Увядающий закат

***

Трагический финал Это была странная улыбка — лёгкая, спокойная, почти умиротворённая. Такая, от которой у Лёни побежали мурашки по спине. В ней не было отчаяния. В ней было что-то другое — облегчение. Будто Гоша наконец принял решение, которое ждал несколько дней, и теперь ему стало легче. Будто он держал на плечах неподъёмный груз, а теперь сбрасывает его. — Пусти. Лёня не успел. Гоша резко выдернул руку. Лёнины пальцы соскользнули с запястья, скребанув по коже, оставив красные полосы. На одно короткое, бесконечное мгновение их взгляды встретились. В глазах Гоши не было ни страха, ни сомнения. Только тихая, глубокая усталость — такая, какую не смыть водой и не залечить временем. И где-то на самом дне — благодарность. Не за спасение. За то, что в последний момент кто-то был рядом. Кто-то, кто попытался его остановить, даже если не смог. А потом его не стало. Лёня бросился к перилам, перегнулся через край, чуть не вывалившись следом. Вода внизу вскипела белым буруном, сомкнулась, разошлась кругами, сомкнулась снова. Тело ушло под воду быстро, почти без всплеска, и только круги на воде расходились всё шире, пока не растаяли совсем. — Твою ж... — выдохнул Лёня. Он стоял на мосту один. Ветер дул в лицо, трепал волосы. Где-то вдалеке завыла сирена — может, почудилось, может, кто-то уже вызвал. Внизу вода медленно успокаивалась, становясь снова гладкой и равнодушной. Лёня смотрел на эту воду. Его отражение смотрело оттуда испуганными глазами — он никогда не видел себя таким. Маленьким. Беспомощным. Он вдруг понял, что даже не знал имени того парня. И что это лицо — спокойное, с запёкшейся кровью на губе и той странной, лёгкой улыбкой — будет сниться ему до конца жизни. А ещё эти слова: «Не держи». Сказанные так, будто это была не просьба, а прощение. Лёня медленно отошёл от края. Сел на асфальт, обхватив колени руками. Впервые в жизни ему было нечем дышать. А вода всё текла. Равнодушно, вечно, унося с собой всё, что в неё попадало. И где-то далеко на горизонте уже занимался новый день, но Гоша его уже не увидит. Увядающий закат закончился. Для кого-то — навсегда.

***

Эпилог (трагический) Через три дня в городской газете вышла короткая заметка: «18 сентября в реке было обнаружено тело семнадцатилетнего юноши. Предварительная причина смерти — утопление. Личность погибшего устанавливается. По факту гибели проводится проверка». Никто из знакомых не удивился. Гоша всегда был тихим, замкнутым, «себе на уме». А у таких, говорят, всё внутри копится, копится, а потом — раз. Учителя вздыхали, говорили, что надо было обратить внимание, что мальчик последнее время выглядел странно. Одноклассники пожимали плечами: ну да, грустный ходил, но кто ж знал, что до такого дойдёт. Мать Гоши на похоронах стояла, глядя в одну точку, и не плакала. Только повторяла: «Я же чувствовала, я же знала, что что-то не так». Её держали под руки, потому что ноги не слушались. Потом она всё-таки заплакала — тихо, беззвучно, и эти слёзы были страшнее любых рыданий. Через неделю после обнаружения тела в газете вышло продолжение: выяснилось, что в вещах погибшего нашли улики, связывающие его с нераскрытым убийством в заброшенной психбольнице. Экспертиза подтвердила наличие следов крови на его куртке, не принадлежащей самому погибшему. Полиция начала проверку, но основные подозреваемые — двое мужчин, чьи описания удалось получить от свидетелей, — скрылись. Лёня прочитал эту новость случайно, разворачивая купленную в ларьке жвачку. Знакомое место — заброшенная психбольница. Тот самый парень, который стоял на мосту... Он вдруг понял, что даже не знает, как его звали. В заметке имя не указали, только «личность устанавливается». Лёня сжал газету и выбросил её в урну. Но той ночью ему снова приснился мост, закат и парень с пустыми глазами, который улыбнулся перед тем, как отпустить. Во сне Лёня успел крикнуть: — Как тебя зовут?! Но ответа не услышал. А утром он проснулся, долго лежал, глядя в потолок, а потом встал, нашёл в телефоне номер участкового и набрал. — Здравствуйте, — сказал он. — Я хочу кое-что рассказать. Про один случай... в заброшенной больнице. Я не был там, но я знаю того, кто был. Он теперь... он мёртв. И я думаю, это связано. В трубке молчали. Потом участковый спросил: — Вы кто? Лёня помолчал. — Свидетель, — сказал он. — Можно так сказать. Когда он положил трубку, за окном занимался новый день. Солнце поднималось над горизонтом, разгоняя утренний туман. Лёня смотрел на него и думал о том, что сегодня, возможно, удастся узнать имя парня с моста. И что, может быть, это имя даст ему право на сон без этого лица. А может, и нет. Увядающий закат каждый день сменяется рассветом. Но не для всех.

