вернулся Штромм, прознал о случае с дроном и чуть было не отказался меня курировать. Пришлось выслуживаться. А потом мне позвонила мать, за два дня перед выпускными экзаменами. Она никогда не интересовалась моими делами. Не просила приезжать домой на каникулы, не спрашивала, как я себя чувствую, хватает ли денег на еду. Ну, знаете, всю чепуху, которую обычно спрашивают родители.       — Вы удивились её звонку?       — Да, но после него моя жизнь поменялась к лучшему. Она сказала, что отца больше нет. Помер наконец-то, — Норман не смог сдержать улыбку, вспоминая, как от души захохотал прямо в телефонную трубку. — Я так долго ждал этой новости.       — Что вы почувствовали, когда узнали?       — Радость, облегчение… торжество, в конце концов. Сразу вспомнил о вечерних танцах в клубе неподалёку и пригласил туда Эм. Она согласилась, потому что любила музыку.       — И только? — уточнил доктор. — Ради музыки, а не вас?       Его любопытство смущало. Не потому, что мало относилось к делу, а с точностью да наоборот: все вопросы задавались невзначай, но всегда попадали в цель. Это вызывало дискомфорт. Если пациент пожалуется на недомогание, медик проверит, насколько всё серьёзно. Вот и Норману надавили на больную мозоль. Даже раньше, чем следовало.       — Из-за меня ей пришлось переделывать картину с нуля. Такой себе повод для влюблённости.       — Но вы поженились.       — Спустя два года. Развивать бизнес было непросто, но к тому времени я мог позволить себе купить кольцо подороже и снять коттедж на пару недель. Эмили ценила роскошь. И я её понимаю. Один раз попробуешь и больше не захочешь возвращаться к съёмным квартирам, поношенным рубашкам и полуфабрикатам в холодильнике.       — Долго вы прожили вместе?       — Почти девять лет. Мы переехали в Нью-Йорк, и я приобрёл этот пентхаус фактически за бесценок. Из-за наводнений и штормов здание находилось в аварийном состоянии, так что на ремонт пришлось потратить приличную сумму. Эмили немного поворчала. Не могла без этого, вечно ходила недовольная. Зато потом души в нашем доме не чаяла. Ей прельщала богатая жизнь, и, справедливости ради, деньги она тратила со вкусом. Помогала с компанией, занималась интерьером и нанимала людей. Скажем, моего водителя, Чарльза, она отбирала из ещё семи кандидатов. Женские причуды, сами понимаете.       — И дворецкого? — спросил доктор, склонив голову набок. — Мне показалось, он прослужил здесь не меньше.       — Двадцать два года. Это я нанял Бернарда. Эмили он почему-то не понравился. Только и искала повода, чтобы до него докопаться.       — А что насчёт вас?       — Я был доволен. Бернард хорошо исполнял обязанности. Староват, конечно, хотя в таком деле возраст не главное. Везде успевал, всё помнил, давал советы. А ещё он сказал мне кое-что. Такую ерунду, если честно.       Сцепив руки в замок, Норман зажал их между колен. Его лихорадило. Не то от усталости, не то страха, такого же липкого, как застрявший в горле ком. Он начинал понимать, что имел в виду доктор, когда завёл этот разговор.       — Это случилось зимой. Мне позвонили из офиса и попросили немедленно приехать, подписать бумаги. И когда я уже собрался уходить, в холл вышел Бернард. Посоветовал одеться потеплее. Он переживал, что я замерзну в одном пальто, — Норман хотел было изобразить веселье, но передумал. — Никто не говорил мне таких слов. Ни разу.       — Жена тоже? — в голосе собеседника возникло удивление.       — Нет, но… Послушайте, у нас с Эмили устоялись нормальные доверительные отношения. Мы устраивали друг друга: на работе, дома, в постели. Да, без ссор не обходилось, но покажите мне хоть одну семейную пару, у которой их не случалось. Я стремился ей угодить. Заваливал деньгами и подарками, возил на мероприятия, находил покупателей для её картин. У меня было мало свободного времени, но поверьте, как только оно появлялось, я отдавался Эмили без остатка и ждал от неё того же.       