Вечный/Eternal.

Глаза слипались, но не из-за усталости и напряжения, а постепенно начавшейся головной боли. Текст слегка размывался, но Шарль раз за разом брал себя в руки. У него выдаются свободные вечера, и он всего себя отдает на изучение биографии мертвого гонщика. Он разложил на стеклянном столике все, что принесла подруга. Три потрепанные книги, пачку распечаток и тот самый постер, где Макс Ферстаппен смотрел прямо в объектив.  Тяжелый, холодный взгляд, сжатые челюсти, синий комбинезон с логотипами давно мертвых брендов. Он чаще всего был именно в нем и менялся номинально — значит он приверженец постоянства?          Противный химозный осадок на языке — это дешевая газировка, которой парень заливался с утра до вечера, потому что она якобы придавала энергии и сил, но с меньшими рисками для организма. Та еще муть, но раз эта фирма спонсирует Леклера на гонках — он для самого себя обязан пробовать продукт, который его продвигает. — Такой странный мир… Лу, представляешь? — Шарль на автомате заговорил с виртуальным помощником, словно она рядом. — Его готовили к трассе самого детства, даже родители катались. В свое удовольствие, а не ради выживания. Хотя для меня это, судя по всему, такой же кайф, как и для него. Парень читал части биографии — сухой, скудный текст, но с кучей старых фотографий. Макс на картинге в четыре года. Маленький, светловолосый, но уже с тем же упрямым взглядом, что на постере. Рядом — отец, высокий, строгий, с рукой на плече сына. Подпись: «Jos Verstappen учит сына не прощать ошибок». — Простота хуже воровства, — гонщик усмехнулся, подмечая пару вырезок на выцветшей бумаге. — Считает, что если он прав, то все можно. У нас то и сейчас за слишком явную агрессию можно вылететь или лишиться поддержки, а этот ничего не боялся.          «Тормоз, газ, максимум». Банально, но действенно. И правда, а зачем усложнять? Хотя Шарль и понятия не имел, какие правила были в том мире. Слишком уж далек он был и не ясны многие вещи. — Дебют в таком раннем возрасте для того времени… ты ничего не боялся, да? — словно в ответ на слова гонщика, бицепс заныл фантомной болью. — Ага, понял.          Что больше всего удивило Леклера — так это то, что Макс не был «красивым» пилотом. Он не улыбался камерам, не раздавал автографы с гордым видом и мягким взглядом. Он был машиной в теле человека. Агрессивной, упрямой, опасной. Если он боролся за место или считал позицию своей, он ее держал, даже несмотря на то, что это могло грозить контактом или аварией. — Четырехкратный чемпион… а сколько побед, хм… Лу, я с ним даже и близко не сравнюсь. Отвратительно. И его я впущу в свою голову? Он же меня засмеет! Хотя, я ведь тоже не плох. Может он войдет в мое положение или что-то такое…          Леклер уже решил, что точно сходит с ума, раз разговаривает с не находившемся здесь помощником или с самим собой. Но чем больше он изучал биографию Макса, тем больше восторгался, пугался и сомневался одновременно.          Взгляд вернулся к страницам — после серии побед и чемпионства сухой и мрачный некролог.

Макс Ферстаппен погиб во время гонки на трассе в Бельгии. Вылет с трассы на высокой скорости во время проливного дождя. Гонщик умер мгновенно, болид восстановлению не подлежит.

         Скорее всего была сильная шумиха в связи с этим происшествием. Но настолько сухой и простой текст, словно он и не был легендой, о которой читал. Может, вырезка из нелицеприятного издания?          Шарль протер постер рукавом, поднимая над головой, подставляя под свет мерцающего неона за окном. А внизу цитата, которую изначально парень просто не заметил.

