Overlord: Начало.

"Amor non est medicabilis herbis".

I

      "Ты всё запомнил? Повтори". — Мамеркус Туллиус Магнус внимательно смотрел и так же внимательно слушал, пока его раб Сепп повторял ему перечень покупок и поручений, озвученных ему господином, с которыми тот отправлял его в город на целый день. Он уже давно заслужил доверие своего господина благодаря своему усердию, целеустремлённости, способности быстро учиться и приобретённым навыкам. Благодаря этим качествам он стал пользоваться некоторыми свободами, недоступными другим рабам. Например, он жил уже не в общем бараке, а в специальном помещении для домашних рабов, которое находилось рядом с кухней, на цокольном этаже господского дома. Ему выделили крошечную комнатку, большую часть которой занимала простая кровать из четырёх досок и соломы, которую нужно было регулярно менять. Кровать была накрыта грубым покрывалом и таким же одеялом. Сепп также сопровождал господина к его немногочисленным пациентам. Это были исключительно состоятельные и уважаемые граждане Республики. А к пациентам из более низких слоев населения колонии Novicivitatium, которым услуги Мамеркуса были не по карману для них или не по статусу для него, великий лекарь отправлял Сеппа одного, от своего имени, снабжая его необходимыми инструкциями и медикаментами, которые при необходимости корректировал, выслушав доклад своего помощника после его возвращения с первичного осмотра пациента. На груди Сеппа теперь сияла небольшая бронзовая табличка с выбитыми на ней словами на языке жителей Республики, уведомлявшая о том, что её носитель — "…является личным рабом Mamercus Tullius Magnus. В случае побега, при поимке просьба вернуть по адресу…" Табличка эта висела на перекинутой через шею тонкой верёвочке, что позволяло снимать её на ночь, в отличие от наглухо заклёпанного рабского ошейника, на языке людей Республики называемом "camus"*, который Сепп и его соплеменники первоначально, по незнанию, приняли за торквесы, подобные тем, что носили в их племени свободные люди. Теперь же camus был снят по приказу Мамеркуса, который считал, что его ассистент должен выделяться среди простых рабов, а следы от его многомесячного пребывания на шее Сеппа зажили и уже почти прошли. ---------------------------- *"Сamus" -- лат.-"Узда". Главная привилегия Сеппа как домашнего раба и личного ассистента известного врача заключалась в том, что он получил больше свободного времени, так как был освобождён от общих работ. Времени этого было не очень много, но когда Сепп не сопровождал Мамеркуса к пациентам, не навещал других самостоятельно, не помогал господину изготовлять целебные снадобья, одновременно перенимая его знания и опыт внимательно слушая, и не был занят сбором целебных трав или покупкой иных ингредиентов для приготовления лекарств, у него оставалось достаточно времени для того, чтобы с позволения господина сходить в город или составить компанию за кружкой пива работавшим на его хозяина охранникам, с которыми ему удалось сдружиться, несмотря на то, что во время неудачной попытки побега, предпринятой Сеппом вскоре после того, как он стал рабом -- они убили его соплеменника, а самого Сеппа избили так, что он едва не отправился к предкам вслед за отцом и дедом. Впоследствии, тщательно всё обдумав, Сепп пришёл к выводу, что в случившемся не было их вины. Они поступали так, как и должны поступать мужчины и воины своего племени, и он сам, вероятно, поступил бы так же, окажись на их месте. Поэтому, когда в последнюю зиму двое охранников заболели и Мамеркус поручил Сеппу их лечение, он старался вести себя с ними дружелюбно. Его усилия, направленные на их выздоровление, расположили их к нему, и прошлые обиды были забыты. По крайней мере, Сепп решил сделать вид, что они были забыты. -- Хорошо. Всё верно. Когда всё закончишь в городе, сразу же возвращайся назад, у меня для тебя будет другое поручение. И не забудь принести сдачу. -- Сдачу? -- Сдачу. Не забудь. -- А разве я когда-то забывал? -- Насколько я знаю -- нет. Но это не даёт тебе право обсуждать мои приказы. -- Да, господин. А какое поручение будет, когда я вернусь, могу я спросить? -- Можешь. Мы отправимся в дом славного префекта нашей любимой III когорты ауксилариев "Peculiari", Квинтуса Секстилиуса Кунктатора, для того, чтобы осмотреть его достопочтенную жену и оказать ей посильную помощь. Дело, как мне дали понять, в высшей степени деликатное, местами даже политическое, поэтому направиться туда нам лучше ближе к ночи. И никому ни слова. -- Я понял, господин. -- Так что постарайся вернуться до вечера. И чтоб без задержек. -- Я в любом случае должен успеть. Сейчас раннее утро, ещё даже не рассвело... -- Я не спрашивал тебя, что сейчас, наглый варвар. Ты слышал, что я сказал? -- Я постараюсь вернуться до вечера. -- Не "постараюсь", а "вернусь". -- Вернусь до вечера, господин. Без каких либо задержек. -- Ну и чего ты ждёшь? -- Жду, когда ты прикажешь мне идти, господин. -- Иди уже, бестолочь. -- Да, господин, иду. -- Вот и иди. -- Иду. -- Дверь закрой, с той стороны! Совсем уже обнаглел. Сепп вышел во двор и осмотрелся. Остальные рабы уже потихоньку начинали работу, но их движения были вялыми, словно они ещё не проснулись. Они должны были очистить двор от строительного мусора, который остался после того, как были снесены постройки, оставшиеся от предыдущего хозяина поместья. Мамеркус, переехавший в Novicivitatium за пару лет до того, как купил Сеппа на аукционе, приобрёл усадьбу за бесценок после того, как её разграбили во время вторжения варваров. Владелец поместья был настолько разорён, что едва избежал долгового рабства. Рабы должны были снести сарай, конюшню и какую-то хибару, которая, вероятно, стояла ещё со времён основания колонии. На их месте должен был появиться сад с фонтанами, дорожками, скамейками и небольшими мраморными статуями обнажённых девушек и мальчиков, но преимущественно девочек. Барак, в котором жили остальные рабы, должен был быть снесён в последнюю очередь, после того как для них будет построен отдельный новый домик в дальнем углу участка. Строительство планировалось начать весной. Сейчас же был конец лета, и Мамеркус надеялся завершить подготовительные работы до первого снега, чтобы весной, как только земля просохнет, сразу же приступить к благоустройству своей виллы, о чём он мечтал с тех пор, как переехал в неё. Зевнув и крепко потянувшись, Сепп, крикнул приветствие работавшим собратьям по неволе, махнул рукой сидевшим неподалёку охранникам, таким же сонным, как и рабы, перекинул через плечо суму для покупок, за которым его отправил хозяин, убедился, что выданный ему кошелёк с тремя серебряными монетами надёжно закреплён на поясе и скрыт под плащом из тонкой шерсти, прикрывавшим его спину и плечи, и направился к воротам. Хотя погода стояла тёплая, с утра было зябко, а лето выдалось дождливым. Сепп решил, что лучше взять с собой плащ по напрасну, чем замёрзнуть или промокнуть под дождём, а то и всё вместе, без него. "Ещё не хватало заболеть, когда у старого козла такое ответственное дело, в котором ему нужна моя помощь. Этак и обратно в барак к остальным недолго отправиться." -- Куда и зачем? -- рутинно поинтересовался скучавший у ворот один из охранников, даже не пытаясь изобразить интерес и одновременно протягивая руку Сеппу для приветствия. Это был один из тех стражей, лечением которых Сепп занимался прошлой зимой. -- Туда и затем. -- так же дежурно ответил Сепп, пожимая руку привратника, -- Господин отправил к зеленщику, аптекарю и пекарю, за зеленью, ингредиентами и хлебом. Ну и ещё на пекаря наорать велел. -- А зачем на него орать? -- вяло заинтересовался охранник. -- Хлеб в прошлый раз был снаружи чёрствый, а внутри полусырой. Господин Мамеркус велел передать, что если такое повториться, то он сменит поставщика и что скидок на свечи от геморроя для этого бракодела больше не будет: "Пусть он их сам себе из хлебного мякиша делает и куда надо вставляет." -- Аха-ха-ха-ха!.. -- залившись радостным смехом, стражник окончательно проснулся и отпер калитку, выпустив Сеппа на дорогу, дружески хлопнув его по плечу напоследок. Добравшись до города, Сепп, в течении ровно того времени, которое требовалось, чтобы обойти все нужные места, в точности выполнил все поручения своего хозяина. Во-первых, он купил у зеленщика несколько крупных