Несвоевременная: Призраки прошлого (Часть 1)

“Мир опасен, док. Надо уметь постоять за себя. Даже таким, как мы, мирным труженикам,” — Баки, ухмыльнулся, но в его глазах светилась не насмешка, а искренняя, неподдельная забота. Они были на пустыре за лагерем. Стив стоял рядом, молчаливый и напряженный. Они оба настаивали на этих уроках самообороны. Александра сопротивлялась. Все ее существо, все тело, ставшее источником боли и предательства, кричало против этого. Но они были настойчивы. “Баки прав, — тихо, но твердо сказал Стив. — Мы не всегда будем рядом”. Урок начался. Она была скована, ее движения — угловатые, нерешительные. Она боялась собственного тела, боялась этой близости, боялась прикосновений. Баки, опираясь на Стива, показал ей простой, но эффективный бросок через бедро. Неожиданно для себя самой, она среагировала не заученным движением, а инстинктивным, почти уличным блоком и подсечкой. Баки отшатнулся, едва удержав равновесие, и замер, удивленно подняв бровь. “Ого, сестренка! — он присвистнул. — Откуда это? Чувствуется, что тебя учили. И учили неплохо”. Александра застыла. Она медленно разжала пальцы, которые рефлекторно вцепились в его рукав, и почувствовала знакомое, нудное потягивание в мышцах предплечья — отголосок недавней травмы, напомнившей о себе резким движением. На ее лице появилось редкое выражение — легкой растерянности, будто она сама себя не поняла. “Мой... брат, — выдохнула она, отводя взгляд в сторону. — Он считал, что девушка должна уметь дать сдачи. Научил... кое-чему. На всякий случай”. Это было первое добровольное упоминание о прошлом после плена. О семье. Крошечный мостик, перекинутый из «тогда» в «сейчас». Стив и Баки переглянулись и молча кивнули. Они не стали расспрашивать. Этого намека, этой щели в ее броне было достаточно. Этим же вечером, ища Баки , она обнаружила Стива одного в штабной палатке. Он сидел над картой, но его взгляд был рассеянным, а пальцы нервно барабанили по столу. Рядом лежали пустые банки из-под консервов и смятые обрывки бумаг — явные следы долгой и бесплодной работы. “Проблема?” — тихо спросила она, останавливаясь у входа. Он вздрогнул и поднял на нее взгляд. На его лице была не стратегическая неуверенность, а обычная человеческая усталость и раздражение. “Снабжение, — буркнул он, с силой проводя рукой по лицу. — Медикаменты для новой партизанской группы. Нужно проложить маршрут через горы, рассчитать вес, учесть условия... Людей не хватает, но я солдат, а не интендант. Не хотелось бы, чтобы из-за моей ошибки пострадали люди. Голова уже не работает..." Александра молча подошла к столу. Ее взгляд, еще минуту назад отсутствующий, скользнул по бумагам. Она взяла один из листков с расчетами. Пальцы ее правой руки, слабые и все еще не вполне послушные, чуть дрогнули, и она инстинктивно прижала лист к столу левой ладонью, чтобы он не выскользнул. “Здесь проблема, — сказала она мягко, но уверенно. — На этом участке показан перепад высот. Давление падает, грузоподъемность мулов может снижаться. И... — она перевела взгляд на список медикаментов, — Вот этот препарат можно сократить вдвое, а вот этот лучше взять в тройном объеме”. Она говорила спокойно, ее голос был ровным и деловым. Она не решала его тактическую задачу. Она решала свою — медицинскую. Ту, в которой была экспертом. Стив смотрел то на исправленные цифры, то на нее. В его глазах читалось не просто облегчение, а глубокое, неподдельное уважение. Ее ценность, ее сила заключались не в мускулах, а в этом — в остром, системном уме, способном видеть детали и находить эффективные решения. “Я... я даже не подумал об этом, — тихо признался