Она с этим считалась. Ругалась, обижалась и молчала по несколько дней. Ей очень нравилось это делать — молчать. И ещё поглядывать так, будто я в чём-то провинился. Потом злость уходила. И вот Эмили лично варила мне кофе и наряжалась так, что от одного взгляда на неё отключался мозг. Она была красивой женщиной. Чертовски красивой и чертовски умной. Я любил её. Думал, что любил, поскольку такой привязанности не испытывал ни к одной живой душе. Хотелось верить, что она чувствовала то же самое. Иначе зачем мы вообще играли в семью, если были не нужны друг другу, — Норман замолчал и посмотрел в окно. Огни зданий снова выглянули из-за облаков. Стало чуть светлее, и Крайслер-билдинг, маяк посреди морской пучины, вновь освещал чернеющее небо. — Иной раз казалось, что меня совсем не ценили. Я часто натыкался на равнодушие и ещё чаще отвечал тем же. По-другому не получалось. Но однажды Эм намекнула, что пора бы задуматься о ребёнке. Это обнадёживало. Если так поразмыслить, станет ли женщина рожать от мужчины, которого не любит?       Доктор в раздумьях покачал головой. Он слушал внимательно. Иногда что-то отмечал в блокноте, в котором оставались последние чистые листы.       — Вероятно, нет. Разве что её решение не стало попыткой угодить уже вам.       — То есть?       — У меня складывается впечатление, что вы и ваша жена относились к браку слишком потребительски. Как деловые партнёры. Я не семейный психолог и не берусь судить о таких вещах, однако, когда союз двух людей сводится к получению выгоды, о чувствах не может идти речи. Потому что бизнес…       — …штука жестокая, — хрипло рассмеявшись, Норман вытер пот со лба. — Нет. Вам кажется. Не было такого.       — Тогда что означает третье слово? Кассета. Это как-то связано с вашей женой, не так ли?       Линзы очков в роговой оправе раскраснелись, как тлеющие угли. Из-за отсвета настольной лампы Норман не видел глаз собеседника и не предполагал даже, как на него смотрели в ту минуту. Он рассчитывал на понимание. Тихий шёпот утверждал обратное, советовал не расслабляться.       — Связано. Кассета — напоминание. Как аромат мятной жвачки, как мой портрет в гостиной. Вам могло показаться, что брак вышел неудачным, но это неправда. Мне было хорошо с Эм, и я пытался сделать её счастливой. Только ничего не вышло. Когда я купил эту проклятую кассету, — Норман тяжело вздохнул и понял, что ему совсем нечем дышать, — она улыбалась в последний раз.       По спине забегали мурашки. Стало ужасно холодно, и тем ни менее он переборол усталость, поднялся с кресла и добрёл до окна шаркающей походкой. Сил не было совсем. В животе извивалось что-то склизкое, в голове клокотало, да так громко, что Норман невольно заскрежетал зубами. Самобичевание доводило его до края. Оно сжигало внутренности, причиняя боль тому, кто жил у него под кожей.       Собеседник поинтересовался, всё ли нормально. Он отмахнулся, давая понять, что не нуждается в помощи. Открыл створки с колыхающимся на них мотком паутины на полную и вдохнул тяжёлые запахи улицы. До слуха долетел ненавязчивый шум автомобилей. Скрывшийся из виду вертолёт гудел очень далеко. Вероятно, летел вдоль набережной. Искал кого-то. Например, человека, что сейчас переводил дух где-то на уровне карниза. Норман слышал его частое дыхание.       В газетах писали о возвращении Человека-паука. Горожане видели его на Таймс сквер, у Эмпайр-стейт, в Ист-Сайде, буквально в паре кварталов отсюда, и не без заслуги журналистов, поднимали панику. Три раза Паук вмешивался в дела полиции, и во всех трёх случаях по нему открывали огонь. Один патрульный и вовсе уверял, что у него получилось подстрелить "ползучую тварь". Ситуация накалялась. И помимо торжествующего смеха, что рвался из утробы наружу при виде подобных новостей, Нормана мучил один вопрос: как скоро на месте Паука окажется он сам?       — Простите, — он прикрыл глаза, — не хочу об этом вспоминать.       Доктор отнёсся к нему с пониманием. Судя по звуку, он отложил блокнот и ручку в сторону.       — Тогда нам следует прерваться. Можем перенести беседу на завтрашний вечер, если это удобно.       — Удобно, но…       По телу прошла судорога. Норман зажмурился да так сильно, что воспалённые глаза едва не лопнули под дрожащими веками, а когда открыл их, встретился взглядом с отражением в оконном стекле. Оно исказилось в злобной гримасе и сразу пропало, как только зажглись фонари на балконном парапете.       — Неужели вы не хотите узнать, что случилось потом?       — Хочу, — отозвался доктор. — Только не уверен, что это будет правильным решением.       — Не уверены? Тогда слушайте. Эмили увезли в родильное отделение раньше срока. Сказали, что это преждевременное, что такое случается, и я не стал срываться с работы. Доверился врачам, как последний идиот, а когда вернулся домой и попробовал позвонить, мне никто не ответил. Знаете, почему? Потому что ближе к ночи Эм уже лежала в реанимации. Несмотря на то, что она соблюдала все предписания, ей стало плохо. Какой-то сосуд лопнул, началось кровотечение. Это всё, что удалось узнать тогда.       Я места себе не находил. Названивал в больницу день и ночь, стоял под окнами, потому что меня не пускали внутрь, и с ума сходил от мысли, что больше не услышу её голоса. Потом со мной связались. К тому времени к делу подключилась полиция — я просто не знал, к кому обращаться, так что дело пошло чуть быстрее. Через неделю узнал о рождении Гарри, и зарыдал прямо в приёмном отделении. До этого мне говорили, что его вытащили едва ли не мёртвым. Суки! Клянусь, если бы Бернард не стоял рядом, убил бы их на месте. Всех до единого.       В правой ладони начало саднить. Норман сжал кулак до такой степени, что уцелевшие ногти вспороли кожу.       — Гарри мне отдали ещё не скоро. Слабого и крошечного, но главное, что здорового. Это было не так, как я себе представлял: без цветов, без голубых шариков, перевязанных ленточкой, даже без дурацкой музыки. И вынесла его зашуганная медсестра. Отдала мне этот морщинистый комок в пелёнках, и убежала наверх. Эмили так и не вышла, — он издал сухой хрип, прижал левую руку к груди таким образом, как делал восемнадцать лет назад. По весу Гарри был лёгкой пушинкой, и всё равно Норман боялся его уронить. — Не поймите неправильно, я полюбил малыша с первого взгляда. Но он только и делал, что пищал. Постоянно, в любое время. А я и думать не мог ни о ком, кроме Эм.       — Что с ней стало? — подал голос доктор.       Он не двинулся с места. Сидел и слушал, только теперь совсем иначе, осторожно. Ручка осталась лежать на столе — не было слышно её противного скрежета.       — Выписали, — ответил Норман, — месяца через четыре. На суде врачи клялись, что сделали всё возможное. Но домой она вернулась на коляске. Ноги почти не двигались, и сидела Эм как-то криво. Помню, я тогда попытался обнять её, но она отстранилась. Лишь попросила Бернарда отвезти её в спальню. И рот у неё тоже был кривым, всякий раз, когда открывался. С того дня Эм молчала вдвое больше. Ела понемногу, переселилась в отдельную комнату и больше не притронулась к краскам. Я ещё долго пытался всё уладить. Даже вложил деньги в фармакологический отдел и едва не прогорел, только бестолку было от моих стараний. Эмили не хотела нас видеть. Ни меня, ни Гарри. Вот и вся история.       Когда он отвернулся от окна, доктор сидел на краешке кресла. Призрачный, почти невесомый, тот смотрел как будто сквозь Нормана, с нечитаемой эмоцией на лице. Отсвет настольной лампы исчез. Во взгляде угадывалось нечто, схожее с сочувствием.       — Мне очень жаль, что так вышло, мистер Озборн.       — Все так говорят.       — Дело дошло до развода, верно?       — И да, и нет. Я подписал бумагу, несмотря на то, что случилось тогда между нами, — в глазах защипало, и Норман часто заморгал. От содеянного хотелось откреститься. Потому-то он и начал пить. — Но это ничего не изменило. Я вдовец. И четвёртое слово тоже об этом. Платье. Её любимое, чёрное. То, что с портрета. После родов она так его и не надела.       Взгляд доктора, кроткий, но оценивающий, ненадолго метнулся к стене над камином. Затем вернулся обратно, к листу бумаги на журнальном столике.       — И в произошедшем, как я подозреваю, вы склонны винить себя?       Норман замялся. В голове мелькнула гадкая мысль, граничащая с воспоминанием о Гарри, одиноко плачущем в коридоре. Тот жуткий день навсегда отпечатался в памяти. Нашёл пристанище в перманентной и гнетущей тяжести за грудиной, опостылевшей настолько, что хотелось выть.       — Больше некого, — соврал он. — У меня ведь совсем не получается любить. По-настоящему, понимаете? Как это люди делают, — затем нервно рассмеялся, вспомнив небезызвестную фразу. — У меня только деньги есть, а в них, вроде как, нет того, что на самом деле нужно человеку. Многие так говорят. Хотя, с другой стороны, бред же полнейший. Ведь на них окружающие и смотрят, а чувства мало кого волнуют. По сути своей, любовь просто набор химических реакций, и только мы придаём ей значение.       Доктор кивнул, но как-то с неохотой.       — Это и есть ваша маска?       И снова смущение, жалящее, точно насекомое. Только на этот раз вместе с болью пришло осознание, что напористость собеседника, его изучающий взгляд и занудный лекторский тон могут вызывать и другие чувства. Не самые разумные. Далеко не добрые. С подозрительным прищуром Норман облокотился о спинку своего кресла. Смотреть на собеседника сверху вниз оказалось проще — терялась толика превосходства.       — Не понял.       — В нашу первую встречу вы признались, что носите маску. И это, кстати, пятое слово. Ваша маска — оправдание, верно? Его вы используете, чтобы защититься.       — Защититься от кого?       — От окружающих, — доктор поправил очки. — От тех, кто доставляет неудобство, кто ставит под сомнение вашу силу, кто разочаровывается и тем самым причиняет вам боль. Иронично, но таких людей может и не быть рядом. Они любят, ценят и нуждаются. Это вы в силу привычки видите в них подвох, и тем самым настраиваете против себя. Скорее всего, мы действительно имеем дело с диссоциативным расстройством. Ваше эго — следствие глубокой травмы, которое формировалось настолько долго, что уже способно вытеснять вас из собственного тела. Вы не помните о том, что сделали, поскольку в попытке защититься ищете себе оправдание. При этом вы склонны к неосознанному повторению действий других людей, как уродливое отражение в зеркале. Меня ударили, тогда и я ударю в ответ. Меня не любили, и я любить не буду. Отсюда чувство вины. Вы испытываете ненависть заранее, понимая при этом, что поступаете неправильно. Классический внутренний конфликт.       — Я не виноват в том, что произошло.       — Разумеется. Но тогда почему считаете себя монстром? Зачем калечите себя?       — Ничего я не…       Левая рука предательски дрогнула. Норман тут же спрятал её в карман брюк. Захотел было спросить, откуда доктору знать о таких вещах, но передумал. Бернард наябедничал. Наверное, ещё рассказал о всяких глупых привычках, как манера не допивать остатки кофе со дна чашки или не расчёсываться, если нет необходимости выходить из дома.       Собеседник, тем временем, становился всё напористее.       — Боль помогает вам справиться с агрессией?       — Нет.       — Успокаивает? Или вызывает приятные ощущения?       — Ни то, ни другое. Просто он её боится.       — Ваше эго?       — Да. Сперва мне помогало только послушание. Потом алкоголь. От него он становился ласковым, прекращал издеваться надо мной. Но когда я пил слишком долго, вырабатывался иммунитет. Так что вариант тоже ненадёжный, хотя сейчас я бы с удовольствием пропустил стаканчик.       