Увядающий закат

***

Свет фонарика ударил в глаза, ослепив на секунду. Гоша зажмурился, и когда снова открыл глаза, то успел разглядеть двоих. Первый — крупный мужчина в тёмной куртке. Широкий, с мясистым лицом и маленькими, холодными глазами, которые смотрели без всякого выражения. В одной руке он держал фонарик, в другой — нож. Лезвие блестело в тусклом свете, и на нём было что-то тёмное, влажное. Второй — поменьше, в спортивном костюме, с трясущимися руками и бегающими глазами. Он стоял за спиной крупного и выглядел так, будто вот-вот готов броситься наутёк. Между ними на полу лежало то, во что Гоша старался не вглядываться. Человек. Мужчина. Он лежал лицом вниз, и вокруг головы расплывалась тёмная лужа, которая медленно, нехотя впитывалась в застеклённый пол. – Пацаны, — голос крупного был спокойным, почти дружелюбным. Он даже улыбнулся — но улыбка не коснулась глаз. – Вы не туда зашли. – Мы... мы никого не видели, — затараторил Аркаша, пятясь назад. Голос его срывался, он натыкался спиной на Гошу, но продолжал пятиться. – Мы уходим, мы... – Стой, — сказал крупный. Аркаша замер, будто его приморозили к месту. Мужчина сдела шаг вперёд, и в свете фонарика его лицо стало ещё более жутким — глубокие морщины, мешки под глазами, шрам, пересекающий бровь. Второй, мелкий, заскулил за его спиной: – Да отпусти ты их, они же пацаны, они ничего не видели, они... – Заткнись, — крупный даже не обернулся. Он смотрел на Аркашу, и в его глазах Гоша прочитал приговор. Эти двое не могли их отпустить. Они видели всё. Они могли рассказать. И чем меньше свидетелей, тем безопаснее. – Бежим, — выдохнул Гоша, хватая Аркашу за руку. – Бежим! Но было поздно. Крупный двинулся на них, и в его руке нож блеснул снова. Аркаша дёрнулся, попытался увернуться, но споткнулся о какой-то мусор и рухнул на колени. Крупный навис над ним, занося руку для удара. – Аркаша! — закричал Гоша. И тогда что-то щёлкнуло у него в голове. Он не помнил, как бросился вперёд. Не помнил, как его пальцы нащупали на полу что-то тяжёлое, холодное, с острым краем — кусок трубы. Он схватил его и ударил. Труба со свистом рассекла воздух и с глухим стуком врезалась крупному в плечо. Тот охнул, пошатнулся, выпустил нож. Металлический звон прокатился по полу. Гоша ударил снова — в грудь, в бок, куда попало. Труба выскользнула из вспотевших пальцев и с грохотом упала. Не раздумывая, Гоша нашарил на полу первое, что попалось под руку, и сжал пальцы. Это был нож. Он не понял этого сразу — только почувствовал, что предмет короче и легче, но было уже не до разбора. Он замахнулся и ударил, целясь в темноту, в то место, где, как ему казалось, стоял крупный. – Гоха! Гоха, прекрати! Ты его... ты... Аркаша. Гоша обернулся, тяжело дыша. В глазах всё плыло, адреналин застилал сознание красной пеленой. В свете фонарика, который теперь лежал на полу, он увидел лицо друга — искажённое ужасом, белое как мел. – Гоха... — прошептал Аркаша, и его взгляд упал на руки Гоши. Гоша опустил глаза. В его руке был нож. Лезвие было красным. – Гоха... — голос Аркаши дрожал, срывался. – Гоха, зачем? Мы же могли... мы же убежать могли... Гоша смотрел на свои руки. Он не понимал, как нож оказался у него. Он помнил трубу. Тяжёлую, холодную трубу. Но труба выпала, а он, не думая, схватил нож. И теперь он был в крови. – Гоха, ты его... ты его убил, — выдохнул Аркаша, глядя на тело крупного, распластанное на полу. Гоша перевёл