головок чеснока и репчатого лука. Старый Мамеркус поглощал лук в неимоверных количествах, уверяя, что это крайне способствует поддержанию отменного здоровья. "И убойного запаха изо рта" -- всегда добавлял про себя при этом Сепп. По требованию господина рабыня-кухарка добавляла лук почти во все блюда, которые готовила для него и домашних рабов. "После термической обработки, например при варении, тушении, жарке или запекании, лук сохраняет свои чудодейственные свойства, но при этом теряет свою жгучесть, что позволяет безболезненно употреблять его в бОльших количествах, нежели в свежем виде. Того же эффекта можно достичь, если просто покрошить нарезанный лук в горячий бульон. И с чесноком, кстати, тоже работает." -- поучительно наставлял ассистента Мамеркус. За лук и чеснок Сепп уплатил зеленщику одну серебряную монету из трёх, выданных ему господином. Во-вторых, он отправился в аптеку и купил там большой кувшин с жидкостью под названием "Spiritus". Этот удивительный эликсир стал основой для множества целебных снадобий, которые готовил великий лекарь. Однако Сепп не раз замечал, как господин в небольших количествах употреблял эту жидкость в чистом виде. "Для профилактики. Иногда надо" — объяснил ему Мамеркус, когда увидел, с каким интересом Сепп наблюдает, как он допивает последние капли на дне кувшина, после того как вылил остатки в сосуд, где готовил травяную настойку. -------------------------------------- *"Spiritus" -- лат.-"Дух" -- Спирт. За этот кувшин Сепп уплатил аптекарю вторую серебряную монету. "Дорого..." -- подумал он про себя, -- "Всё дорожает. Ещё в позапрошлом году и лук с чесноком, и кувшин спирта я мог бы купить за один серебряник." Ещё в позапрошлом году, Мамеркусу, будь он в здравом уме, и в голову бы не пришло отправлять куда-то Сеппа с поручением, тем более дав ему денег. Но от охранников, а так же людей, с которыми Сепп свёл знакомство в городе, он постоянно слышал о том, как безбожно растут цены, и совершенно не видел оснований не доверять их словам. И, наконец, в-третьих, Сепп решительно вошёл в лавку пекаря и сходу, забыв даже поздороваться, не взирая на присутствие рабов, посетителей и вольнонаёмных работников, прогремел на всю лавку своим довольно зычным, когда было нужно, голосом с заметным варварским акцентом, сообщив тому всё, что господин Мамеркус имел желание ему передать, а так же добавив пару фраз, уже от себя, но не уточнив этой детали. Эффект превзошёл все ожидания, а стоило только Сеппу упомянуть о свечах от геморроя, как победа стала полной и окончательной. Перепуганный пекарь стоя перед Сеппом не только клятвенно заверял не только многоуважаемого, но и, чего греха таить, даже богоподобного Мамеркуса Туллиуса Магнуса, в том, что подобная оплошность больше никогда не повториться, но также вернул деньги за предыдущий заказ, добавив к ним стопроцентную компенсацию. И более того -- категорически отказался брать плату за тот хлеб, который сейчас приобрёл Сепп по поручению хозяина, убедительно просив считать это подарком и знаком искренней дружбы. Таким образом, войдя в лавку пекаря с одним серебряным в кошельке, Сепп вышел из неё с тремя. Это наводило на мысли. "А я ещё думал, о какой сдаче говорил этот козёл, если денег выдал мне ровно столько, сколько было нужно для всех покупок. Вот же старый хрыч, хитрый, точно знал, куда надавить пекарю и предвидел, как тот испугается за свою жопу. Тот аж схватился за неё. Однако... Он всё же лекарь, а не шаман, а значит он мог предугадать, что пекарь откажется от денег за покупку, мог предвидеть, что тот вернёт деньги за плохой хлеб, и мог предположить, что он так же добавит компенсацию. Но вряд ли он мог представить, что пекарь сделает это всё сразу. А значит..." -- Сепп остановился и задумался о том, что вполне мог бы приберечь один серебряник для себя. Два, так или иначе, придётся отдать Мамеркусу, иначе он что-то заподозрит и может даже при случае уточнить вопрос у пекаря. А вот на одну серебряную монету, Сепп вполне мог бы купить себе... "С каких это пор рабы покупают себе оружие?" — спросил продавец, заметив табличку на шее у Сеппа, скрытую под туникой. Он стоял за прилавком, на котором были разложены разнообразные ножи, шила и ножницы, в основном предназначенные для бытовых нужд. Сепп так долго рассматривал его товар, что продавцу это начало надоедать. "У тебя здесь нет оружия", — с презрением ответил раб, который когда-то был воином. "И я не собираюсь ничего покупать у тебя для себя. Кухарка попросила у моего господина новый нож для кухни, и он приказал мне узнать цены, если мне будет по пути." Ответ звучал вполне убедительно, но, как оказалось, недостаточно для бдительного продавца. -- И кто же твой господин? -- Мой господин -- сам Мамеркус Туллиус Магнус. Слыхал о таком? -- Сепп вынул из-за пазухи висевшую на шее бронзовую табличку и щёлкнул пальцем по надписи, после чего спрятал табличку обратно. -- Слыхал, а как же. И что же, у самого дорогого врача во всей колонии так туго с деньгами, что вместо того, чтобы просто купить на кухню новые ножи, он отправляет личного раба сперва узнать на них цену? Что, спрос на его шарлатанские снадобья упал и теперь приходится экономить на всём? -- Смотри, как бы тебе самому они не понадобились, и ещё чего, для языка, если будешь неуважительно говорить о моём господине. Он как раз сегодня идёт на званый ужин в дом префекта Квинтуса Секстилиуса Кунктатора, и я вместе с ним. Могу и обмолвиться, ненароком. Продавец насупился и угрюмо замолчал. Сепп решил, что не следует портить с ним отношения, с учётом того, что он намеревался сделать в будущем и решил "подсластить пилюлю", как в таких случаях выражался его хозяин: -- Господин отправил меня в город с другим поручением. Про ножи он вспомнил уже когда я выходил и после того, как выдал мне деньги, и поэтому, чтобы лишний раз не вставать и не идти опять за деньгами, велел мне просто посмотреть цены. И я уверен, твои ножи стоят своей цены. Почём вот этот? -- Сепп указал на длинный кухонный нож с деревянной рукояткой, немного напоминавший формой лезвия ножи, которые когда-то носили все мужчины его племени. До того, как оно перестало существовать вместе с другими племенами Севера. -- Пятьдесят медяков. -- буркнул продавец, по прежнему супясь, хотя его взгляд немного смягчился, после того, как Сепп сделал комплимент его товару, что тронуло сердце барыги, -- Или полсеребряника, ну, сам знаешь. Курс нынче сто к одному. Inflatio*. ----------------------------------- *"Inflatio" -- лат.-"Инфляция". Сепп, шагая по дороге, обдумывал свой план: "За день до побега я куплю хороший нож и спрячу его на кухне, среди других. Можно было бы взять и старый кухонный нож, но они и впрямь уже никуда не годятся, а я не могу полагаться на такую рухлядь в бегах. Нужно заранее приготовить припасы. Вяленого мяса на кухне почти не осталось, а в дорогу лучше всего брать именно его, жаренное или варёное быстро испортится. Надо как-то невзначай намекнуть старому козлу, что пора пополнить запасы. Ещё нужно добыть флягу для воды. Украду у стражников. Куплю хороший нож, украду бурдюк или флягу, запасусь провиантом — и можно бежать. Но до тех пор серебряник надо припрятать." Сепп остановился и глубоко задумался. Он понимал, что не может хранить монету в доме — если её найдут, его могут обвинить в краже, и тогда все его планы рухнут. Прятать её на территории виллы тоже было опасно: там повсюду работали люди, расчищая участки для будущей стройки. Кто-нибудь мог найти монету, а если бы он закопал её, сверху могли навалить мусор или строительные материалы, или даже построить что-то на этом месте. "Где же её спрятать? Не носить же постоянно во рту — заметят или случайно проглочу..." — размышлял Сепп. И тут он вспомнил, как в детстве отец, играя с ним, клал что-нибудь вкусное, приготовленное мамой, на ветку дерева, до которой Сепп не мог дотянуться. Тогда ему приходилось карабкаться на дерево и лазать по веткам, чтобы достать заветное лакомство. Часто за этим наблюдал деда Эрих, посмеиваясь и подбадривая Сеппа, ласково щуря свой единственный глаз. Был самый разгар тёплого летнего дня, когда Сепп развернулся и решительным шагом направился в сторону городского парка, располагавшегося в самом центре колонии Novicivitatium, неподалёку от торговой площади, с которой он только что вышел.