он. — Спасибо, Алекс," – смущенно дополнил он, в его благодарности был невысказанный вопрос. Она лишь кивнула, позволяя ему себя так называть. Впервые за долгое время легкий румянец тронул ее щеки — не от смущения, а от стремительного, почти забытого чувства: она была нужна. Было приятно быть полезной. Быть собой. Через несколько дней они оказались рядом во время короткого затишья. Разговор сам собой зашел о прошлом, о потерях. “Я думал, что заплатил сполна, приняв сыворотку, — тихо сказал Стив, глядя куда-то вдаль. — Думал, это и есть цена. Но я не представлял, какую цену заплатите вы. Все вы. Твое плечо... твой покой... Его жизнь”. Он говорил об Эрскине. И о Баки. И о ней. Это была общая для них боль, общая вина. Александра молчала, а потом так же тихо ответила: “Он верил в тебя. И он был прав. Иногда цена — это просто... цена. Никто не виноват. Виноваты только те, кто ее назначил”. Этот тихий обмен болью сблизил их. Они стояли плечом к плечу, неся один и тот же груз. Тишину, повисшую между ними, нарушило шуршание брезента. Из-за тени шатра появился Баки. Он остановился в нескольких шагах, внимательно посмотрев то на Стива, то на Александру. По тому, как он сжал губы, было ясно — он слышал если не все, то достаточно. “Прерву ваш траурный митинг, — его голос прозвучал нарочито грубовато, пытаясь разрядить обстановку. — Роджерс, Филлипс зовет. Срочно. Карты, маршруты, всякая скукота”. Стив вздохнул, кивнул Александре и направился к выходу, на ходу поправляя ремень униформы. Баки пропустил его, а сам сделал шаг к Александре. “Эй, док. Выглядишь хуже, чем я после утренней штыковой,” — заявил он, оценивающим взглядом окидывая ее бледное лицо. “Спасибо за комплимент, сержант,” — она попыталась парировать, но голос звучал устало. “Не за что.” — Он расстегнул кобуру на поясе. В его руке оказался не армейский кольт, а аккуратный, с матовым синеватым отливом, пистолет помельче. “Вот, держи. Мой старый, личный. «Вальтер». Удобно лежит в руке, не оттягивает карман”. Он протянул его ей рукояткой вперед. Александра смотрела то на оружие, то на него, с молчаливым вопросом. “Что это?” — наконец выдавила она. “Страховой полис, — парировал Баки. Его тон потерял долю шутливости. — Ты же полезешь в драку со скальпелем, если что. А это — надежнее. Чтобы у тебя всегда был выбор. Чтобы ты могла вернуться и спасти еще кого-то потом”. Он взял ее руку и уверенно, но без силы, вложил холодную рукоять пистолета ей в ладонь. “Я не нуждаюсь в твоей опеке, Бьюкенен,” — попыталась возразить она, но пальцы сами сомкнулись вокруг шершавой рукоятки. Оружие лежало в ее руке удивительно естественно. “А мне плевать, — он ухмыльнулся. — Это не для тебя. Это для моего спокойного сна. Обещай, что будешь жить. Хотя бы ради того, чтобы потом я мог над твоей кривой стрельбой посмеяться”. В его глазах не было насмешки. Только суровая, братская забота и та самая понимающая усталость, что была и у нее, и у Стива. Александра посмотрела на пистолет, потом на него. Уголки ее губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. “Спасибо. Обещаю”. “Вот и славно. А теперь, док, не хочешь ли потренироваться? А то я не уверен, что ты помнишь, с какой стороны у него ствол”. Их взгляды встретились, и в воздухе снова повисло понимание, на этот раз — с легкой долей сарказма и обретенной уверенности. Через некоторое время пришло время первой миссии. Не самой опасной — разведка небольшого завода ГИДРЫ. Стив снова попытался протестовать. “Ты еще не готова. Останься здесь, на связи”. Александра была уже в форме, проверяла магазин пистолета — тот самый, что ей подарил Баки. Затвор она отводила левой