«Я не думаю о последствиях. Я вижу поворот, я вижу соперника, я вижу возможность. И я еду»

— Либо сумасшедший, либо гений. В любом случае… без тебя мне не выжить, как бы мы оба не были рады этой перспективе.          Леклер опустился на диван, плакат лежал обложкой вверх. Они оба смотрели в потолок, только живой пилот размышлял о своем, все проводя параллели в своей голове.          Взгляд плыл, сознание размывалось, оттенки бликовали под слабым светом. Времени оставалось все меньше, Шарль чувствовал это подсознательно. Он и раньше ощущал, что умирает? Отказывался верить?          Гонщик повернул голову в сторону изображение почившего коллеги. — А что ты об этом думаешь, Макс? Считаешь меня полным идиотом?          Ответом была тишина. — Я тебя понял. Думаю, у тебя еще будет время высказать свои недовольства. Если мы оба, конечно, справимся. А если нет… чтож, встретимся уже на том свете. ***          Ламия из угла в угол ходила по своему новому кабинету, взглядом оценивая окружение. Выглядело приличнее, чем раньше, это радовало. Но главное — подобный прошлому неблагополучный район, в который не сунулся бы кто-то из команды Джорджа, чтобы найти ее. — Хаус, запись идет? Как слышно? — Голосовая настройка прошла успешно. Добрый вечер, Ламия Тернер.          Девушка отложила диктофон в сторону, склоняясь над столом с планшетом и электронными заметками. Полупрозрачная синяя голография заискрила на стене, отражаясь от блеска кафельных плит. — Итак, — Ламия села за кресло, поджимая губы и занимая руки перелистыванием информации. — Если кто-то из тех, кому я отправила эту запись, слышит меня, значит со мной явно случилось какое-то дерьмо. Но это так же станет моей защитой в том случае, если запись попадет не в те руки.          Девушка выдохнула, натягивая светлую медицинскую маску и осторожно поднося колбы к лицу. — У меня нет официальной медицинской лицензии, я обычный риппер, который собирается провернуть то, что задумала одна из ведущих в городе корпораций. Не знаю, как вы, но я считаю, что они и так контролируют достаточно, и, если есть возможность использовать их разработки в своих целях, я не стыжусь этим воспользоваться.          Одна из пробирок заискрила ярко-зеленым, словно соглашаясь со словами девушки. — Все началось с того дня, как я отошла от роли ассистентки в команде Мерседес. Мне никогда не нравились гонки сами по себе, но то, во что они превращают пилота — омерзительно. Долг врача лечить, а не ставить на ноги и пытаться выжать из человека максимум возможностей на потеху публике.          Диктофон поблескивал голубым свечением, который отражался от колб, приковывая взгляд. Запись все еще идет. — Джордж Рассел стремился показывать лучшие результаты не смотря на пагубное действие токсина. Но иначе эти машины невозможно пилотировать, так? Отравлять себя, чтобы добиться полной синхронизации с болидом… Но почему же на Шарля это работало иначе? Ответ простой — лучшие условия, здоровое натуральное питание и жизнь в одном из лучших районов с приемлемой экосистемой. Его мозг не получил пагубных последствий, а от того страдает в первую очередь, в отличии от других гонщиков, которые прибыли из более загрязненных мест. Что-то богачи не особо стремятся отправлять своих детей на гонки. Правда это интересно, да, Хаус? — Продолжаю запись. — Джордж объяснил мне… довольно амбициозный план его команды по созданию идеального пилота для большего успеха. Скорее всего они раньше остальных выявили бреши в мозговой активности, или же у них был доступ к состоянию чужих пилотов, я не удивлюсь. И спасибо Джорджу, сама бы я не догадалась до такого никогда в жизни.          