II

      Парк был излюбленным местом отдыха горожан. Он был разбит вокруг огромного раскидистого платана, который рос здесь ещё до основания колонии. Рядом находился большой искусственный пруд с облагороженными берегами, где плавали карпы и квакали лягушки. Вдоль берега тянулась гравийная тропинка, по краям которой были расставлены каменные скамейки. Они располагались на таком расстоянии друг от друга, чтобы друзья, влюблённые парочки и таинственные заговорщики могли спокойно беседовать, выяснять отношения и плести заговоры, не мешая соседям. Платан был очень старым, можно сказать, древним. Его ствол был полым, и внутри можно было укрыться от посторонних глаз, словно в шалаше. Но само дерево было живо. Ветки платана начинались довольно низко над землёй, но вздымались высоко вверх и тянулись далеко во все стороны, словно он силился обнять ими небо. Сеппу нравился старый платан. Всякий раз, когда Мамеркус отправлял его с несрочными поручениями в город, Сепп находил немного времени, чтобы забраться внутрь ствола платана, усесться и прислонившись к нему изнутри, закрыв глаза вспоминать рассказы деда Эйриха о Мировом Древе, называемом на языке людей племени "Страшный Скакун". Название происходило из истории об страшном высоком одноглазом боге, отце других богов, повесившимся на этом Древе, чтобы обрести мудрость, и знания, и дёргавшим в агонии ногами, так словно бы он скакал на коне. Сепп не любил вспоминать эту историю, поскольку всегда невольно представлял себе повешенного бога с лицом своего одноглазого деда, Эриха. Гораздо больше ему нравилась история о том, что великое Мировое Древо соединяло собой все три мира. Мир богов, живущих на небе, в которое Оно впивалось своими ветвями. Мир людей, живущих между небом и землёй, которые Оно соединяло своим стволом. И мир мёртвых, под землёй, в которую Оно глубоко пустило корни. Закопав свой серебряник под приметным корнем, Сепп пролез внутрь полого ствола платана и сел на усыпанную трухой и слабо мерцающими в полумраке гнилушками землю, прижавшись к нему спиной и закрыв глаза. Ему нравилось иногда, когда была возможность, придти сюда, посидеть так и подумать о том, что таким образом он соединяет себя сразу со всеми тремя мирами и, находясь в мире людей, может говорить с богами на небе и предками под землёй. "Слышишь меня, Рэйнер, отец мой? Слышишь меня, Эрих, мой дед? К вам обращаюсь. Клянусь вам, что смерти ваши отмщу я. А не смогу сделать я, что задумал, то сыновья мои сделают, внуки, рода потомки." -- Сепп открыл глаза и прислушался. Вокруг была полная тишина. Не слышно было ни прогуливающихся в окрестностях людей, ни карпов с лягушками, ни даже птиц. Сеппа это устраивало. Тишина была ему пу по душе. Он вновь прислонился к внутренней стенке ствола и погрузился в свои мысли. "Слышишь меня, Одноглазый, Владыка Повешенных, Всеотец, Страшный, Слепой, Мудрый, Высокий, Всезнающий?.. К тебе обращаюсь. Клятву даю, что не встречу конец свой в неволе. Как подобает мужчине и воину в схватке паду я, с человеком ли, зверем, стихией. Место займу я, по праву, средь предков достойных, у очага твоего, в Зале Павших. Дай лишь совет, ногам укажи направленье, направь мою руку..." Шелест ветра в листьях платана успокаивал и навевал дремоту. Сепп так удобно устроился в выемке внутренней части ствола, что ему казалось, будто бы он сросся с деревом в одно целое. И, возможно, даже пустил корни. Ветер подул чуть сильнее, листья зашелестели чуть громче, ветви качнулись и негромко скрипнули, словно бы тоже сквозь сон длящийся много веков... "Ум надобен тем, кто далёко забрел, — дома всё тебе ведомо. Насмешливо будут глядеть на невежду, средь мудрых сидящего!" -- чей-то голос внезапно раздался в голове Сеппа, словно бы кто-то незаметно подкравшись начал говорить ему прямо в ухо. Первым естественным порывом Сеппа было подскочить, словно напуганный олень, но он не смог двинуться с места. Он не мог ни открыть глаза, ни встать, ни двинуть головой, рукой, ногой или даже пальцем. Паралич* сковал всё его тело, и он не мог произнести ни слова. А в его голове продолжал звучать чужой голос: "Умом пред людьми похваляться не надо — скрывать его стоит! Если мудрец будет молчать — не грозит ему горе, ибо нет на земле надежнее друга, чем мудрость житейская. Гость осторожный, дом посетивший, безмолвно внимает — чутко слушать и зорко смотреть мудрый стремится..." -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *Сонный паралич -- состояние, при котором человек чувствует временный паралич мышц тела в момент пробуждения или засыпания. В голове Сеппа роем носились мысли, перекрывая испуг: "Кто здесь? Прочь из моей головы! Кто ты?! Не могу двинуться!.. Что ты пытаешься сказать мне? Даёшь советы?! Предупреждаешь?!" Озноб прошиб тело Сеппа насквозь, на лбу выступил холодный пот, его била крупная дрожь, в голове носились и путались мысли, а Голос твёрдо продолжал говорить сквозь них, словно молот бьющий по наковальне: "Женщин любить, в обманах искусных, — что по льду скакать на коне без подков, непокорном, иль в бурю корабль без кормила вести, иль хромцу за оленем в распутицу гнаться. Никто за любовь никогда осуждать другого не должен! Часто мудрец опутан любовью, глупцу непонятной." "О чём ты мне говоришь? Зачем мне это? Я не понимаю. Остановись, объясни, дай обдумать!.." -- Сепп, чувствуя, как на него накатывает паника, отчаянно пытался сообразить, что и зачем пытается сказать ему Голос, но тот неумолимо продолжал гремя в его голове, словно раскаты близкого грома предвещающие надвигающуюся грозу: "Мужей не суди за то, что может с каждым свершиться! Нередко бывает мудрец безрассудным от сильной страсти. Твоей лишь душе ведомо то, что в сердце твоем. Худшей на свете хвори не знаю, чем духа томленье. Девы нередко, коль их разгадаешь, коварство таят. Изведал я это, деву пытаясь к ласкам склонить: был тяжко унижен жестокой и все ж не достиг я успеха. Её я оставил — казалось, от страсти мой разум мутился. Таил я надежду, что будет моей дева любимая.* Речи мои, Сепп, сын Рэйнера, слушай, на пользу их примешь." ------------------------------------------- *"Старшая Эдда" -- "Речи Высокого". Голос затих, словно раскаты далёкого грома, и Сепп почувствовал, что вновь владеет своим телом. Он резко вскочил, растеряно озираясь, словно бы подброшенный неожиданным пинком под зад. Вокруг никого не было, но в ушах Сеппа по прежнему эхом звучал тот грозный голос, прервавший его дрёму. Голос тот был твёрдым и неприятным, одновременно старческим и звонким, мудрым и требовательным, чужим и... странно знакомым. "Деда... Эрих?.." -- неуверенно спросил Сепп едва слышимым шёпотом и затаив дыхание прислушался. Ответа не было. Вместо ответа, его напряжённый слух внезапно уловил тихую мелодию издаваемую лёгким, но уверенным касанием умелых пальцев по струнам кифары*. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *Кифара -- музыкальный инструмент из семейства лютневых, семиструнная профессиональная версия лиры. Сеппу довелось впервые услышать настоящую музыку в Большом Городище вождя Абеларда. На торговой площади, где они с отцом рассматривали доспехи на прилавках, один из воинов, по просьбе знакомых, снял с плеча простую деревянную лиру. Это был первый инструмент, который увидел Сепп. Воин неспешно перебирал струны из овечьих кишок и запел старинную песню о герое, победившем дракона, но погибшем от предательского удара копьём в спину от друга. Эта история и мастерство музыканта произвели на Сеппа огромное впечатление. Позже, когда Сепп оказался в плену, а затем и в рабстве в колонии, ему довелось узнать, что такое настоящее искусство. Во время посещения домов и вилл знатных граждан, куда он сопровождал господина Мамеркуса, ему посчастливилось услышать игру музыкантов, которые услаждали слух своих господ. Звуки кифар, авлосов и кимвалов изгоняли из комнат тишину и скуку. Их мастерство исполнения и замысловатость мелодий не шли ни в какое сравнение с простыми и наивными наигрышами на варварской лире, которые сопровождали тягучее гортанное пение о подвигах героев прошлого, разносившееся между шумными товарными рядами торговой площади Большого Городища. Музыка, которую теперь услышал Сепп, была изысканной и негромкой, но в то же время довольно живой и не такой меланхоличной, как в домах знатных граждан, где она служила лишь фоном для бесед уважаемых господ. Прислушавшись, Сепп различил сквозь струнные аккорды и едва слышный голос музыканта, аккомпанировавшего себе кифарой. Голос был тихим и его почти заглушал звон струн, так что слов Сепп не разобрал. Но зато он разобрал, что голос принадлежал девушке. Он осторожно выглянул из своего укрытия и увидел невдалеке у парковой дорожки стройную фигуру девушки в тёмно-серой тунике. В руках у неё была кифара, и она играла, изящно перебирая тонкими пальцами струны. Примерно в шаге от девушки, на земле, лежал раскрытый кожаный чехол от кифары, в котором тускло поблескивали медные монетки. Один из прохожих, проходивших мимо, остановился, прислушался к музыке, достал из поясного кошелька монету, аккуратно положил её в чехол к остальным и пошёл дальше. Уличные музыканты не были новостью для Сеппа. Большинство из них представляли из себя обыкновенных попрошаек, лишь претворявшихся, что владеют инструментом и голосом. В колонии их было полно, они ошивались по всему периметру городского форума, тёрлись на углах лупанария и возле казарм, в общем -- везде, где собиралось больше народу и были наиболее высокие шансы выклянчить побольше денег своим "козлиным блеяньем", как про себя называл их музыкальные потуги Сепп. Сам себя он великим знатоком музыки конечно же не считал, но был твёрдо уверен в том, что умеет отличать хорошее от плохого на достаточном уровне, чтобы позволить себе личное мнение. Были среди уличных музыкантов и женщины, разного возраста, от совсем ещё девочек с забитым выражением лица и равнодушными глазами, которые больше старались давить на жалость, нежели петь или играть на своих ущербных флейтах и дудочках, и до матёрых женщин в возрасте, манерами поведения и внешностью мало чем отличавшиеся от самых дешёвых обитательниц того же лупанария из которого, как предполагал Сепп, их вполне возможно и повыгоняли, чтобы не отпугивать клиентов. Однако Сепп впервые столкнулся с тем, чтобы подобным ремеслом занималась молодая и, как он отметил, весьма привлекательная девушка. Она была хорошо одета и производила приятное впечатление. Её дорогая кифара, внешний вид, осанка и манеры не оставляли сомнений в том, что она не нуждается в такой работе, чтобы зарабатывать на жизнь. Её тёмно-каштановые волосы были завиты на затылки в аккуратную причёску, однако пара непослушных локонов выбивалась из под скреплявшей её ленты и периодически падали ей на глаза, из-за чего она время от времени была вынуждена их оттуда сдувать. Сепп вышел из-за ствола платана и неторопливо зашагал по дорожке в сторону кифаристки. Когда он приблизился, то остановился и прислушался. Она пела негромко, но слова были отчётливы и ясны. Песня показалась Сеппу довольно забавной. В ней рассказывалось о девушке, которая каждый день приходила к пруду и пела, аккомпанируя себе на кифаре. Молодой человек, влюблённый в неё, тайно наблюдал за ней, не решаясь заговорить и прячась в ветвях деревьев. Но однажды сук на котором он сидел обломился, и он упал в воду прямо перед своей возлюбленной. Девушка, не удостоив своего внимательного слушателя даже взглядом, сдула с глаза надоедливый локон, убрала прядку за ухо, встряхнула рукой, чтобы дать ей отдохнуть после игры, перехватила кифару поудобнее и заиграла снова. Началась следующая песня, повествующая о глупом юноше, который изменил любимой -- лесной нимфе. В наказание за это она превратила его в Asinus, и с тех пор он неотступно следовал за ней. Нимфа не могла ни вернуть его к прежней жизни, ни избавиться от его общества. Так продолжалось до тех пор, пока он не погиб, то ли съев с земли какую-то дрянь, то ли от тухлой воды из лужи. Закончив песню, она вновь взглянула на Сеппа, и тот, пытаясь скрыть глупую улыбку, которая возникла на его лице без его ведома, с усилием воли вернул себе серьезное выражение. В этот момент мимо проходил богато одетый горожанин, который, услышав последний куплет, узнал знакомую песню и, добродушно улыбнувшись, положил в чехол кифары сразу пять медяков. Звон монет заставил Сеппа смутиться. -- Ты очень красиво поёшь и хорошо играешь. -- сказал он, стараясь предать голосу уверенность и непринуждённость, в то время, как и то и другое внезапно и невовремя его покинули. -- А, спасибо. -- рутинно ответила девушка едва улыбнувшись. -- Послушай, так получилось, что у меня при себе нету денег... -- Ничего, такое часто бывает. -- ...так что, может вместо этого я тебя угощу чем-нибудь? -- А? Нет, спасибо. -- слегка удивлённая девушка сперва уставилась на Сеппа широко открытыми от удивления глазами, но затем быстро и без раздумий отвергла его предложение. Взгляд её глубоких и выразительных карих глаз был таким открытым, чистым и в то же время пристальным, что у Сеппа вдруг возникло ощущение, будто бы он вообще впервые в жизни посмотрел кому-то в глаза. -- Нет, правда. У меня тут есть знакомый пекарь, неподалёку, очень хороший, который как раз сегодня меня клятвенно заверял, что в его лавке я всегда желанный гость и у него всегда найдётся угощение для меня и моих... друзей... Сепп на мгновение задумался. Сегодня, провожая посланца Маммеркуса Туллиуса Магнуса до самого порога, пекарь действительно так сказал. Но у Сеппа не было друзей, а о кифаристках пекарь ничего не упоминал. "Что ж, это уже его заботы. Посмотрим, насколько он ценит свою задницу", — подумал Сепп и выжидающе посмотрел на музыкантшу. -- Нет. Спасибо, не надо. -- ответила она уже твёрдым тоном ясно дающим понять однозначность отказа. -- Ну, нет так нет. Спасибо, за прекрасную музыку. -- с улыбкой сказал Сепп, стараясь быть максимально вежливым, но и не уронив при этом собственного достоинства. После чего повернулся и зашагал дальше по дорожке, не особо думая о том, куда именно он идёт. Когда он отошёл на расстояние около пятнадцати шагов, сзади вновь послышались звонкие звуки струн и едва уловимый голос девушки, которая начала следующую песню. Но Сепп уже не мог разобрать слов. Дойдя до развилки, Сепп остановился. Путь прямо вел к рыночной площади и лабиринту городских улиц. Тропинка налево огибала пруд и соединялась с дорожкой, возле которой стояла девушка с кифарой, образуя кольцо. Внезапно Сеппа словно пронзила молния. Он резко поднял взгляд на небо и увидел, что солнце уже начало клониться к закату. "Надо торопиться, Мамеркус велел не опаздывать! И к тому же, кажется, собирается дождь, а то и гроза..." — подумал он. Сепп решительно зашагал прямо. Он прошёл ещё около десяти шагов, когда позади него раздался уже едва слышный звук кифарного аккорда. Он сказал сам себе вслух: "Vae..." После чего развернулся и ещё более решительно зашагал обратно.

