Увядающий закат

***

Гоша лежал, прижимаясь щекой к холодному асфальту, и смотрел, как капли его собственной крови впитываются в серую крошку. Постепенно они сливались в одно тёмное пятно, расползались, как клякса на промокашке. Он не пытался встать. Ему хотелось остаться здесь, раствориться, стать частью этого грязного, потрескавшегося покрытия. Ничего не чувствовать. Ничего не помнить. Но перед глазами вставало другое. Память — это такая штука: она не спрашивает разрешения. Она приходит сама, в самый неподходящий момент, и набрасывается на тебя, как зверь. Гоша не хотел вспоминать. Он пытался забыть, заглушить, заместить другими мыслями, но всё было бесполезно. Запах сырости и плесени. Тусклый свет фонарика на полу. Голоса. И потом — этот звук. Глухой, мокрый удар, от которого кровь стынет в жилах. – Нет, — прошептал Гоша в асфальт. – Не надо. Не сейчас. Но воспоминания уже накрыли его с головой, утягивая в тот день, когда всё пошло не так. В день, когда закат тоже был увядающим. Тот день начался обычно. Солнце клонилось к закату, воздух уже начинал тянуть осенней сыростью, но день выдался тёплым, и молодёжь часто шастала по заброшкам — тем местам, где время остановилось и никто не задаёт лишних вопросов. Гоша тогда был другим. Он смеялся, толкал Аркашу в плечо, спорил о какой-то ерунде — о музыке, о фильмах, о том, стоит ли идти завтра в школу или прогулять. Обычные подростковые разговоры, которые кажутся важными, когда тебе семнадцать. – Года, ты только посмотри на этот забор! — Аркаша, высокий, долговязый, с вечно торчащими во все стороны волосами, подпрыгнул, пытаясь ухватиться за верхнюю перекладину. – Там, за ним, говорят, психушка старая. Реально старая, ещё до войны построили. – И что там интересного? — Гоша задрал голову, разглядывая ржавые прутья. – Одна плесень да битое стекло. – Там приколы всякие. Странные вещи. Говорят, по ночам кто-то ходит. Или кажется. Не ссы, мы же днём идём. – Днём уже почти вечер, — заметил Гоша, оглядываясь на небо. Солнце висело низко, и лучи его падали косо, окрашивая всё вокруг в золотисто-красные тона. – Тем интереснее, — ухмыльнулся Аркаша и ловко перемахнул через забор. Гоша полез следом, чувствуя, как ржавчина крошится под пальцами, оставляя на ладонях рыжие пятна. Он спрыгнул вниз, приземлившись на пожухлую траву, и огляделся. Они стояли на территории, заросшей диким кустарником. Дорожки, когда-то выложенные плиткой, теперь были едва различимы — их поглотила трава, пробившаяся сквозь швы. Впереди темнело массивное здание с выбитыми окнами — чёрные провалы смотрели на них, как глазницы черепа. Над главным входом виднелась табличка. Аркаша уже двинулся вперёд, но Гоша замер. Он подошёл ближе, провёл пальцами по холодному металлу, стирая многолетнюю пыль, и вчитался в наполовину стёртые временем буквы. Гравировка была глубокой, но время и дожди сделали своё дело — некоторые символы угадывались скорее по смыслу, чем по форме. «ПСИХБОЛЬНИЦА №128 ДЛЯ ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ» Чуть ниже, более мелким, почти ювелирным почерком, было выбито: «Постройка установлена — 24.08.1923 г.» И совсем свежая, нанесённая уже краской по трафарету, надпись: «Снос и перенос здания — 25.05.1998 г.» Гоша поёжился, хотя ветра здесь почти не было. Ему вдруг показалось, что за его спиной кто-то стоит, и он резко обернулся — пусто. Только Аркаша, уже стоящий на крыльце и машущий ему рукой. – Теперь она точно кукует... Без никого... — пробормотал Гоша себе под нос, сунул руки в карманы и шагнул внутрь. За его спиной закат разгорался особенно ярко, будто предупреждая о чём-то. Багровые сполохи ложились на фасад больницы, делая её похожей на декорацию к фильму ужасов. Но Гоша не обернулся. Он вошёл в полумрак, и дверь за ним со скрипом закрылась сама собой.