***

Альтернативный финал (спасение) Лёня сжал его запястье, пальцы впились в кожу, оставляя синяки поверх синяков. Гоша стоял на узкой полоске бетона, за перилами, и смотрел вниз, на чёрную воду, в которой умирал закат. — Слезай, придурок! — голос Лёни сорвался на хрип. — Я сказал — слезай! Гоша дёрнулся, пытаясь вырвать руку. — Пусти! — выкрикнул он. — Какая тебе разница? Ты уже взял деньги, ты… — А мне плевать, что я взял! — Лёня дёрнул его на себя так резко, что Гоша потерял равновесие. Он не упал в воду. Он упал на асфальт — спиной, больно ударившись лопатками. Лёня навалился сверху, придавив всем телом, не давая подняться. Тяжёлый, злой, с перекошенным от злости и страха лицом. — Ты чё, охренел?! Совсем? — Лёня тряс его за плечи. — Прыгать на моих глазах? Да я тебя… Гоша попытался вывернуться, но куда там — Лёня был сильнее. Он зажал его руки, прижал к земле коленом и отвесил звонкую оплеуху. Не со всей дури, но чувствительно. — Отпусти! — закричал Гоша. Голос сорвался, и из глаз вдруг хлынуло — он не плакал даже когда Аркаша умер, а сейчас слёзы потекли сами, горячие, солёные, смешиваясь с запёкшейся кровью на губе. — Отпусти, слышишь?! Зачем тебе это?! — Заткнись! — Лёня надавил сильнее, прижимая его к земле всем телом. — Заткнись и дыши, понял? Дыши, придурок! Гоша дёргался, пытался вырваться, но Лёня держал мёртвой хваткой. И тогда Гоша перестал бороться. Он просто лежал, глядя в багровое небо, по которому медленно угасал закат, и плакал. Тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом. — Не надо, — прошептал он. — Не надо меня спасать… — А кто тебя, кроме меня, спасёт? — выдохнул Лёня и ослабил хватку, но не убрал рук. — Лежи уже. Никуда ты не денешься. Закат догорал. Красные полосы таяли на горизонте, уступая место сиреневым сумеркам. Гоша смотрел вверх, чувствуя под спиной холодный асфальт, а сверху — тяжесть чужого тела, которое почему-то стало самым надёжным якорем в его жизни. — Ты… — начал Гоша и замолчал. — Имя моё Лёня, — ответил тот, будто прочитал его мысли. — Запомни. И не смей больше лезть на перила, понял? Усёк? Гоша не ответил. Он смотрел на закат, и впервые за несколько дней ему показалось, что небо не просто гаснет — оно обещает рассвет. Увядающий закат закончился. Но наступила ночь, а за ней должно прийти утро.

***

Эпилог (альтернативный) Они лежали на асфальте, пока закат не погас окончательно. Лёня не вставал, пока не убедился, что парень под ним перестал дрожать и дышит ровно. — Вставай, — сказал он наконец, поднимаясь и протягивая руку. — Пойдём. — Куда? — голос Гоши был хриплым, чужим. — Ко мне. Там разберёмся. Гоша не хотел никуда идти. Но Лёня не спрашивал. Он схватил его за шкирку, поставил на ноги и повёл за собой, не отпуская плечо. Так они и шли — Лёня впереди, Гоша чуть позади, спотыкаясь, но не падая. Ночь прошла в тесной кухне лёниной квартиры, где пахло старыми обоями и жареной картошкой. Лёня молча сварил чай, поставил перед Гошей кружку и сел напротив. — Рассказывай, — сказал он. Гоша молчал долго. Лёня не торопил. А потом слова полились — сначала нехотя, обрывками, потом всё быстрее и быстрее. Про психбольницу, про Аркашу, про нож, про кровь, про то, как он не понял, что сделал, пока не стало слишком поздно. Лёня слушал, не перебивая. Когда Гоша замолчал, уставившись в пустую кружку, Лёня сказал только одно: — Завтра пойдём в полицию. Вместе. — Зачем? — Гоша поднял голову. — Там... я убил... — Там была самооборона. И тот, второй, с гвоздём, он жив. Его найдут. Ты не виноват в смерти друга. Тот удар был не твой. А если промолчишь — они уйдут. И может, убьют ещё кого-то. Гоша смотрел на него долго. Потом кивнул.

***

В полиции Гоша рассказал всё. Следователь слушал, задавал уточняющие вопросы. Лёня сидел рядом, иногда вставлял: «Я свидетель, я был на мосту, он собирался прыгнуть, потому что боялся, что его посадят». Через месяц нашли второго — мелкого, с гвоздём. Он дал показания. Крупный действительно убил того человека, а Гоша вступился за друга. Экспертиза подтвердила: смертельный удар ножом был нанесён не в спину, а в момент нападения. Гошу не посадили. Назначили психотерапию.

***

Прошёл год. Гоша сидел на лавочке в парке, пил кофе из пластикового стаканчика и смотрел на солнце. Рядом, жуя пирожок, сидел Лёня. — Слушай, — сказал Лёня, не глядя на него. — Ты как? — Нормально, — ответил Гоша. И это было правдой. Не «отлично», не «замечательно». Но нормально. Он больше не стоял на краю моста. Иногда, проходя мимо, он замедлял шаг, смотрел на воду — и шёл дальше. Лёня больше не брал денег у прохожих. Устроился на мойку, потом на склад. Иногда они виделись. Иногда нет. Но оба знали: есть вещи, которые их связывают крепче дружбы. Закат снова был увядающим — золотым, алым, красивым. Но теперь Гоша знал, что после него наступает рассвет. Конец.