Увядающий закат

***

Просторный холл встретил их запахом сырости, гнилого дерева и чего-то ещё — сладковато-приторного, от чего у Гоши свело скулы и запершило в горле. Он зажал нос рукавом, но запах всё равно проникал, оседая на языке металлическим привкусом. Свет пробивался сквозь выбитые окна, выхватывая из полумрака груды мусора, битого стекла и обломков мебели. Косые лучи заходящего солнца падали на пол длинными кровавыми полосами, и пылинки танцевали в них, как живые. Стены когда-то были выкрашены в бледно-зелёный — больничный свет, который должен был успокаивать, но сейчас он выглядел зловеще: краска вздулась пузырями, облупилась, обнажив тёмный, почти тёмный кирпич. – Братан, ты чё там на входе завис? — голос Аркаши гулко разнёсся под высокими потолками, ударился о стены и вернулся приглушённым эхом, многократно повторённым. – Да так... Читал. – И много вычитал? — Аркаша хмыкнул, пиная ногой какую-то банку. Та с металлическим звоном укатилась в темноту, и долго ещё было слышно, как она подпрыгивает, ударяясь о стены, пока не затихла где-то вдалеке. – Не очень, — ответил Гоша, хотя на самом деле вычитал достаточно. Дата постройки — 1923 год. Восемьдесят лет это место стояло, принимало людей, которых общество предпочитало не замечать. А потом их выкинули, здание забросили, и теперь здесь царила тишина, которая казалась почти осязаемой. В главном зале первого этажа потолок обвалился. Огромная дыра, похожая на распахнутую пасть, открывала вид на обгоревшие балки и серое небо. Сквозь неё просачивался умирающий свет, и казалось, что сама больница дышит этим закатом — тяжело, надрывно, в последний раз. Штукатурка то и дело отказывалась — медленно, с противным скрипом, — и падала на пол, который местами был выложен странной плиткой, напоминающей мозаику. Или стекло. Трудно было разобрать в этом сумраке. Каждый раз, когда очередной кусок срывался вниз и разбивался о застеклённый пол, Гоша и Аркаша невольно вздрагивали. Звук был слишком громким для этого места. Слишком живым. Казалось, что здание не просто разрушается, а издаёт эти звуки намеренно, чтобы напугать незваных гостей. – Слушай, — Аркаша вдруг остановился, прислушиваясь. Голос его упал до шёпота, и в нём уже не было прежней беспечности. – Ты это слышишь? Гоша замер. Где-то в глубине коридора, за поворотом, раздавались голоса. И шаги. Не их шаги — чужие, тяжёлые, с приглушённым шорохом, будто кто-то волочил что-то тяжёлое по полу. Звук отражался от стен, множился, терялся в пустоте и снова возникал — настойчивый, неправильный, не вписывающийся в эту мёртвую тишину. – Может, другие такие же? — шёпотом спросил Аркаша, и в его голосе Гоша услышал то, чего не слышал никогда: страх. Аркаша был смелым. Аркаша никогда не боялся темноты, заброшек, страшных историй. Он всегда был тем, кто тащил Гошу в приключения, кто убеждал его, что бояться нечего. И сейчас, когда Гоша увидел страх в глазах друга, у него самого сердце ухнуло куда-то вниз. – Не знаю, — ответил Гоша, хотя нутром чуял — это не просто гуляющие подростки. Слишком тяжёлые шаги. Слишком низкие голоса. И запах... запах становился сильнее, когда они двигались в ту сторону. Тот самый сладковато-приторный запах, который Гоша сначала принял за плесень. Теперь он понял — это не плесень. Это был запах смерти. Они двинулись на звук. Гоша не знал, зачем он это сделал. Всё внутри кричало: «Уходи, беги, не лезь туда». Но ноги сами несли его вперёд, словно какой-то тёмный магнит манил его к этому коридору, к этой приоткрытой двери в конце. Коридора сужался. Стены покрывала плесень, местами они были исписаны чьим-то именами, датами, бессмысленными словами. Кто-то нацарапал гвоздём: «Здесь был Вадик 2001». Кто-то вывел маркером: «Спасите». Буквы расплылись от сырости, но слово было разобрать можно. Пахло всё сильнее — той самой сладковатой вонью, которая теперь имела вкус. Гоша чувствовал её на языке: металл, гниль и что-то ещё, от чего начинало тошнить. В какой-то момент он понял, что держит Аркашу за рукав, сжимая ткань так, что костяшки побелели. – Гоха, может, свалим? — шепнул Аркаша, и Гоша увидел, как его друг оглянулся на вход, прикидывая, как быстро можно будет выбежать обратно. Но было поздно. Дверь в конце коридора была приоткрыта. Из щели пробивался тусклый, дрожащий свет — фонарик, брошенный на пол, или свеча, или что-то ещё. Голоса стали отчётливее. Двое. Мужские. Один — низкий, ворчливый, с хрипотцой, похожий на скрип несмазанной двери. Второй — молодой, срывающийся на фальцет, нервный, почти истеричный. – Я тебе говорю, он сам виноват, — донёсся первый. Спокойно, равнодушно, будто обсуждал погоду или результаты футбольного матча. – Да заткнись ты! — второй, почти в панике. Голос его дрожал, срывался, и было слышно, как он ходит туда-сюда, не находя себе места. – Надо было... Надо было не впутываться вообще! Если кто узнает... – Кто узнает? Ты? Или он? Тишина. А потом звук, от которого у Гоши кровь застыла в жилах и сердце пропустило удар. Глухой, мокрый удар. Что-то тяжёлое упало на пол — тело. И снова тишина — такая, какая бывает только после того, как что-то непоправимое уже случилось. Она давила на уши, на глаза, на всё тело. Гоша перестал дышать. – Гоха... — прошептал Аркаша, и в этом шёпоте было всё: и страх, и мольба, и надежда, что сейчас они развернутся и побегут, и это останется просто страшным сном. Гоша сделал шаг назад. Аркаша — нет. Аркаша, любопытный, бесстрашный, вечно лезущий куда не надо Аркаша, шагнул вперёд. Медленно, крадучись, он приблизился к двери, пытаясь заглянуть в щель. И наступил на что-то — сухая ветка, доска, кусок арматуры, неважно, — и раздался оглушительный хруст, отразившийся от стен, как выстрел в тире. Голоса смолкли. Тишина навалилась мгновенно, тяжёлая, ватная, давящая на уши. Гоша перестал дышать. Аркаша тоже. Они стояли, вжавшись в стену, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. А потом дверь распахнулась.