взгляд. Крупный лежал неподвижно. Его лицо было обращено в сторону, глаза открыты, но они никуда не смотрели. Кровь текла из раны на шее — Гоша даже не заметил, когда нанёс этот удар. – Я... я не хотел, — прошептал Гоша. — Я не... Он осёкся. Потому что за спиной Аркаши поднимался мелкий. Тот самый, который только что скулил и просил отпустить их. Теперь в его глазах не было страха — только животная, первобытная решимость. В руке он тоже держал что-то — обломок доски с торчащим гвоздём. – Сзади! — закричал Гоша, но было слишком поздно. Удар пришёлся Аркаше в спину. Гвоздь, ржавый и длинный, вошёл между лопаток. Аркаша охнул, схватился за грудь, будто пытался удержать внутри себя что-то важное, и начал оседать. Сначала на колени, потом на четвереньки. Губы его шевелились, но звука не было. – Аркаша! — Гоша бросился к нему, упал на колени, схватил за плечи, перевернул на спину. Кровь была везде. Она лилась из раны на спине, пропитывала куртку, растекалась по полу, смешиваясь с кровью крупного. Гоша прижимал ладони к ране, пытаясь остановить кровь, но она просачивалась между пальцев, тёплая, липкая, неудержимая. – Аркаша, смотри на меня! — Гоша тряс его, го глаза друга были открыты и не двигались. Они смотрели в потолок, в ту самую дыру, через которую виднелось уже тёмное небо без единой звёзды. – Аркаша, не смей! Слышишь?! Не смей! Но Аркаша его уже не слышал. Он лежал, неестественно вытянувшись, и кровь всё текла, заливая пол, заполняя трещины в плитке, собираясь в тёмные лужицы. Гоша сидел рядом, держа его за плечи, и не мог поверить. Это был Аркаша. Его друг. Тот, кто смеялся, спорил, тащил его в приключения. Тот, кто боялся только пауков и никогда не признавался в этом. Он не мог умереть. Не здесь. Не так. Гоша поднял голову. Мелкий исчез — сбежал, пока Гоша возился с Аркашей. Крупный лежал в нескольких метрах и не двигался. В больнице было тихо. Только где-то наверху, в проломе потолка, ветер шевелил обломки шифера, и они поскрипывали, как старые кости. Гоша смотрел на свои руки. Они были красными. Красными от крови — своей, чужой, Аркашиной. Он вытер их о куртку, но пятна не исчезли. Они были везде. На руках, на лице, на одежде. Они были под ногтями, въелись в каждую пору. Что я наделал, — подумал Гоша. Мысль была чёткой, ясной, как удар ножа. Я убил человека. А потом Аркаша умер у меня на руках. И я даже не знаю, от чьей руки — его или моей. Во тьме я не разобрал, где свой, где чужой. Я просто бил. А потом... Он поднял голову. В проломе потолка небо начинало светлеть — наступал рассвет. Холодный, серый, безжалостный. Первые лучи солнца пробивались сквозь тучи, ложась на лицо Аркаши, делая его восковым, чужим. Гоша осторожно опустил друга на пол. Встал. Ноги не держали, но он устоял, оперевшись о стену. Ладонь скользнула по плесени, оставив на ней кровавый отпечаток. Он посмотрел на крупного. Тот не шевелился. Гоша подошёл ближе, наклонился, приложил пальцы к шее — пульса не было. Гоша выпрямился. В груди было пусто. Ни страха, ни ужаса, ни боли. Только холодная, вязкая пустота, которая заполняла всё его существо, вытесняя остатки того, кем он был раньше. Он вышел из психбольницы, не оглядываясь. За воротами его встретил холодный утренний воздух. Где-то вдалеке кричали птицы, начинался новый день. Мир продолжал жить, будто ничего не случилось. Но Гоша знал — дня него мир закончился там, в полумраке заброшенной психбольницы, под увядающим закатом.