Несвоевременная: Призраки прошлого (Часть 1)

Воздух на летном поле был холодным и колючим, пахнущим авиационным топливом и предгрозовой напряженностью. Александра, стоя у открытого ящика с медикаментами, с почти болезненной тщательностью перебирала бинты, проверяла упаковки с антисептиком. Рутинная работа помогала не думать. Не думать о потерях, не думать о цепких руках Золы. Внезапно тень упала на ящик. Она подняла взгляд. Перед ней стоял Баки. Но это был не тот Баки, что отпускал колкости на плацу или смешил солдат у костра. Его лицо было серьезным, глаза — темными и напряженными. “Алекс, — начал он, и его голос звучал непривычно глухо, без привычной насмешливой нотки. — Давай договоримся. Насчет миссии”. Она снова опустила глаза к бинтам, делая вид, что ее это не особо волнует. “Если опять про «сиди сзади и не высовывайся», то Стив уже прочитал мне лекцию”. “Нет,” — он сделал шаг вперед и мягко, но крепко схватил ее за локоть, заставив отвлечься от упаковок. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно. “Это не про то. Я видел эти составы изнутри. Это стальные гробы на колесах. И если Зола там... это не просто миссия. Это ловушка. И если кого-то ранят…” — он замолкает, с трудом подбирая слова, и его взгляд выдает настоящий, неподдельный страх. “Ты не сможешь остаться в стороне. Ты полезешь в самое пекло, потому что иначе не можешь. И я… — он снова запинается, и его рука на ее локте слегка дрожит. — Просто будь осторожной. Обещай мне это”. В этот самый момент из-за угла ангара вышел Стив. Он замер на месте, увидев их. Баки, склонившийся над ней, с болью в глазах, сжимающий ее руку. И она, не отталкивающая его, а смотрящая на него с пониманием и какой-то своей, неизбывной грустью. Этой картины и сломленного голоса лучшего друга было достаточно. В ушах зазвенело. Он прочел в этой сцене то, чего в ней не было — глубокую, личную связь, которую он сам с ней еще не обрел. Сердце сжалось от резкой, колющей боли. Он молча, не дав себя заметить, отступил в тень. Его долг был ясен. Вести их в бой. Беречь их обоих. Чего бы это ему ни стоило. Грохот колес оглушал. Поезд «ГИДРЫ» извивался по горному серпантину как раненый змей. Александра, прижавшись к холодной стенке грузового вагона, прикрывала с двумя бойцами тыл. Впереди, в голове состава, гремели выстрелы, слышались крики — Стив, Баки и основная группа вели бой. “Док! Сюда!” — крикнул один из солдат. Молодой боец, новичок из их отряда, корчился на полу, сжимая плечо. Пуля прошла навылет, но видимо задела артерию — алая струя била между его пальцев, окрашивая пол густым, красным цветом. “Глубокий вдох, солдат, держись!” — ее голос автоматически перешел в рабочий, спокойный тон, пока руки сами хватали бинт, сворачивая и прижимая к ране. А затем заученным и отработанным движением затягивали жгут. В ушах жужжала рация, доносились отрывистые, но спокойные доклады Стива, резкие команды Баки. И вдруг — оглушительный взрыв, скрежет рвущегося металла, искаженный помехами крик Баки: “Стив! Справа! СПРА—!” — и дикий, животный рев крупнокалиберного пулемета, который заглушал все на свете. А потом — тишина. Треск помех в эфире. Руки Александры, залитые чужой кровью, замерли на секунду. “Баки? Стив?... Барнс, выходи на связь!” — ее голос в рацию прозвучал чужим, срывающимся шепотом. Ответа не было. Только пустота. И потом голос Стива. Голос, в котором не осталось ничего, кроме леденящей пустоты и невероятной боли. “...Нет…” Она не видела. Она только слышала. И этот звук был страшнее любого зрелища. Она как будто провалилась в черную, бездонную яму, где не было ни боли, ни мыслей. Из этого состояния ее вырвал оглушительный рев взлетающего самолета прямо над ангаром, когда они, опустошенные, вернулись на базу. В голове стоял свинцовый туман, но сквозь него пробивались обрывки: “...не лезь на рожон, ...будь осторожной, ...