Увядающий закат

***

Когда Гоша наконец поднялся на ноги, солнце уже почти село. Он поднялся медленно, с трудом разгибая онемевшие колени. Кровь из носа давно свернулась, запеклась коркой на верхней губе, но он не вытирал. Пусть будет. Какая разница? Он побрёл к краю моста. Лёня за углом как раз прикурил вторую сигарету, когда увидел, что парень зашевелился. Сначала подумал — встаёт и уходит. Но тот не уходил. Он снова направился к перилам, перешагнул через ограждение и застыл на узкой полоске бетона, глядя в воду. — Твою мать, — выдохнул Лёня, бросая сигарету. Он рванул вперёд, уже на ходу крича: — Э! Ты чё, совсем охренел?! Гоша обернулся. Лёня стоял в паре метров. Тот самый. Только сейчас в его лице не было прежнего глумливого оскала. Челюсть сжата, глаза бегают, пальцы дрожат — он только сейчас понял, на что смотрит. Багровый свет заката падал на его лицо, делая его чужим, почти нереальным. — Слезай, придурок! — голос сорвался на хрип, и Лёня сделал шаг вперёд, протягивая руку. Гоша посмотрел на эту руку. Грязные ногти, сбитые костяшки, свежие ссадины. Рука, которая только что шарила по его карманам. Рука, которая била его в лицо. И сейчас она тянулась к нему — спасти? Он перевёл взгляд на Лёнино лицо. Там было... что-то. Не жалость — Лёня не умел жалеть. Страх? Да, страх. Лёня боялся не за Гошу — он боялся того, что придётся объясняться, если кто-то прыгнет прямо на его глазах. Боялся лишних проблем. Боялся, что его впутают. Но под страхом было ещё что-то. Что-то, чего Гоша не ожидал увидеть. Растерянность. Лёня не знал, что делать. Он привык решать всё кулаками, а тут кулаки были бесполезны. Он смотрел на парня, который стоял на краю моста, с разбитым носом и пустыми глазами, и не понимал, как его остановить. Может, он пьян? Может, под наркотой? Но нет — он был трезв, слишком трезв, и это пугало Лёню больше всего. — Слышь, ты! — Лёня шагнул ближе, хватая его за запястье. Пальцы впились в кожу, оставляя синяки поверх синяков. — Я сказал — слезай! Не позорься, понял? Гоша смотрел на него. Смотрел долго, целую вечность, пока Лёня не начал дёргать его на себя, пытаясь перекинуть обратно через перила. Внизу плескалась вода, и в её чёрной глади отражался кровавый закат. — Ты чё, немой?! Я кому сказал... — Зачем? — тихо спросил Гоша. Лёня замер. — Чего? — Зачем тебе, чтобы я слез? — Гоша говорил спокойно, почти безразлично, как будто спрашивал о погоде. — Деньги ты уже взял. Побил меня. Что тебе ещё? Какая тебе разница? Лёня открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёлся. Пальцы на запястье Гоши ослабли. Он смотрел на него — на этого странного парня с разбитым носом и пустыми глазами — и не мог подобрать слов. Потому что Лёня и сам не знал, зачем он его остановил. Может, потому, что не хотел, чтобы кто-то умер у него на глазах. Может, потому, что вспомнил, как сам когда-то стоял на краю. А может, просто потому, что Гоша не закричал, не заплакал, не стал его умолять. Он просто спросил: зачем? — Ты... — начал Лёня и замолчал. Гоша выдохнул. Посмотрел на воду внизу, потом снова на Лёню. Закат почти догорел — осталась только алая полоска на горизонте, последний вздох уходящего дня. Самый красивый момент увядающего заката — тот, после которого наступает полная темнота. — Не держи, — сказал он. И улыбнулся.