III

      "Может, продать тебя в гладиаторы?" — Мамеркус Туллиус Магнус, погруженный в раздумья, внимательно наблюдал за Сеппом, который, промокший до нитки и дрожа от холода, стоял перед ним и, нахмурившись, бормотал какие-то сбивчивые объяснения, пытаясь скрыть истинную причину своего опоздания. "Ну, если привилегии, которые дает тебе положение моего личного раба и ассистента, не кажутся тебе достаточными, чтобы ценить их и относиться к ним с должным уважением и исполнительностью," — размышлял Мамеркус, а Сепп, не переставая, что-то там бормотал в ответ. -- Перестань что-то там бормотать! -- Да, господин. -- Скажи уже, наконец, что-нибудь внятное и членораздельное. -- Прости меня, господин Мамеркус. Я знаю, что виноват и не буду в обиде, если ты сочтёшь нужным наказать меня по своему усмотрению. -- Слава богам! Он на меня не будет в обиде! Вы слышали, люди?! Вот уж спасибо, облагодетельствовал! -- Мамеркус вознёс руки к потолку изображая благодарственный жест. Две убиравшие комнату молодые рабыни, делившие, как было известно всем, ложе с их хозяином, заискивающе захихикали. -- Я понимаю, что подвёл тебя и заслужил наказание. -- Поверь мне, если бы ты действительно подвёл меня, мы бы сейчас тут с тобой не разговаривали. Тебя бы уже пороли на конюшне! -- Конюшню уже разобрали. -- Ооо, не беспокойся! Уж где тебя выпороть мы бы нашли, я тебя уверяю, любые опасения тут напрасны, отринь их решительно! -- Да, господин. Рад это слышать. "А я рад и счастлив, что смог тебя порадовать!" — хозяин приложил руку к груди, изображая искреннюю радость и счастье. — "А твоё счастье — что префект прислал посыльного, который передал его просьбу немного изменить время нашего визита и придти позже, желательно уже после наступления темноты. О чём ты, конечно же, не мог знать, и потому в этом нет никакого оправдания для твоего опоздания." Сепп молчал, всем своим видом выражая полное осознание вины и глубокое раскаяние. "Господин," — наконец сказал он, увидев, что Мамеркус собирается что-то спросить, явно намереваясь продолжить допрос и докопаться до истинной причины задержки Сеппа в городе. — "За окнами уже почти стемнело, лучше поторопиться, если вы не хотите опоздать." Сепп кивнул в сторону окна, за которым уже сгущались поздние сумерки. "Что ж, когда ты прав, то прав. Быстро собирай всё необходимое и выходи. Моя повозка уже готова, я буду ждать тебя в ней. И для твоего же блага будет лучше, если ты не заставишь меня ждать ни минуты." — с этими словами Мамеркус, кряхтя, как старик, встал, потянулся и крикнул рабыням, чтобы принесли его дорожный плащ-лацерну и сандалии. Сепп же, коротко поклонившись, что всегда требовало от него усилий воли, быстро покинул комнату, спеша выполнить поручение господина. По дороге Мамеркус наставлял своего ассистента: "Знай же, имей в виду и запомни на всю жизнь: супруга нашего префекта — госпожа Асиния, для осмотра которой меня пригласили, помимо всего прочего, ещё и сестра пропретора нашей колонии, Сетимуса Асинуса Лукро. Таким образом, она является родственницей сразу двух самых влиятельных людей нашего города и представительницей двух самых влиятельных семейств во всей нашей провинции Terra Incognita. Так что упаси тебя боги проявить непочтительность или нерасторопность. Только попробуй меня подвести — отправлю в Ludus* к ланисте Маниусу, в гладиаторы. Не хмыкай мне, я не шучу!" ------------------------------------- *"Ludus" -- школа гладиаторов. И всё же они опоздали. Не потому, что кто-то долго собирался, а по вполне банальной причине — повозка застряла в глубокой колее на пригородной дороге, которую размыл недавний ливень. Сеппу и двум охранникам, которые сопровождали их, пришлось долго и утомительно выталкивать повозку, пока возница тянул лошадей за уздечки. Возможно, они справились бы быстрее, если бы Мамеркус Туллиус Магнус соизволил сойти с повозки, чтобы облегчить её вес. Но никто ему этого не предложил. Впрочем, опоздание было формальным, поскольку понятие "после наступления темноты" имеет весьма растяжимые пределы. После того как Мамеркус завершил все необходимые процедуры и развеял все опасения, заметно сконфуженный префект Квинтус Секстилиус Кунктатор и его заметно повеселевшая достопочтенная супруга Асиния пригласили именитого врача на поздний ужин, чтобы поблагодарить его за поздний визит и оказанную им неоценимую услугу. Во время ужина Сепп вместе с домашними рабами семейства Секстилиусов стояли в стороне, у дверей, готовые в любой момент выполнить приказ своих хозяев. Однако те были увлечены беседой и не обращали никакого внимания на своё живое имущество. -- Честно говоря, не знаю даже, как тебя и благодарить, друг Мамеркус. Одного серебра тут недостаточно. Если тебе нужна какая-то помощь в чём-то, дай знать. -- префект многозначительно посмотрел на врача поверх своего кубка с вином прежде, чем отпить очередной глоток. -- Уверяю тебя, Квинтус, серебра более, чем достаточно. Прими мои заверения. -- великий лекарь так же приподнял кубок в сторону хозяина дома, прежде, чем выпить вина в его честь. -- И всё же я настаиваю. Ты же не просто что-то там у кого-то вылечил или наоборот опроверг, тут дело тонкое и щепетильное, сам понимаешь. Супруга префекта и сестра пропретора должна быть вне любых подозрений. -- Прежде всего -- язвительно перебила префекта Асиния, -- она должна быть вне любых подозрений со стороны своего мужа. Префект смущённо откашлялся в сторону, после чего продолжил: -- Так что, эм...ну, в общем, если всё-таки есть какая-то дружеская услуга, которую я мог бы тебе оказать, я настаиваю, чтобы ты меня об этом уведомил. -- По правде говоря... -- Мамеркус сделал вид, что задумался, -- ...но нет, наверное это невозможно, да и с моей стороны было бы наглостью просить о таком... А, не важно, забудем. -- врач скромно опустил глаза и принялся усиленно жевать делая вид, что якобы случайно затронутая им тема не стоит обсуждения. Асиния надменно усмехнулась и наклонив голову посмотрела на мужа с ироничной полуулыбкой. -- Я настаиваю и внимательно тебя слушаю. -- твёрдо сообщил Квинтус широко улыбаясь. -- Видите ли, дело в том, что с началом весны я планирую заняться благоустройством своей усадьбы и мне... -- начал было Мамеркус, но хозяин дома не дал ему закончить. -- Ни слова больше. Мой кошелёк! -- один из домашних рабов немедленно устремился на выход из комнаты, но прежде, чем он успел выйти лекарь вмешался: -- Нет-нет, в средствах я не нуждаюсь, покорнейше благодарю. Но... мне бы не помешали рабочие руки, на которых я мог бы... сэкономить. Если вы понимаете, о чём я. -- Ах, и всего-то? А разговоров-то было... -- Асиния закатила глаза и потянулась за виноградом. -- Центурии ауксилариев тебе будет достаточно? -- лениво поинтересовался Квинтус. -- Уверяю тебя, этого будет