Искоса Норман посмотрел в тот же угол, где светилась разноцветными огнями пушистая ель. Кроме неё там ничего не было. Никакого барного шкафа, никакого виски.       — Лучше не стоит, — мягко заметил собеседник, словно прочитав его мысли. — Алкоголь нельзя сочетать с лекарствами.       — А я их не принимаю.       — Это пока. Думаю, антидепрессанты вполне подойдут, особенно с вашей выраженной симптоматикой.       — Ещё чего! Как я работать-то с ними буду? Лежа в кровати овощем, денег не заработаешь.       — Зато сохраните себе жизнь, — парировал доктор и посмотрел на Нормана так, что у того едва не подкосились ноги от страха. — Вы ведь пытались покончить с собой, мистер Озборн. В особо тяжёлые моменты вашей жизни, когда не оставалось сил бороться. Я не спрашиваю, потому что всё знаю. Но мне интересно, сколько всего предпринималось попыток?       Тон его голоса поражал своим спокойствием. Тело же заметно напряглось. Руки взяли блокнот как-то резко, без прежней плавности, и авторучка едва не выскользнула из пальцев. Норман заметил это, и что-то больно кольнуло его в области живота. Он не мог взять в толк, почему позвоночник так резко сковало льдом, и откуда взялось мерзкое и давящее чувство тревоги.       — Нисколько, — произнёс он на выдохе, а сам подумал о балконном парапете, мокром от бесконечного дождя, натянутой верёвке и пистолете под матрацем.       Доктор покачал головой. Как школьный учитель, на вопрос которого ответили неправильно.       — А как же шрам на животе? Ведь ранили вы себя сами?       — Откуда такие выводы?       — Просто предположение…       — Нет! — рявкнул Норман. — Не было такого. А свои предположения можете засунуть себе в одно место!       Вдруг он осознал, что разговор зашёл совершенно не туда. Собеседник пришёл к такой же мысли. Это стало ясно по доброжелательной улыбке, что практически сразу расцвела на его губах. Оба поняли: сказано было уже достаточно. Беседовать дальше — риск, на который нельзя идти ни при каких обстоятельствах.       На сборы ушло несколько долгих и молчаливых минут. Доктор собирал вещи медленно. Норман его не торопил, хотя уже изнывал от желания закончить сеанс побыстрее. Словно в трансе он наблюдал, как в компактный портфель помещаются блокнот, связка ручек и папка-скоросшиватель со вложенными внутрь файликами; в каждом находилось хотя бы по одной анкете или тестовому заданию. На самом верху же оказался арбалет из четырех карандашей, перевязанных канцелярскими резинками — его Норман сделал в перерыве. Затем последовало вялое рукопожатие, после которого разговор всё же продолжился.       — Вы не обращались за медицинской помощью, — пояснил доктор, тактично избегая всяческой интонаций, — и в полицию насчёт нападения тоже. Прошу, не злитесь. Я всегда запрашиваю такую информацию ради своих пациентов. Видите ли, некоторые из них, так сказать, перебарщивали и получали помощь слишком поздно. А я очень чувствительный на такие вещи.       Зажав портфель подмышкой, он пересёк кабинет и остановился уже в дверях. Из-за яркого света в коридоре его фигура выглядела почти что чёрной.       — И всё-таки я бы настоял на госпитализации. Как вариант, уже в следующем году. Так нам будет проще понять, что с вами происходит, провести полное обследование, подобрать лекарства. Всё для вашего блага.       — До свидания, док, — сказал Норман, борясь с дрожью в голосе.       Не раз он убеждался, что обладает способностями, неподвластными ни одному живому существу. Почти ни одному. Человек, что притаился на карнизе, тоже удерживал фуникулёр одной рукой, выживал после падения с высоты, тоже залечивал раны на своей собачьей шкуре. Только сверхспособности — не гарантия, и вдруг так окажется, что ремни смирительной рубашки будут прочнее стальных тросов.       — До свидания, мистер Озборн.       