Ламия остановилась, монотонно раскладывая препараты, шприцы и другие медицинские приспособления, от которых уже успела отвыкнуть. — Джордж сделал вывод, что для этого эксперимента выберут его напарника. Более молодого, выносливого пилота. А Рассел просто станет непригоден, учитывая тот факт, что я незаконно вкалывала ему допинг. И предложил провести процедуру замещения сознания нелегально, вдали от команды. Мне это показалось… совершенно диким и негуманным даже по нынешним меркам. Это ведь не вопрос жизни и смерти, а лишь желание дольше оставаться в этом монстре и приносить результаты. А Шарль… с ним все иначе.          Ламия тяжело выдохнула, смахивая со лба пот. — Я втайне заменила колбу с частицами мозговой ткани, которую выкрал Джордж. Внешне они не отличимые, но вопрос времени в том, когда вскроется, что там иная ДНК. Я лишь постаралась сделать так, чтобы в случае слияния второй пилот отделался меньшими рисками. И да, я ничем не лучше этой корпорации, ведь собираюсь провернуть тоже самое. Но уже с иной мотивацией. Хаус, какой процент успеха? — Обрабатываю данные. Обработка завершена. Успех процедуры слияния: тридцать два процента при идеальных условиях замещения. — Н-да, не густо. Но иначе Шарль просто сгорит меньше, чем за год, раз его симптомы усиливаются. Хаус, отправь ему зашифрованные координаты и дату, когда я буду готова начать. — Сообщение абоненту «Собачья морда» отправлено. — Спасибо, Хаус. И теперь, к главному. В случае провала все предельно ясно, а вот в случае успеха… я понятие не имею, как разум Шарля и разум Макса смогут ужиться вместе какое-то время. Я даже не знаю, сколько его потребуется там держать, чтобы одно сознание залатало брешь в другом. Я боюсь, что Макс захочет поглотить Шарля, и в этом случае мне придется принимать серьезные меры. А если до этого не дойдет… чтож, команда Мерседес восстанавливала ДНК мозга Ферстаппена, но и должна была воссоздать его тело. Скорее всего они не рисковали бы сразу отправить разум гонщика в созданное тело, иначе оно бы просто не адаптировалось.          Диктофон замигал палитрой разных бликов — Шарль ответил на сообщение. — Отлично. В любом случае, у него нет другого выбора. А я не хочу отдавать эту разработку в руки компании, которая пустит это на дурное дело. И если эта запись дойдет туда, куда нужно… прошу, примите меры. Хотя бы в отношении этого сраного вида спорта. — Запись завершена. Требуется шифровка? — Да, Хаус, спрячь в мой личный канал. И закрой его кодовым словом. — Выполнено.          Ламия скрестила руки, разглядывая голографию тела Шарля и схему нейронных связей его мозга. Это сложная, можно сказать, невозможная операция. Но вопрос жизни Шарля, свой собственный прорыв, и желание использовать чьи-то разработки в личных целях стояли выше собственной совести. — В лучшем случае я подарю им обоим жизнь, — поджала губы девушка, снимая перчатки. — А в худшем, ничего не изменится.          И, ответив Леклеру, девушка взмахнула темными волосами, раскладывая медицинское кресло. ***          Сообщение от Ламии ударило новой реальностью. Вот она — точка невозврата, к которой Шарль даже не успел подготовиться. Сколько времени прошло с того момента, как он узнал о своем состоянии? Неделя? Полторы? В эти выходные гонка, та самая, к которой он должен был прийти в себя. А теперь Шарль стоял, вглядываясь в свое слабое отражение в стекле, и понимал, что скорее всего, сегодня, умрет.          Оказывается, он столько в жизни не успел сделать. Не завел новую семью, не дал потомства, не добился высоких результатов в том деле, на которую положил жизнь. И, как бы это не было досадно, ему нечего терять. Команда найдет нового пилота, Крис будет его менеджерить, Амели холодным голосом отказывать в доступе… и такую жизнь Шарль теряет?          