обещай мне”. Прошло два дня. Сорок восемь часов. Сорок восемь часов с тех пор, как мир раскололся на «до» и «после». Лагерь замер. Капитан Америка исчез. На его месте был Стив Роджерс — тот самый, хрупкий парень из Бруклина, которого снова предало его же собственное тело. Его метаболизм не давал ему забыться, не позволял алкоголю или истощению притупить остроту боли. Он был вынужден переживать каждую секунду с ужасающей, кристальной ясностью. Его не видели на плацу. Он не крушил тренировочные манекены. Он просто сидел на ящиках из-под снарядов в самом дальнем, пустом ангаре, спиной к стене, и смотрел в пустоту. Его плечи были ссутулены, а во взгляде, обычно таком ясном, стояла такая бездонная, тихая грусть, что видевшие его солдаты молча отворачивались и обходили ангар стороной. Он был живым памятником собственной потере, и это зрелище было куда страшнее ярости. В другом измерении — таком же тихом, ледяном — жила Александра Старкова. Она не плакала. Она работала. Она заполняла бумаги. Аккуратным почерком она вносила последние данные в медицинские отчеты, составляла описи медикаментов, подписывала акты на спаленное имущество. Она двигалась по базе как бесшумный призрак, ее глаза были пусты, а лицо — непроницаемой маской. Казалось, она не чувствовала усталости, не нуждалась во сне. Она просто... работала. Пегги Картер нашла ее в медпункте поздно вечером. Александра стерилизовала инструменты, хотя все они уже давно сияли до скрипа. “Доктор Старкова, — тихо начала Пегги, останавливаясь в дверях. — Вы должны отдохнуть. Вы не спали два дня”. Александра даже не подняла головы, продолжая выкладывать зажимы на стерильную салфетку. “Раненые нуждаются в чистом инструменте, агент Картер. Риск инфекции в полевых условиях возрастает на семьдесят процентов”. “Раненых уже перевезли в госпиталь. Вы всех спасли. Теперь спасите себя,”- ответила Пегги. “Тогда есть отчетность, — монотонно ответила она, поворачиваясь к столу с бумагами. — И планы на следующую миссию. Мы не можем позволить себе остановиться”. Пегги увидела, что дверь в ее боль закрыта наглухо. Она не стала ломиться. Она просто молча принесла еще один стул, села в углу и стала ждать. Дежурить у стены, которую не могла пробить. На следующий день Говард Старк, заметив ее бледное, сосредоточенное лицо за грудами бумаг, подошел с другой тактикой. Он швырнул на стол перед ней папку со знакомой эмблемой «ГИДРА». “Док, выручай. Я тут весь мозг сломал. — Он ткнул пальцем в лист с химическими формулами. — Это что, новый вид пороха? Или они, прости господи, шампунь для солдат собирались варить? От одного взгляда на эти молекулы у меня глаза на лоб лезут. Тут без диплома биохимика не разберешься. Ты же в этом копалась у Эрскина?” Он не предлагал ей плакать. Он предлагал ей работать. Давал не утешение, а задачу, якорь, за который мог зацепиться ее ученый ум, чтобы не утонуть в боли. Она молча взяла папку, и ее взгляд на секунду ожил — не человек, а специалист, получивший новое сложное задание. Стив нашел ее в пустом кабинете поздно вечером. Она сидела над бумагами, которые Говард принес ей «на подумать», но ее взгляд был расфокусирован, устремлен в никуда. “Александра”. Она не ответила. “Эта миссия... мы получили новые данные. Лаборатория Золы. Штаб-квартира ГИДРы. Это будет еще опаснее”. “Я знаю, — ее голос был тихим, но абсолютно ровным, без единой трещинки. — Тем более я должна быть там. Кто еще сможет распознать его препараты, понять, что он там создает?” “Я не могу тебя туда брать”. — Он сказал это тихо, но в его голосе была сталь. Сталь отчаяния. “Ты не должен меня «брать», капитан. Ты должен отдать мне приказ. Как и всем остальным,”— она наконец подняла на него глаза. В них не было ни слез, ни мольбы. Только холодная, отполированная до зеркального блеска решимость. Та самая, что пугала его куда больше. “Я солдат, я врач. И я сделаю свою работу”. Он смотрел на нее и видел не женщину, которую любил. Он видел самого себя — того, кто готов был накрыть собой гранату. Того, кто не видел иного выхода, кроме как броситься в пропасть. И он понял, что слова здесь бессильны. Он кивнул, коротко и резко, и вышел, оставив ее одну с ее холодной решимостью и его собственным разрывающимся от боли сердцем. Этим же вечером он вошел в ее комнату без стука, держа в руках два алюминиевых стакана с парящим чаем. Она сидела на кровати и даже сейчас просматривала отчеты. “Помешал?”