более чем достаточно! Возможно даже избыточно!.. А-а... а хотя, возможно и нет. -- затараторил Мамеркус не веря своим ушам от радости. -- Тогда решено, как только начнёшь работы -- дай мне знать и если к тому времени на нас внезапно не обрушится новое вторжение ещё каких-нибудь варваров или ещё какое бедствие, требующее задействование моей когорты, я с радостью предоставлю тебе целую центурию рабочих рук, по две на человека, согласно утверждённому штату стандартной комплектации. Правда по головам может оказаться некомплект, у некоторых они напрочь отсутствуют, что, в прочем, не мешает им нести службу, каким-то неведомым образом. Асиния, с совершенно пустым взглядом, снисходительно и деловито хихикнула над шуткой своего мужа, изобразив на лице неестественную улыбку. В то время как мужчины, запрокинув головы, разразились дружным смехом, который, как хорошо знал Мамеркус, очень способствует сближению людей и установлению полезных связей. "Да уж..." — произнёс наконец лекарь, утирая слёзы и делая глоток вина. — "Только ещё одного вторжения варваров нам не хватало. Не приведи боги! До сих пор с ужасом вспоминаю, как был вынужден спасаться бегством из своего старого дома, когда эта орда внезапно вывалилась из леса и принялась жечь всё вокруг и убивать каждого, кто попадался им на пути." -- Ты видел их?! Пожалуйста, расскажи! Как это было?! -- внезапно проявила живой и неподдельный интерес супруга префекта, который заметно помрачнел, как если бы вспомнил о чём-то не очень приятном. -- Ну, не то, чтобы мне удалось их прям уж так хорошо разглядеть... -- немного смутился Мамеркус. -- И всё же, вы были среди тех, кто первым подвергся нападению, так? -- не отставала Асиния. -- Первыми нападению подверглись рабы, работавшие на латифундиях недалеко от леса, из которого и вышли дикари... -- начал рассказ лекарь. "Я находился дома, отдыхал, как вдруг на улице раздался шум и крики. Сначала они были едва слышны, но с каждой минутой нарастали, превращаясь в настоящий гвалт паники. Я был на втором этаже своего дома и, выглянув в окно, увидел, как из леса выбежала огромная толпа вооруженных дикарей. Они преследовали и убивали рабов, работающих на полях, в то время как внизу, под моим окном, толпились жители поместий, рабы и простолюдины, спасаясь от надвигающейся опасности. Они толкались, давили друг друга и затаптывали упавших. Прямо у меня под окном я увидел молодую девушку, явно из благородной семьи, судя по её одежде, красоте и золотым украшениям. Её сбили с ног, но никто не подумал помочь ей подняться. Когда она попыталась встать сама, её снова сбили, и она ударилась головой о стену. Безжизненное тело бедняжки осталось лежать на земле." Мамеркус замолчал, погрузившись в воспоминания. Префект, не говоря ни слова, осушил свой кубок и подставил его рабу-виночерпию, который тут же наполнил его снова. "И что же произошло потом?" -- с неподдельным интересом спросила Асиния чуть хрипловатым голосом. Её муж бросил на неё мрачный взгляд, но она не сводила глаз с лекаря, который, тяжело вздохнув, также выпил вино и продолжил свой рассказ: "Я понимал, что если мы немедленно покинем дом, то толпа, скорее всего, нас сметёт и растопчет. На улице я слышал крики нескольких патрульных ауксилариев, которые пытались навести порядок, но что они могли сделать против обезумевшей толпы? Трезво оценив ситуацию, я решил, что самым разумным будет сначала дождаться, пока паникующие массы минуют мой дом, а затем, как можно скорее отправиться следом, стараясь подгадать момент, когда улица будет уже свободна от бегущих людей, но ещё не занята наступающими варварами. А имеющееся у нас небольшое время разумнее всего будет потратить на то, чтобы собрать те ценности и имущество, которые мы сможем унести с собой." -- Весьма разумный и трезвый подход. Сразу видно человека умудренного годами и опытом. -- похвалил Квинтус. -- Не перебивай старших, дорогой. Пусть продолжает. -- мягко, но требовательно одёрнула его супруга. -- Да, конечно... -- Мамеркус снова тяжело вздохнул и отпив вина, из вновь наполненного расторопным рабом кубка, продолжил. "Когда мы вышли на улицу, там уже не было никого, кроме нескольких храбрых ауксилариев из твоей славной когорты, дорогой друг Квинтус. Они, без сомнения, собирались остаться и принять неравный бой с ордой дикарей, чьи воинственные крики уже доносились до нас. Они пробегали мимо нашего дома по направлению к колонии, явно намереваясь преградить путь варварам, заняв наиболее выгодные позиции. В этот момент я обратился к ним с просьбой о помощи и сопровождении нас до города, ссылаясь на свою старческую немощь и наше знакомство. Конечно же, они не могли отказать, будучи достойными сынами нашей священной Республики." -- О, да-а-а... -- протянула Асиния поигрывая кубком с вином. -- Да-да. -- подтвердил Мамеркус, поднимая тост в честь хозяина дома -- Должен отметить их хорошую школу, выучку и профессионализм. -- Очень рад слышать. -- сдержанно ответил тот. -- А как должно быть были рады твои подчинённые, спасая твоего так кстати подвернувшегося им знакомого и препровождая его в безопасную колонию из охваченных грабежами и беспорядками пригородов... -- добавила его супруга потягивая вино из кубка. -- Кхм, да, кхм-кхм... Ну так, что же было дальше? -- кашлянув поинтересовался Квинтус у лекаря неодобрительно косясь при этом на Асинию. "Мы уже достаточно далеко отошли от моего дома, когда, несмотря на спешку, я обернулся на него в последний раз. Внезапно я увидел, что благородная девушка, которую я считал мёртвой и которая лежала под окнами моего дома, начала приходить в себя и шевелиться. В этот самый момент из-за угла дома появились толпы вооружённых дикарей. Одни из них врывались в мой дом через двери и окна, а другие сразу же устремились к несчастной девушке, которая ещё не пришла окончательно в себя, когда они её увидели." На глазах старика вновь заблестели слёзы, но на этот раз уже не от смеха. -- И что же?!.. Что они с ней сделали?! -- жадно спросила Асиния облизывая пересохшие губы и глядя на гостя широко раскрытыми глазами, даже подавшись всем телом в его сторону. Она уже явно перебрала с вином. -- А ты сама, как думаешь? -- мрачно поинтересовался Квинтус, -- Или тебе нужны детальные подробности? -- Это же варвары, супруг мой, мало ли какие ужасные пытки могли придти в их злобные головы? Что-нибудь такое, о чём мы и подумать не можем! А я... мне... интересно всё новое. -- Знаю я, что тебе интересно... -- едва слышно заметил префект пряча рот за кубком с вином. -- Я отвернулся сразу же, как только видел, что варвары добрались до неё и схватили... Меня до сих пор ужасно мучает совесть и терзает стыд за то, что я не удосужился проверить, жива ли она, после того, как вышел из дому... Подумай я тогда об этом, вполне