Несвоевременная: Призраки прошлого (Часть 1)

Первым, что она почувствовала, был воздух. Не воздух подвала ГИДРЫ — спертый, пахнущий страхом, болью и сыростью. Этот воздух был резким, стерильным, с едкой ноткой антисептика и слабым запахом керосина. Он обжигал ноздри. Он вытеснял память о кошмаре. Александра открыла глаза. Над ней был не потолок камеры, знакомый до каждой трещинки. Над ней простиралась темная, грубая ткань армейской палатки, освещенная тусклым светом лампы. Попытка пошевелиться отозвалась вспышкой тупой, глубокой боли в плече и пронзительной слабостью во всем теле. Следующие несколько часов Алекс лежала на койке, уставившись вверх. Ее глаза были открыты, но видели не потрескавшуюся ткань, а бесконечную серую пустоту. Слез не было. Они застыли где-то глубоко внутри, образовав ледяную, недвижимую глыбу под сердцем. Сознание ее работало иначе. Оно не чувствовало, а сканировало. Каждый звук — шорох палатки, чьи-то сдавленные стоны, металлический лязг инструментов — она мгновенно анализировала, оценивая уровень угрозы. Это был единственный знакомый режим. Режим выживания. И тут она услышала. Шаги — тяжелые, но осторожные. В поле зрения возникла тень. Большая. Мужская. Сердце заколотилось в панике, и она отшатнулась, ударившись головой о железный подголовник койки. “Тихо. Тихо теперь. Все хорошо. Я не причиню тебе вреда”. Голос был низким, уставшим, но намеренно мягким и спокойным. Она заставила себя сфокусироваться. И увидела его. Стив Роджерс стоял у ее постели. Он выглядел изможденным. Тень щетины на его щеках, глубокие тени под глазами, с которых не сходило выражение озабоченности. “Александра?” — голос Стива прозвучал тихо, почти прерывисто. Она молчала. Взгляд ее скользнул по нему, отмечая детали: ссадина на щеке, усталая складка у глаз, сгорбленные плечи. Он нес на себе отпечаток той же битвы, того же ада. И это странным образом успокаивало. Он не прятал своей боли. Он не был фальшивым. Не был врагом. “Доктор?” — он сделал еще шаг, но сохранил дистанцию. Она медленно перевела на него взгляд. Губы ее были сухими, голос, когда она наконец заговорила, прозвучал хрипло и тихо, но с абсолютной, хирургической четкостью. “Баки? Где Барнс? Его статус?” Не «где я?», не «что случилось?». Его статус. Это был ее якорь. Единственная проверка реальности. Если он жив, значит, и ее спасение — не сон, не очередная уловка Золы. Стив замер. Боль на его лице, и без того явная, стала еще глубже. “Он... он в порядке. Ранен, но жив. Перелом ребра, сотрясение. Он рвался сюда, к тебе, едва очнулся. Чуть не порвал все повязки. Пришлось чуть ли не силой уложить его в соседней палатке и приставить к нему самого сурового санитара. Кричал, что не уснет, пока лично не убедится, что ты дышишь”. Только тогда ее тело под одеялом чуть расслабилось. Она коротко, почти деловито кивнула и отвернулась, давая понять, что разговор исчерпан. Ее правая рука, лежавшая поверх одеяла, непроизвольно принялась разглаживать одну и ту же складку, снова и снова. Последующие дни для нее слились в череду мутных, размытых картинок. Медсестра с бульоном. Доктор, меняющий повязку на ее плече. Поверхностный, беспокойный сон. Резкое, дезориентированное пробуждение в ночи от кошмара с колотящимся сердцем. Понимание, что это сон, что она в безопасности. И так по кругу. В конце третьего или четвертого…, в общем какого-то дня из этой длинной, бесконечной вереницы, пришел новый посетитель. Пегги Картер. Она вошла без предупреждения, с привычной уверенностью, и воздух в палатке сразу же сменил плотность. В ее руках была папка с бумагами. “Доктор Старкова, — ее голос был собранным, ровным, без следов слащавой жалости. — Надеюсь, не помешала. Нужна ваша консультация по отчетам 107-го. Их медик погиб, а в их записях без словаря не разберешься”. Александра медленно приподнялась. Это был не вопрос «как вы себя чувствуете?». Это был вызов. Профессиональный, конкретный. И это сработало. Взгляд ее стал острым и цепким. Она протянула руку за папкой. Пальцы дрожали, и она сжала их в кулак, прежде чем