Увядающий закат

***

Увядающий закат — так называется то время суток, когда солнце уже не просто садится, а медленно умирает на горизонте, разливая по небу кровь и золото. Когда тени становятся длиннее, а всё вокруг кажется чужим, ненастоящим, словно мир задержал дыхание перед тем, как провалиться в темноту. Гоша любил это время. Или любил раньше. Сейчас он стоял на краю моста и смотрел, как последние лучи догорающего солнца дрожат в водной ряби, разбивая его отражение на сотню осколков. Небо над головой было багровым — таким, каким бывает только перед тем, как окончательно погаснуть. Облака висели низко, тяжёлые, набухшие, и края их горели алым, будто кто-то поджёг вату. Ветер трепал волосы, забирался под воротник куртки, холодил шею, но Гоша ничего не чувствовал. Только тяжесть в груди — та, что поселилась там несколько дней назад и теперь казалась вечной, сросшейся с рёбрами. Он даже забыл, каково это — дышать полной грудью, не ощущая внутри комка свинца. Пальцы скользили по холодному металлу перил. Ржавчина крошилась под ногтями, оставляя рыжие пятна. Гоша смотрел на них, потом переводил взгляд на воду — чёрную, маслянистую в тени моста и золотистую там, где ещё касался закат. Его отражение дрожало, распадалось на куски и снова собиралось — будто кто-то пытался сложить разбитое зеркало, но руки дрожали. Он думал о том, какой сегодня день. Среда? Четверг? Он потерял счёт где-то после той ночи. Сны перемешались с реальностью, и теперь он не мог точно сказать, что было на самом деле, а что придумал его измотанный мозг. Может, Аркаша жив. Может, он сейчас сидит дома, пьёт чай, листает ленту в телефоне и ждёт, когда Гоша наконец объявится. Может, вся эта история — просто долгий, тягучий кошмар, от которого можно проснуться, если сильно захотеть. Но кровь на руках была настоящей. Он проверил — стёр её до красноты, отмыл с мылом, до скрипа, но всё равно чувствовал. Она въелась в поры, в кожу, в каждую трещинку. Она было под ногтями, и никакая вода не могла её смыть. Гоша закрыл глаза. В темноте перед ним снова возникло лицо Аркаши — живое, смеющееся, с вечно взъерошенными волосами, каким оно было до того, как они зашли в ту проклятую больницу. Аркаша звал его: «Гоха, ты идёшь?», и голос у него был звонкий, мальчишеский, полный жизни. А потом это лицо менялось. Становилось бледным, испуганным, с широко раскрытыми глазами, которые смотрели куда-то внутрь себя, в то место, откуда нет возврата. Гоша открыл глаза. Внизу всё так же плескалась вода. Закат догорал. Он сунул руку в карман куртки и нащупал там несколько монет — те самые, что остались после визита Лёни. Медяки были холодными, с зазубренными краями. Гоша сжал их в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Ему хотелось бросить их в воду, но он не мог пошевелиться. Так он и стоял — на краю, с зажатыми в кулаке монетами, под умирающим небом, — и ждал. Сам не зная чего.