возможно, мы спасли бы её... Но мы так торопились... -- тихо проговорил захмелевший Мамеркус. -- Здесь нет твоей вины, друг, ни в чём! Вся вина и за всё лежит на дикарях, и только на них! -- решительно заявил префект протянув руку и крепко пожав запястье гостя ободряя его. "Да... наверное... ты прав..." -- согласился великий лекарь слабым и неуверенным голосом, -- "Но эти воспоминания... не оставляют меня. Не редко бывает что я просыпаюсь по ночам в холодном поту, потому что мне снится, что на месте той девушки оказался я сам и сам же наблюдаю за этим со стороны... И я спешу зажечь огонь в лампаде, потому что меня преследует чувство, будто в темноте притаились варвары с их длинными копьями..." Воцарилось тяжёлое молчание. -- А эти варвары, они сейчас с тобой, здесь, в этой комнате? -- поинтересовалась нетвёрдым голосом Асиния, с полу-пьяным смешком. -- Асиния! -- строго рявкнул префект, осаживая захмелевшую супругу. -- А, в-вы знаете, да. Сейчас здесь, один. -- внезапно подтвердил такой же нетрезвый Мамеркус, -- Сепп, где ты там? Ну-ка подойди сюда, живо! "Вот, прошу любить и жаловать. Это мой личный раб и ассистент Сепп, один из тех самых варваров, которых захватили во время памятного похода в северные леса. Если мне не изменяет память, Квинтус, вы принимали в нём непосредственное участие, не так ли?" — произнёс врач, когда Сепп подошёл и остановился рядом с ложем, на которой тот лежал за столом. -- И ты молчал! -- возбуждённо воскликнула Асиния, -- Квинтус, твой друг привёл в наш дом захватчиков! Скорее, прячьте золото и женщин! -- Какое золото?.. Каких женщин?.. -- ухмыляясь отшутился префект, за что жена метко бросила в него виноградинку. -- А он знает какие-нибудь слова на нашем языке? Или ты дрессируешь его, как собачку? -- с живым интерсом спросила хозяйка дома разглядывая Сеппа так, словно он был диковинкой, купленной по случаю на рынке (что, в общем-то, было отчасти правдой). -- Он уже достаточно хорошо овладел нашим языком, чтобы понимать простые вопросы и следовать указаниям. И даже выучился писать кое-как, правда, как курица лапой. Что, в прочем, всё же служит лишним доказательством того, что свет нашей цивилизации способен озарить собой даже самые тёмные углы нашего неизведанного мира. Однако, вот, с пунктуальностью у него ещё остаются проблемы, но я над этим работаю. -- надменно заметил Мамеркус. -- Признаться, я восхищаюсь твоей отвагой, старина. Держать в своём доме человека, который вполне способен убить тебя не моргнув и глазом... -- О-о, скажу тебе больше: изначально их у меня было двое! Правда одного убили мои надсмотрщики во время их неудачной попытке бегства, во время заготовки дров. -- с гордостью заявил Мамеркус. -- Ещё и попытка побега, прелестно! -- воскликнула Асиния, символически по-аплодировав в сторону Сеппа. -- Скажи ка мне, раб, что ты собирался делать, если бы тебе удалось сбежать? -- требовательно спросил у Сеппа Квинтус. -- Разумеется грабить знатные дома и насиловать благочестивых женщин. -- ехидно заявила его жена. -- Замёрзнуть насмерть в лесу, так как дело было зимой. -- скептически предположил лекарь. -- Вернуться в родные места. Госпожа. -- негромко ответил Сепп. -- Кто ждёт тебя дома? Семья, родня, дети, женщина? -- спросил префект всё так же настойчиво. -- Моего дома больше нет. Как и моей семьи. Всех убили. Господин. -- ответил Сепп, сквозь зубы. -- Кто их убил? -- спросил Квинтус глядя ему прямо в глаза. -- Ваши воины. Легионеры. Господин. -- Ну, не взыщи. Кто сеет ветер -- пожнёт бурю. -- На каждую бурю найдётся буря сильнее. -- Вы гляньте-ка, да у нас тут оратор! -- весело воскликнул префект. «Вот бы ты так же хорошо выполнял мои поручения, как споришь. Как я тебя посылал в город, так тебя и не дождёшься, а как языком молоть и перечить уважаемым людям, так ты просто ритор, каких поискать!...» — начал ворчать Мамеркус. «Ты отправляешь его в город? Одного? И это после попытки побега?» — удивлённо приподняла подкрашенные брови Асиния. Её супруг в это время пару раз громко хлопнул в ладони, и в комнату вошли двое рабов с музыкальными инструментами. Один из них держал флейту, другой — кифару. Они сразу же начали играть негромкую однообразную музыку, аккомпанируя разговору господ. "Его попытка побега была актом отчаяния, совершенным в самом начале его пути как раба. С тех пор у него была возможность доказать мне, что он принял свою судьбу, и завоевать моё доверие." — объяснил лекарь. "Хотя последний случай моё доверие едва было не пошатнул, но я делаю скидку на то, что он варвар. Мне всего лишь нужно было, чтобы он зашёл к зеленщику, пекарю и в аптеку, а затем сразу же возвращался. Я приказал ему вернуться до вечера. Однако вместо этого он провёл целый день неизвестно где, вернулся только в сумерках, промокший до нитки, как мокрая собака, и в своё оправдание приводил всякие нелепости об относительности времени, субъективности восприятия и ретроградном Меркурии!" При этих словах Квинтус рассмеялся так, что у него из носа потекло вино, и он чуть не подавился. Заулыбались даже домашние рабы и музыканты, одному из которых пришлось ради этого прервать игру на флейте. Асиния же, напротив, проявила интерес: "И где же пропадал целый день наш лохматый философ? Поддался соблазнам большого города? Заглянул на сдачу в лупанарий или встретил знакомых соплеменников из числа других рабов, и вы отметили это в нашей местной таверне "In Vino Veritas"?" Сепп, нахмурившись, промолчал. "Как ты смеешь молчать? Ты что, не слышал вопроса госпожи?" — строго спросил хозяин дома. "Уж лучше пусть молчит, чем опять несёт тот же бред, который я выслушивал весь вечер. Из-за чего мы, собственно, и припозднились к вам!" — быстро добавил Мамеркус, не упустив случая свалить на Сеппа вину за опоздание. -- Наверняка запорол какое-то из твоих поручений, дружище, а затем потерял уйму времени пытаясь всё исправить, чтобы избежать заслуженного наказания. -- предположил префект. -- Что там можно было запороть? Всего-то делов было: совершить три покупки. -- проворчал Мамеркус. -- Может его обвесили торгаши и он полдня с ними ругался и торговался пытаясь вернуть твои деньги? -- Тогда бы он что-нибудь не докупил, потому что я дал ему денег без сдачи. А он принёс все покупки. -- Сними-ка свою тунику, Сепп. -- внезапно приказала Асиния. Мужчины удивлённо замолчали. Сепп нерешительно глянул на хозяина и когда тот ему быстро кивнул, развязал бечёвку, служившую ему поясом, а затем снял через голову серую шерстяную тунику, оставшись только в набедренной повязке и сандалиях. "А он моложе, чем я сперва подумала. Его варварская привычка не сбривать бороду сперва ввела меня в заблуждение. Всё-таки борода сильно старит мужчин, особенно, если за ней не ухаживать." -- заметила Асиния, оценивающе оглядывая раба с головы до