взять документы. “Я изучу,” — голос ее все еще звучал как скрип ржавой двери, но в нем появилась сталь. Пегги коротко кивнула и вышла. Александра провела ладонью по гладкой поверхности папки, ощущая ее текстуру. Что-то привычное. Что-то от той, прошлой жизни. Прошло несколько дней. В это ранее утро лазарет был удивительно тихим и пустым. Только на нескольких койках лежали тяжелые и бессознательные раненные. Александра еще была слаба, но уже могла уверенно сидеть, и покачиваясь, держась за что-то, самостоятельно ходить. Вдруг вход в палатку приоткрылся. Зашел неожиданный посетитель - полковник Филлипс. Его шаги были непривычно резкими и быстрыми. Он подошел к кровати Александры и сел на соседнюю койку. Его взгляд был прямым, как бритва. Но в глубине его глаз затаилась тревога. Он выдержал короткую паузу и начал говорить: "Вижу вы идете на поправку, доктор Старкова. – и тут в его голосе появилась нотка тепла, он сменил тон с официального, – Рад, что ты выжила. Но у меня для тебя плохие новости. Сверху пришел запрос. На тебя. Он был ожидаем, но мы надеялись, что он будет не так скоро". Александра замерла. Умом она понимала, что ее освобождение из плена ГИДРЫ в живом состоянии - той, кто работал с Эрскиным и знал достаточно - вызывает вопросы. Но в глубине ее души затаилось новое чувство - обида. Филлипс продолжил: "Я знаю тебя, – это прозвучало громче любых слов о доверии. – Я поручился за тебя и еще несколько "правильных" людей." – в последовавшей после этих слов тишине висело невысказанное «Мы отбили тебя. Не только у врагов, но и у своих, но не знаем надолго ли». "Я не предам ваше доверие". – хрипло проговорила Алекс с благодарностью в голосе. "Докажи это своей работой. Ты нужна здесь. Как подлечишься - поступишь под руководство агента Картер". – сказал полковник. "Так точно, — тихо ответила она. Потом, собравшись с духом, спросила: — А Баки? Сержант Барнс?" Филлипс вздохнул: "Сержант Барнс— простой солдат из Бруклина. Его биография укладывается в два абзаца. Твоя — нет. Твое прошлое для них — серое пятно. Так что будь осторожна. Ты меня понимаешь..." После этих слов полковник быстро поднялся и, пожелав выздоровления, вышел. На следующий день Александра настояла на том, чтобы вернуться к работе. Пусть пока к легкой — сортировка отчетов, консультации, перевязки. Ее выпустили из лазарета, выделили койку в палатке вместе с Пегги. И определили на работу в перевязочную. Начались дни работы. Первые же попытки наложить сложный хирургический узел одной рукой закончились провалом. Пальцы не слушались, дрожали, будто проживая свою отдельную, постыдную жизнь. Она стиснула зубы, чувствуя, как по щекам разливается жар бессильного гнева. К самой себе. Раненые все прибывали и прибывали. За неимением места в лазарете к ним в палатку положили совсем молодого раненого офицера. Алекс обрабатывала его раны каждый день, дежурила ночами у его кровати, но он все не приходил в сознание. Однажды ночью, она услышала стоны с соседней койки и резко вынырнула из поверхностного сна. Молодой солдат бился в лихорадочном бреду, его рана, несмотря на все усилия медиков, воспалилась. Александра поднялась. Накинув халат на дрожащие плечи, она подошла к его койке. Его кожа пылала. Пот струился градом по его лицу. Она положила ладонь ему на лоб, затем — на повязку на его груди, желая просто оценить температуру. И тут случилось это. Ей на секунду показалось, что острая, знакомая боль в ее собственном плече, оставшаяся после ранения и плена, вдруг чудесным образом стихла, сменившись на странный, пронизывающий до костей холод. Она тут же отдернула руку, будто обжегшись. Ее сердце забилось так быстро, как барабанная дробь. Ее зашатало, как на корабле при шторме и ей пришлось облокотиться на койку, чтобы не упасть. Как только слабость чуть отступила, она позвала дежурного врача. Он посмотрел на раненого безнадежным взглядом, обработал еще раз рану и ушел помогать другим. Наутро рана солдата выглядела... чище. Края были менее воспаленными. Но сам он был мертв. Несовместимые с жизнью