рукой, стараясь не нагружать правое плечо. Движение вышло чуть неуклюжим, но точным. “Я всегда буду «еще не готова» для тебя, Стив,” — сказала она мягко, но твердо. “Но я иду. Я ваш врач и знаток их методов. И я не подведу”. Он смотрел на нее, и в его глазах шла внутренняя борьба. Капитан Америка против Стива Роджерса. В конце концов, он просто кивнул. “Тогда соблюдайте приказы и держитесь рядом со мной или с Барнсом. Это приказ”. Она улыбнулась. “Есть, капитан”. Она сделала свой первый шаг как полноправный член их отряда. Стив шел справа от нее. Баки — слева. И она знала, что, несмотря ни на что, она не одна. Недели тренировок и совместных миссий сплачивали их в крепкое, отлаженное ядро. Но внутри этой тройки зарождалась новая, невидимая динамика. У Александры и Баки был общий язык, понятный без слов — общий ад в застенках ГИДРЫ. Их общение состояло из взглядов, коротких шуток с горьковатым привкусом и молчаливого понимания. Его черный юмор был ее спасением от кошмаров, а ее стойкость — его тихой опорой. Стив наблюдал за этим. Сначала он испытывал лишь облегчение. Радость за то, что у Баки появился такой якорь, а у Александры — верный защитник. Он видел, как шрамы на их душах понемногу затягиваются. Но однажды вечером, глядя на то, как Александра тихо смеется на очередную дурацкую шутку Баки. Как ее глаза светятся незнакомым Стиву спокойным теплом. Его пронзила простая и страшная мысль: «Она намного ближе к нему. Ко мне она не прикасается. Со мной она так не смеется». И в тот же миг, словно вспышка, пришло второе осознание, накрывшее первое и сделавшее его еще горше. «Он любил ее. Не как товарища или друга. Он любил ее тихо, сильно и безнадежно. Любил ее силу и ее уязвимость, ее ум и ее боль. Любил все то, что она, сама того не ведая, отдала Баки — тому, кто был с ней ТАМ». Он не чувствовал ярости. Лишь тихую, всепоглощающую грусть. Он смотрел на них — на двух самых дорогих ему людей, нашедших друг в друге спасение, — и его сердце сжималось от любви и от боли одновременно. Он любил их обоих. И именно поэтому он понимал. Его место было не между ними. Его место было рядом. После одной из миссий, когда команда отдыхала у походного костра, Баки разливал самогон по железным кружкам и травил байки. Шутки становились громче, смех — свободнее. Стив наблюдал за Александрой. Она сидела рядом с Барнсом, и в ее позе читалась расслабленность, которую Стив видел так редко. Она не вжималась в себя, не сканировала взглядом периметр. Она просто слушала, изредка отвечая на его шутки тихой улыбкой или короткой репликой, левой рукой она непроизвольно растирала запястье правой, будто разминая ноющие мышцы, и в один момент даже слегка прислонилась к его плечу. Это было маленькое, почти незаметное движение, но от него у Стива сжалось сердце. Баки подмигнул ей и толкнул Стива локтем в бок. “Эй, а чего это ты такой тихий? — он громко спросил, кивая в сторону Александры. — Девушке улыбнись. А то я уже забыл, как твои зубы выглядят”. Стив смущенно отхлебнул из кружки, стараясь не смотреть ни на Баки, ни на Александру. “Заткнись, Бьюкенен,” — пробормотал он, но уши его покраснели. Он был рад за них. Искренне. Но от этой радости на душе становилось тяжело и горько. Позже, когда остальные разошлись, они остались у догорающего костра вдвоем. Баки, прихрамывая, подошел к Стиву. “Ну что, Роджерс? Готов признаться, или так и будешь строить из себя унылую статую?” Стив тяжело вздохнул, глядя на огонь. Он не мог сказать правды. Не мог сказать, что видел их сегодняшнюю легкость и понял все с предельной ясностью. “Она... хрупкая, Бак. После всего. Если я... если я сделаю что-то не