Но он подготовился. Настрочил отложенное сообщение перед гонками своему менеджеру. Решил обыграть версию с самоубийством, это было бы логично. Не выдержал давления, не пришел в себя. Леклер сглотнул, ужасаясь написанному и накинул куртку, боясь, что в последний раз покидает свою квартиру. — Ну что, Марти, — гонщик мягко похлопал мотоцикл по рулю. — Готов?          Тот хрипло зарычал, словно умирая. — А я вот, жить хочу, — Шарль накинул шлем, поджимая губы. — Давай вместе постараемся дожить до завтрашнего дня, друг.          Приевшийся неон стал в миг любимым и родным, если ты понимаешь, что можешь смотреть на него в последний раз. Город сиял так, словно провожал пилота в последний путь. Даже легкое размытие не испугало, а заставило напрячься. Не хватало еще помереть по пути на операцию.          В этот раз дорога была непривычная, более долгая. Район, куда привел его код, был еще глубже в кишках города — узкие переулки, хлипкая дорога, отчего Марти проваливался в асфальт. Стены домов покрывала черная и склизкая плесень и граффити на языке, который, кажется, даже не существовал в мире никогда. Даже бегающие под ногами тараканы казались крупнее и наглее.          Ламия встретила его, открыв тяжелую и ржавую дверь без таблички или какого-либо опознавательного знака. Шарль сглотнул — привычный медицинский халат, надетый для вида, сменился на плотный белый комбинезон с чужими вышитыми инициалами. Сегодня действительно все предельно серьезно. — Быстрее, — та толкнула пилота внутрь. — Я тут еще не обосновалась, кто знает, что за личности сидят в углах.          Резкий запах хлорки ударил в нос, вперемешку со странным антисептиком, видимо Ламия пыталась перебить запах чьего-то разложения где-то по соседству. Кабинет выглядел более приемлемо, чем тот, с которым Шарль был уже знаком, но на операционную походил с натяжкой. Разве что ее собирали из мусора и хлама, который сдают на переработку. — Жужжит, как умирающая муха, — с натянутой улыбкой заметил Шарль, кивая на одну единственную лампу под потолком. — Обнадеживает. — Ты еще на это посмотри, только не испугайся.          И парень скривился — операционное кресло, настоящее, с фиксатором для рук и ног и целом лесом проводов за спинкой, уходящие в моноблок над головой. Рядом — столик с колбами, шприцами, и двумя прозрачными контейнерами, в одном из которой, в густой желтой жиже плавало что-то, по размеру напоминающее человеческий ноготь. — Это… он? — прищурившись, Леклер дрогнул. — Да, — не глядя на парня ответила Ламия, закрывая дверь на три замка и активировав глушилку и сигнализацию. — Оно самое. Твой новый друг. — И он… точно поможет? Если получится. — Если получится, то да. Не знаю, что лучше, чтобы ты, как и остальные гонщики гнил изнутри из-за хрона, или же теряли рассудок. Ты слишком чистый, Шарль, вот токсин и напал на твои нейроны. А у этого они были целехонькие, крепкие. Уж постарайся с ним договориться.          Под ладонями гонщика все похолодело, пот ощущался липким и противным. Осознание собственной идеальности в купе с брешью в мозге… — И что будет, если мы справимся? — Шарль скинул куртку и стянул влажную из-за нервов футболку, неловко садясь на кресло. — Получишь заплатку в связях, они восстановятся. Сможешь ездить так, чтобы мозг и тело не превратилось в кашу или гниль. Но Макс… будет внутри. Не знаю, насколько сильно. Может, просто эхо. Может, голос. Может, будет пробовать вытеснить тебя. Я подготовила блокаторы на всякий случай, но возможно все. — У меня нет выбора, Лам, — пилот сглотнул вязкую слюну. — Я все сильнее чувствую, как все плывет. Даже когда просто еду на Марти.          