– спросил он. “Нет, конечно. Садись”. – не отвлекаясь от чтения ответила она. Он молча протянул ей один стакан и присел на край табурета напротив. Он выглядел невероятно уставшим и напряженным. Они сидели в тягостной тишине, полной невысказанного горя. Она сделала глоток. Чай был горьковатым, с непривычным привкусом трав, но она списала это на армейские концентраты. “Завтра…” – начала она, оторвавшись от документов, но он перебил ее. “Не надо о завтра. Давай просто... помолчим”. Она согласилась, отложив документы. Вдруг края стакана стали расплываться, а тело — ватным. Веки налились свинцом. “Что-то я... очень устала сегодня,” — проговорила она, и речь ее замедлилась, стала заплетаться. Она попыталась поставить стакан на тумбочку, но рука двигалась слишком медленно. Стив поймал стакан прежде, чем он упал, и поставил его. Его лицо исказилось мукой, словно он совершал самое страшное предательство в своей жизни. “Прости меня, — прошептал он, и голос его сорвался от неподдельной боли. — Я не могу... Я не могу рисковать тобой снова. Я не переживу, если с тобой…” — он не договорил, сжав кулаки. Она попыталась сфокусироваться на его лице, но оно расплывалось. “Стив... Что... что ты сделал?” — с трудом выговорила она. С гримасой боли на лице, он подхватил ее, когда она начала заваливаться на бок, и осторожно уложил на койку, поправив подушку. Его прикосновения были невероятно нежными. “Спи, Алекс. Все будет хорошо,” — его голос звучал словно издалека, обволакивая ее накатывающей волной неестественного сна. Сквозь нарастающий туман она услышала его голос — тихий, надтреснутый, полный такой тоски и обреченности, что даже в полусне ее сердце сжалось. “Я должен был сказать тебе... — он начал, и слова давались ему с огромным трудом. — Я люблю тебя. С того самого дня в лагере. И всегда буду любить. И если бы не эта проклятая война... если бы мы встретились в другой жизни... — он замолкает, и она чувствует, тепло его руки, лежащей рядом с ее собственной. Он не смеет прикоснуться. — Я бы нашел способ быть с тобой. Я бы нашел слова. Пригласил на свидание. Но сейчас... сейчас я могу только просить у тебя прощения. И просить тебя жить. Обещай мне, что будешь жить”. Из последних сил, падая во тьму, она протянула руку к его руке и накрыла его ладонь. Она слабо сжала ее, пытаясь удержать. Последнее, что она почувствовала, прежде чем сознание окончательно ее покинуло, — почти невесомое прикосновение к ее руке в ответ. Легкое скольжение его руки из-под ее пальцев. И звук. Тихий звяк металла о поверхность, тонущий в тишине... Она просыпается резко, словно выныривая из-под воды и слышит вой сирены и грохот взлетающего самолета. В голове — обрывки сна: его голос, его прикосновение, слова «обещай мне». Ее взгляд мечется по комнате. И вдруг сталкивается с тумбочкой. С ее всегда пустой и стерильной поверхностью. Она видит два пустых стакана, но ее взгляд прикован к объекту. К вещи, которой не должно было быть там. Она дрожащей рукой тянется к ней и натыкается на холодный металл. Жетон. Он оставил свой жетон… Она сжала его в кулаке, вскочила и, не чувствуя под собой ног, выбежала из комнаты в коридор. Справа послышались быстрые шаги. Она повернулась. Пегги Картер стояла совсем близко. Ее идеальная форма была чуть помята, а на прекрасном, сильном лице застыло выражение, которого Александра никогда раньше не видела — абсолютной, бездонной потери и попытки сохранить остатки самообладания. “Алекс... — голос Пегги сорвался, она сделала усилие, чтобы выговорить дальше. — Миссия... Стив... Его самолет упал. Он пожертвовал собой... Его... его нет”. Мир не перевернулся. Он просто замер. Он сузился до размеров ледяного металлического овала, впившегося в ее ладонь. Один жетон. Две жизни. Две потери. Абсолютная, оглушающая пустота. Тьма.