повреждения, констатировал потом хирург. Ничего нельзя было сделать. Когда его унесли, она просто села на голый пол, прислонившись к железной ножке койки. Она видела перед собой лишь пустоту. Голова раскалывалась, слабость накатывала с новой, удвоенной силой, в горле стоял горький привкус желчи и стыда. Не слезы. Тихая, яростная, всепоглощающая ненависть к собственной слабости, к собственной некомпетентности. «Я врач. Я должна была считать, предвидеть, спасти. А я не смогла. Я бесполезна». Шум у входа — приглушенные голоса и чьи-то уверенные, твердые шаги — заставил ее вздрогнуть, напрячься, как струна и повернуть голову. В проеме палатки, отсекая собой яркий дневной свет, стоял Говард Старк. Он выглядел неуместно в этом царстве страдания — в идеально отутюженной рубашке с залихватски расстегнутым воротником кожанной куртки, в дорогих сапогах, на которых лишь легкий налет пыли выдавал его недавнее перемещение по фронтовым дорогам. На его обычно самоуверенном лице читалась неподдельная тревога и усталость. “Докладывают, что мой лучший научный консультант устраивает тут самоволку,” — сказал он, подходя и присаживаясь на табурет у ее койки. Его голос старался звучать легко, но в нем слышалась тревога. “Говард — тихо отозвалась Александра. — Я… я скоро буду в порядке”. Он внимательно посмотрел на нее, на ее перевязанные руки, на тени под глазами. “Меня всегда поражала твоя способность находиться в самом эпицентре ада и делать вид, что это просто небольшое недоразумение. Знаешь, я сейчас шел сюда и вспомнил, как мы впервые встретились. Помнишь? Тот полевой госпиталь под Реймсом”. Его взгляд стал отрешенным, он уносился в прошлое. “Я тогда привез свою новую чудо-машину для стерилизации перевязочных материалов. Все ахали, хлопали, а ты, сестра милосердия в застиранном халате, вся в крови и пыли, выслушала мою пламенную речь, подняла на меня эти свои бездонные глаза и таким тихим, но абсолютно уверенным голосом спросила: «А как вы решили проблему, что стабилизатор давления в данном аппарате может дать течь при длительной работе?»”. Он усмехнулся, качая головой. “Представляешь? Ты едва стояла на ногах от усталости, а увидела суть. Вспомнила проблему, которую пропустили мои инженеры, о которой когда-то рассказывал тебе отец. Я тогда опешил. Спросил у главврача: «Кто эта юная Медуза, превращающая в камень мои гениальные изобретения одним взглядом?» А он говорит: «Сестра Старкова. Александра. Дочь того самого физика из Ленинграда, чьи работы вы мне когда-то привозили»”. Говард помолчал, глядя на нее. “И фамилия… Старкова. Я тогда пошутил, что мы, наверное, кузены в каком-то поколении. Потом разыскал тебя, предложил работу. Не из жалости. Никогда. — он посмотрел на нее прямо и строго. — А потому что тот самый твой взгляд, который видит слабое место в самой прочной броне, бесценен. Ты вытащила тогда меня и мою репутацию из большой ямы, указав на проблему до запуска в серию. А потом вытащила десятки ребят с того света, доведя эту машину до ума вместе со мной”. Он наклонился чуть ближе. “Эта твоя сила — видеть правду, — он ткнул себя в висок, — она тут. Ее никто не мог отнять. Никто. Ее нельзя сломать пленом, голодом или страхом. Ее можно только на время запрятать поглубже, пока не станет безопасно. Но это время прошло, Алекс. Мне нужна твоя голова. Им, — он кивнул в сторону палатки лазарета, — твои руки. Так что давай приходи в себя. Выздоравливай. Нам с тобой еще ГИДРу добивать”. Его слова жгли, как раскаленное железо, прикладываемое к ране. Больно, но стерильно. В ее внутренней пустоте что-то дрогнуло, пытаясь вспомнить ту самую себя — уверенную, острую, нужную. Он встал, положил ей на стол пачку хорошего кофе и маленькую фляжку. “Для антисептики,” — бодро сказал он и вышел, оставив после себя запах дорогого табака и тяжелое, неудобное чувство, с которым она осталась наедине. Она снова уставилась в пространство, пытаясь переварить его слова, но их громкий смысл тонул в гудящей пустоте. Эту пустоту нарушил новый звук — тихий, осторожный шорох у входа. “Сестренка? Разрешите