Шаги доктора стихли. Стало пусто и тоскливо. Сплошное тёмное пятно, разбавляемое слабым сияние светильников да мельтешением огоньков гирлянды. Снаружи начинал накрапывать дождь, мелкие капли застучали по стеклу, окропили колыхающиеся на ветру шторы. Всё сопровождалось постукиванием. Очень тихим и осторожным, будто кто-то ненастойчиво просился зайти в дом.       Набросив на себя пиджак, Норман прошёл к балконной двери. Подумал немного, стоило ли вообще так поступать, и, не найдя весомых причин отказаться от затеи, вышел на холод. Изо рта повалили клубы пара, ледяная морось коснулась лица и шеи, заставила съежиться и обнять себя за плечи. Мрак не разгонялся фонарями. Он подступал всё ближе, окутывал и сдавливал, лишая любой, самой крохотной надежды. Гранитный парапет был мокрый. Облокотившись на него, Норман посмотрел вниз, где по освещённым длинным улицам сновали гудящие автомобили. Он не сразу заметил сгорбленную тень, что отделилась от одной из горгулий на крыше.       — Ты всё услышал из своей паучьей норы?       Незваный гость нерешительно замер. Затем оттолкнулся от черепицы и приземлился совсем рядом, зацепившись за фонарный столб. Паутинный узор на его красном костюме отливал серебром. В белых линзах отражались огни города. Они почти светились, как блики в линзах очков.       — Это случайно вышло, — голос казался виноватым. — Я не хотел.       Норман его проигнорировал. Смотрел на правую ногу, перевязанную бинтами под костюмом. Волокнистую ткань было видно сквозь разрез чуть выше колена. Значит, и правда подстрелили.       — Зачем пришёл?       — Принёс кое-что.       С этими словами Паук открепил от пояса кулёк из собственной паутины. Развернул его и извлёк оттуда пачку денег, перевязанных каким-то старым шнурком от обуви. Норман не стал их брать. Лишь смотрел на протянутую в его сторону руку и не понимал, какие чувства испытывал в тот момент. Вот, для чего те фотографии были отданы в печать. Ради заработка.       — Я не то что бы нуждаюсь в них, если это вдруг незаметно.       — И нам тоже они не нужны, — попытался оправдаться Паук. — Тётю Мэй выписали, и Рождество мы будем праздновать дома, а не в госпитале. Спасибо за то, что оплатили ей лечение, но, право, не стоило. Мы бы и сами справились. Вот, — он вытер мокрый кусок камня перчаткой и положил на него деньги. Тут ровно та сумма, что была в чеке. Но тётя просила передать, что, возможно, пара долларов случайно ушла на покупку ниток. Она собралась связать всем шарфы, и…       — Хватит!       Небрежным взмахом руки Норман вознамерился сбросить деньги с балкона, но снаряд паутины приклеил их камню намертво. На ощупь она оказалась липкой и воздушной, как и любая друга. Отличала её колоссальная прочность. Разорвать такую было почти невозможно. Да этого и не требовалось. Пусть себе лежат, пока дождь и ветер не сделают своё дело.       — А ты бываешь упрямым, а?       — Не без этого, — Паук пожал плечами. — Это был ваш доктор?       — Не твоё дело.       — Значит, точно он.       У него был очень простой, наивный, даже немного печальный голос. Почти как у Питера. Тот тоже всё время говорил так, будто завалил годовой экзамен. И судя по тому, что мысль его понеслась в неподходящее для их встречи русло, под маской прятался действительно кто-то другой, добрейший мальчуган, а не суровый борец с преступностью. Ему нравилась идея психотерапии. Он и сам изъявил желание на неё сходить, как только накопит побольше денег — пустота после смерти дяди всё не отпускала.       Голова болела ужасно, и холод пробирал до костей, но Норман не сходил с места и слушал гостя вполуха. Какая-то часть хотела прогнать его поскорее, другая желала, чтобы тот остался на подольше.       — Сними маску, — попросил он тихо.       Паук резко замолчал и прокрутился на фонарном столбе.       — Зачем?       — Не понимаю, кто со мной говорит. Пожалуйста, сними. Здесь есть камеры, но сейчас они не работают.       Какое-то время тот размышлял и крутил головой, словно пытаясь прислушаться к окружению. Затем сел на парапет, свесив ноги вниз, и осторожно стянул маску до бровей. За ней оказалось юношеское лицо с мягкими, разглаженными чертами, в которых, однако, застыло нечто такое, чему сходу не получалось дать названия. Под маской прятался Питер Паркер. Тот самый, чьи большие голубые глаза были совсем не похожи на острые белые линзы.       — Это я, — сказал он, скромно улыбаясь.       — Вижу.       Чтобы не смущать его, Норман опустил взгляд на замотанные в паутину деньги. Ткнул в них пальцем.       — Как ты это делаешь?       — Сложно объяснить. Сама выделяется, как слюна, например, — Питер почесал затылок. — Это жутковато, знаю. Но я хотя бы не перевариваю пищу вне желудка, как это делают… остальные.       Норман тоже не смог сдержать улыбки.       — Ты и без этого оправдываешь псевдоним. Однако, я всё ещё не понимаю, как? Ты проводил эксперименты?       — Меня укусил паук.       — Нет!       — Да.       С минуту они молча смотрели друг на друга. После расхохотались. Причем Питер смеялся так сильно, что умудрился пару раз громко хрюкнуть носом.       — Быть не может!       — Я правду говорю.       — То есть я годами вывожу формулу, чтобы в конечном итоге получить нестабильный образец с побочными эффектами, а где-то всё это время ползал паук-мутант, дарующий тебе силу одним укусом, и о нём я узнаю только сейчас? — утомившись, Норман грубо потёр себе переносицу. — Да я неудачник вдвойне.       Питер тоже перестал веселиться. Его добродушный взгляд сделался серьёзнее — всё, что удалось рассмотреть, прежде чем он натянул маску обратно.       — Получается, это правда? Озкорп создал сыворотку суперсолдата?       — Я этого не говорил.       — Мистер Джеймсон, мой босс, что-то узнал. Он ведёт независимое журналистское расследование. Хочет вывести Паука и Гоблина на чистую воду. Даже начал платить мне большие деньги за фотографии. А ещё хочет выступить завтра в прямом эфире. Посмотрите, если найдётся время.       — Да откуда он?..       От негодования у Нормана аж дыхание перехватило. Сыворотка была государственным заказом. Её производство хранилось в тайне, не каждый сотрудник знал о перспективных разработках компании. Далеко не каждый. А потом появляется журналюга, который, если и раздувает желтушную новость ради шумихи, то делает это как нельзя кстати. Бьёт в цель и не промахивается.       И только в голову закралась мысль, что следует побыстрее узнать адрес этого Джеймсона, как внизу раздался вой полицейских сирен. Питер машинально дёрнулся и перегнулся через парапет. Норман последовал его примеру и увидел вереницу автомобилей с мигалками. Те направлялись куда-то вглубь Манхеттена, быстро теряясь среди массивов каменных джунглей.       — Если бы любимый город и впрямь мог спать спокойно, — задумчиво произнёс Питер и бросил взгляд через плечо.       В линзах паучьей маски появилось отражение. Норман отвёл взгляд в сторону, молясь не увидеть в них собственный оскал.       — Не смотри на меня так. Это не я. В Нью-Йорке и без меня гнилья предостаточно. Иди, если нужно.       После этих слов он развернулся и побрёл к двери, продолжая обнимать себя руками. Хотелось побыстрее согреться под тёплым одеялом, выпить виски, уснуть и больше никогда не проснуться. Надоело. Всё надоело.       Однако его окликнули в последний раз, заставляя притормозить в дверях.       — Я не думаю, что вы монстр, мистер Озборн, — маска полностью скрывала лицо, но Норман готов был поклясться, что Питер улыбался. — Тот, кто вырастил Гарри, не может быть безнадёжно плохим.       Всего миг, и Человек-Паук исчез в сизой дымке. Пропал, как положено всему, что источало свет, и, подражая ему, снова потух Крайслер-билдинг. Воздух стал холоднее. Ночь обещала быть тёмной.