Ламия кивнула — иного ответа она и не ожидала. — Ложись. Коннекторы войдут глубже, чем в болиде. Будет… очень больно. И если что-то пойдет не так, то я сразу отключу. Обещаю. — Я, — Шарль поджал губы, глаза увлажнились. — Я ведь умру сразу в случае неудачи?          Девушка замолкла, натягивая маску на лицо. — Да. Думаю, ты и так это понимал. — Тогда давай быстрее, — парень откинул макушку на кожаный подголовник. — Пока я не передумал. Холодный металл фиксаторов щелкнул вокруг запястий и щиколоток. Ламия подошла с двумя толстыми кабелями — на концах блестели длинные серебристые иглы, уже знакомые. Шарль даже на секунду ощутил предвкушение перед гонкой. — Готов?          Пилот кивнул, закрывая глаза. — Увидимся на той стороне. — Я тебя из-под земли достану, козел. Мы справимся. Игла вошла в основание черепа — острая, ледяная, как будто кто-то вонзил в мозг кусок льда. Шарль выгнулся, но фиксаторы держали крепко. Ламия подорвала в себе желание закончить все здесь и сейчас. Ввела вторую иглу — уже в основание позвоночника. Боль была такой, что на секунду мир стал белым. Леклер уже потерял осознание — девушка поняла это по сменяющим друг-друга схемам отдела мозга. Тело гонщика расслабилось, и теперь предстояло самое сложное — вторжение чужого разума. Руки все еще дрожали, но Ламия держалась уверенно, не сводя глаз то с монитора, то с еле дышащего пациента. Экран заискрил переливами желтых оттенков, которые, к невероятному счастью девушки, постепенно менялись на зеленый.          Счет уже не шел на секунды. Пробуждение Шарля оставалось лишь вопросом времени. Главное, чтобы он открыл глаза, оставаясь самим собой. — Шарль? — Ммм, — пилот двигал шеей, скривив лицо от ноющей боли. — Я…          Ламия быстро отключила систему дополнительного жизнеобеспечения и отстегнула парня от кресла. Леклер не сразу раскрыл глаза, борясь с несколькими приступами острой боли сразу, но после того, как девушка ввела пару обезболивающих, смог разлепить глаза, щурясь от холодного хирургического света. — Ну? — лицо подруги возникло перед ним, загораживая все остальное. — Это ты? Понимаешь, где ты находишься? — Еще бы не понимал… — Так, все отлично, — девушка отвлеклась на экран, сворачивая схемы. — Стабилизирован. Шарль… Шарль! Все прошло успешно. — Тошнит, — парень схватился за живот, поджимая губы. — Меня сейчас вырвет. — О, это нормально. Последствия нескольких препаратов сразу. Боже, Шарль… я поверить не могу!          Леклер еле кивал, пока, не испытывая особой радости и еще плохо осознавая то, что произошло. Его пару раз вырвало в раковину, но Ламию это совсем не смутило, она продолжала сверять данные, попутно протягивая другу очередной стакан воды. — Слышишь его? — Пока слышу только тебя, — потирая переносицу, парень пытался размяться. — Вроде ничего не изменилось. — Отдохнешь сегодня у меня, здесь квартира этажом выше. Не думаю, что ехать домой сейчас хорошая идея. Только у меня еще вещи не разобраны, так что потерпишь. — Ты просто не рассчитывала, что я выживу, да? — Шарль, — Ламия встала напротив, крепко обнимая парня. — Ты не представляешь… мы либо сделали прорыв, либо совершили что-то сумасшедшее. В любом случае главное, что мы спасли твою жизнь.          Пилот кивнул, еще переваривая произошедшее. Пока чужого присутствия он не ощущал, лишь липкую кожу, тянущую боль и безумное желание отключиться от реальности на несколько часов. — Добро пожаловать, Шарль, — Ламия приоткрыла дверь в свою квартиру. — И Макс, если ты меня слышишь. — Не знаю, как он, а я чертовски сильно хочу спать. — Отдыхай. И… спасибо, что доверился мне. — И тебе спасибо, что решила вытащить меня из дерьма.