войти?” Она не ответила. Не подняла головы. Шаги — неуверенные, с приволакиванием одной ноги — приблизились. На краю ее зрения появились потрепанные армейские ботинки. Он молча опустился на корточки перед ней, и с тихим стоном подавленной боли, прислонился спиной к соседней койке. Баки. Он не пытался ни обнять ее, ни притронуться, ни утешить словами. Он просто сел рядом. В тишине палатки было слышно его тяжелое, ровное дыхание и ее собственное, еще сбившееся от недавних спазмов. “Эх, док... — наконец произнес он, и в его голосе не было ни жалости, ни осуждения. Только усталое, товарищеское понимание. — Знакомый видок. Как будто на меня в зеркало смотрю. После первого провала на учениях я тоже под танком два часа отсиживался, думал, как домой в позор вернусь”. Он говорил это легким, почти шутливым тоном, но она слышала подтекст. Он не обесценивал ее боль. Он просто давал ей понять, что он — свой. Что он здесь. И что он знает этот вкус — вкус собственного провала на зубах. Он порылся в кармане формы, достал смятую пачку сигарет, сунул одну в рот, потом, спохватившись, посмотрел на нее. “Не против?” Она молча покачала головой. Он чиркнул зажигалкой. В полумраке на мгновение осветилось его лицо — усталое, с темными кругами под глазами, но с тем самым знакомым, живым огоньком в глубине взгляда. Запах табака, едкий и горьковатый, стал вытеснять призрачный запах смерти и антисептика. “Он бы не выжил, знаешь ли, — тихо сказал Баки, выпуская струйку дыма. — Парнишка тот. Шансов — ноль. Ни один хирург в мире... Даже тот выпендрежник Старк со своими штуками не вытянул бы. Ты сделала все, что могла. Даже больше”. Она сжала кулаки. Его слова были логичными, правильными. Но они разбивались о ледяную глыбу вины внутри. “Все, что могла, — это не должно было закончиться так, — ее собственный голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Все, что могла... это ничто. Это пустое место. Я должна была…” “Ты должна была остаться в живых, — перебил он ее, и его голос внезапно стал твердым, почти жестким. Он повернулся к ней, и его взгляд был теперь серьезным, без намека на шутку. — Вот что ты должна была. И ты жива. Значит, уже не провал. Остальное — приложится”. Он замолчал, дав ей переварить его слова. Они сидели так несколько минут в молчании, под аккомпанемент его негромкого курения. И странное дело — его молчаливое, неуклюжее, но стойкое присутствие действовало на нее сильнее любых успокоительных. Оно не стирало боль. Оно просто делало ее... более переносимой. Менее одинокой. Он вдруг потянулся к ее руке, лежавшей на коленях. Она инстинктивно дернулась, но не убрала ее. Его пальцы, шершавые и теплые, аккуратно разжали ее кулак. На влажной от пота ладони краснели четыре ровных полумесяца — следы от ее собственных ногтей. “Видишь? — хрипло усмехнулся он. — И себя не щадишь. Надо же…” — Он покачал головой, но не отпустил ее руку, просто держа ее в своей, грубовато и по-братски. “Ладно, отмучилась. Хватит. Вставай, поднимайся. Засядешь тут — закиснешь окончательно. Пойдем, Стив кое-что придумал, чтобы нас с тобой разморозить. Будет весело”. Он говорил это с такой наигранной бодростью, что это было почти смешно. И почти... трогательно. Она медленно подняла на него глаза. Взгляд был все еще пустым, выгоревшим. Но где-то в самой глубине, под грудой обломков и льда, дрогнуло что-то живое. Он видел это. Он всегда видел. Он тяжело поднялся, снова постанывая, и протянул ей руку. “Давай, док. А то я щас сам рухну, и будем мы тут сиять красотой на полу". И она, повинуясь не мысли, а какому-то древнему инстинкту выживания, который говорил «доверься своему», вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки, крепко и надежно, и он легко поднял ее на ноги. Она пошатнулась, и он тут же подставил плечо. “Вот так-то лучше, — буркнул он. — Держись, сестренка. Выдюжим”. Он повел ее к выходу, и его плечо было твердой и прочной опорой. И на мгновение ей показалось, что дышать стало чуточку легче. Он не исцелил ее боль. Он просто взял ее с собой, чтобы нести вместе.