так, скажу не то... я могу сломать ее. Окончательно. Она сильная, я знаю, но... я видел ее там, после…” — он не договорил, сжав кулаки. “Сложно будет — не спорю, — Баки хлопнул его по плечу. — Но если готов ко всем проблемам — давай. Действуй. А то ее кто-нибудь уведет. Ведь она красивая, умная девушка, которая понравится каждому. Вот даже мне, — он широко ухмыльнулся. — Шучу, братец. Не тяни”. Стив лишь молча кивнул, вновь глядя на огонь. Баки видел лишь его нерешительность. Он не видел, что Стив уже принял решение. Молчаливое и грустное. Решение просто быть рядом. Охранять их общее счастье, каким бы горьким не было его собственное одиночество. После одного из заданий, которое прошло не так гладко, Стив был сам не свой. Поздно вечером Александра обнаружила его в пустой штабной палатке. Он сидел за столом, склонившись над листом бумаги, и что-то быстро, почти исступленно рисовал карандашом. Он даже не услышал, как она вошла. Она подошла ближе и замерла. На бумаге он выводил контуры... одинокой цирковой обезьянки в слишком большом, помятом колпаке. Она сидела на ящике посреди пустой арены, и ее большие, грустные глаза смотрели прямо на зрителя. Рисунок был живым, но в каждой линии сквозила тоска и одиночество. Стив заметил ее, вздрогнул и попытался прикрыть рисунок рукой, смущенный и пойманный на чем-то глубоко личном. “Я... это так…” — он пробормотал, отводя взгляд. “Красиво, — тихо сказала Александра, не двигаясь с места. — Но грустно. Почему она одна?” Он тяжело вздохнул, переставая прятать рисунок. Его плечи поникли. “Так и было. В начале. Когда я только... стал этим. — он мотнул головой, словно отгоняя воспоминание о турне по стране. — Меня возили по сцене, как эту обезьянку. Заставляли танцевать и улыбаться, пока настоящие парни гибли в окопах. Я был картинкой. И я ненавидел это. А теперь... — его голос сорвался, — теперь я боюсь, что так и остался ей. Красивой картинкой на пропагандистском плакате. Сыворотка должна была создать солдата. А получилось... это. Люди гибнут, а я... я просто рисую. Эрскин... Баки…” — он не посмотрел на нее, но было ясно, что он имеет в виду и ее тоже, ее раны, ее боль. “Я должен был их защитить. Я несу за это ответственность. А что я могу? Рисовать. Я не достоин того, что он мне дал”. Александра слушала, не перебивая. Потом она сделала короткий шаг вперед и мягко положила свою руку поверх его, все еще сжимающей карандаш. Это была ее правая рука — слабая, но не дрогнувшая ни на миг. “Стив, — ее голос прозвучал твердо, но без жалости. — Эрскин видел в тебе не солдата. Он видел человека. Того самого человека, который сбежал на фронт, чтобы стать настоящим. Того, кто готов был накрыть собой гранату, чтобы спасти других. Ты думаешь, сыворотка дала тебе силу? Нет. Она просто дала тебе возможность быть собой. А это... — она слегка сжала его пальцы, — ...и есть самое сильное оружие, которое у нас есть. И оно у тебя есть. Достойны мы или нет — решаем не мы. А те, кому мы пытаемся помочь. Они в тебя верят. И я — тоже”. Он поднял на нее глаза, и в них было столько боли и надежды, что ее собственное сердце сжалось. Она не убрала руку. И тогда он медленно, боясь спугнуть, перевернул свою ладонь и накрыл ее руку своей. Его пальцы, испачканные графитом, были теплыми и сильными. Они просто стояли так, в тишине палатки. Ее прикосновение говорило: «Я здесь. Я вижу тебя. И ты не один». В его глазах читалось столько благодарности и чего-то теплого, пока непонятного ей, что у нее перехватило дыхание. Они стояли на острие надежды, на пороге чего-то нового и пугающе прекрасного. И в этой тишине, в этом жесте, было обещание будущего.