ног, -- "А теперь давайте все вместе подумаем, что же могло заставить молодого, здорового, по крайней мере на вид, атлетически сложенного и, вероятно, не дурного лицом юношу в расцвете лет пропадать целый день в городе, рискуя навлечь на себя гнев господина и, вполне возможно, заслуженное наказание? Ну же, многомудрые и многоопытные мужи, пораскиньте мозгами. Какие у вас есть варианты и предположения?" -- Шлюхи. -- убеждённо кивнув ответил Квинтус. -- Не-ет, у него не хватило бы на это денег. Я выдал ему под расчёт. -- с сомнением заметил Мамеркус. -- Значит, этой деньги не нужны. -- улыбнулась Асиния и затем снова повернулась к рабу: "Ну же, признайся нам Сепп, у тебя есть подружка в городе? Тайная возлюбленная? Наверняка какая-то рыжая дикарка из твоего племени. Скажи-ка нам, в чьём доме она рабыня? Наверняка мы знаем эту семью и возможно даже я, по доброте душевной, возьму на себя труд устроить вам свидание. В моём присутствии, разумеется." -- глаза госпожи засветились хищным огнём. -- И в чём интерес наблюдать за сношающимися рабами? Никогда не понимал... -- с лёгким презрение в голосе заметил префект. -- То ли дело самому их сношать, да? Это-то куда интереснее. -- съязвила его супруга, от чего её муж скорчил кислую мину. -- Между прочим, у него действительно была подружка в городе. И, между прочим, действительно из числа захваченных варваров, и, между прочим, действительно рыжая. -- сообщил Мамеркус. -- Ага! Вот видите! Я угадала! Угадала во всём! -- радостно захлопала в ладони Асиния. -- И, между прочим, действительно шлюха? -- с ироничной усмешкой поинтересовался Квинтус. -- Как ни странно да. Между прочим. -- серьёзно ответил врач, вызывав новый взрыв восторга у Асинии, которая звонко хлопнула ладонью о ладонь подставленную мужем. -- Как её зовут, Сепп? Отвечай. -- весело приказала госпожа. -- Её звали Сиглинд. Госпожа. -- мрачно ответил тот с ненавистью глядя ей прямо в глаза. -- Сепп просил меня приобрести её, но некоторое время назад она умерла от... последствий профессии. -- невесело сообщил Мамеркус. -- Значит, теперь он нашёл другую. -- совершенно равнодушно констатировала Асиния, которую совершенно не тронули слова гостя. Тем временем Сепп, стоя почти обнажённым под пристальными взглядами полупьяных господ, отчаянно пытался найти выход из затруднительного положения, в которое его загнала хитрая хозяйка дома. Он не мог даже помыслить о том, чтобы сказать правду. А правда заключалась в том, что большую часть времени, которое он мог бы использовать для своевременного возвращения после выполнения всех поручений хозяина, он потратил на то, чтобы бегать по парковым дорожкам и тропинкам в поисках человека, который мог бы разменять его серебряный денарий на сотню медных монет по текущему курсу...

IV

      Сеппу не везло. Ни у одного из двух патрулей ауксилариев, к которым он обратился, не оказалось при себе достаточно мелочи. Он не хотел подходить к горожанам, среди которых могли оказаться клиенты или знакомые его хозяина, опасаясь, что старый Мамеркус узнает об этом. Время шло, и Сепп понимал, что опаздывает. В конце концов, почти отчаявшись, он направился к торговой площади, чтобы обменять серебро на медь у одного из продавцов. Когда он почти дошел до площади, на углу улицы, примыкающей к ней, ему встретился нищий попрошайка, сидевший на мостовой с кружкой, полной мелких монет, которые ему кидали сердобольные прохожие. Едва завидев блеск серебра, нищий мгновенно опорожнил кружку в подол своей туники и быстро отсчитал Сеппу сотню медяков. Он даже выбрал для него из общей кучи те монетки, которые были получше. Сыпав мелочь в кошель, который раздулся так, что его едва удалось завязать, Сепп почти бегом вернулся в парк, обошёл пруд по окружной тропинке, и вновь закопал кошелёк под приметным корнем платана, убедившись сперва, что рядом никого нет, и забрав из него пятьдесять медяков. Затем, забрав из него десять медяков, он выпрямился, отряхнул колени, пригладил волосы, поправил одежду и, собравшись с духом, решительно направился по гравийной дорожке, тянувшейся вдоль берега пруда, мимо лавочек занятых друзьями, влюблёнными парами и заговорщиками, в сторону, откуда доносились звуки, издаваемые струнами кифары.  Ещё издалека Сепп заметил, что девушка с кифарой стоит уже не одна. Пока он кабанчиком бегал по парку и улицам, пытаясь разменять серебряник на медяки, к ней присоединились ещё две девушки, обе пониже ростом и помладше на вид, но зато очень весёлые. Одна из них была светловолосой и худенькой, а вторая — темноволосой и чуть полноватой, что её совсем не портило. Они обе активно пританцовывали и бодро подпевали кифаристке, исполнявшей очередную заводную песню. Девушка явно была рада их обществу и старалась с удвоенной энергией, так что звеневшие струны её инструмента, казалось, вот-вот лопнут. Прохожие, глядя на это трио, весело улыбались и активно бросали медяшки в кожаный чехол для кифары, лежавший перед музыканткой. Некоторые останавливались, чтобы послушать, и тоже начинали подпевать и пританцовывать. Подойдя ближе, Сепп остановился и прислушался. Песня, которую втроём исполняли девицы, повествовала о наивной девушке, влюбившейся в хладнокровного и расчётливого негодяя, который манипулирует ею, словно бы играет с куклой, в то время, как влюблённый в девушку юноша, от лица которого поётся песня, безуспешно пытается её предупредить и образумить. Когда прозвучал последний аккорд, раздались аплодисменты, а в чехол с деньгами посыпались монеты. Затем собравшиеся начали расходиться, но Сепп, напротив, подошёл ближе и встал рядом. -- Нашего педагога удар бы хватил, если бы она нас сейчас увидела! -- весело заявила одна из девчонок другой. -- Это точно! "Музыка -- это высокое искусство призванное быть доступным исполняться лишь избранными и лишь для избранных." -- весело закивала с согласием та, видимо процитировав слова их учителя музыки. -- Надеюсь, что она не узнает. -- со сдержанной улыбкой, но уверенно и как бы с намёком на шуточную угрозу заявила кифаристка осторожно подкручивая колки, на которые были натянуты струны. -- У вас общий наставник? -- поинтересовался Сепп. -- Да, в атенее*. -- с готовностью ответила вторая из "подружек-попрыгушек", как про себя назвал их Сепп. -- Учитесь играть на кифарах? -- уточнил он. -- Вообще-то, нет. Мы обучаемся хоровому, а она -- академическому пению. -- первая "попрыгушка" бодро кивнула светловолосой головой на их высокую подругу нежно возившуюся с о своим инструментом. -- Значит, та ваша педагог учит вас пению. А кто научил тебя так здорово играть на кифаре? -- в душе Сеппу было глубоко плевать на имена абсолютно всех педагогов из Athenaeum* колонии Novicivitatium, но он старался как-то поддержать разговор до тех пор, пока не нашёл бы какую-то общую тему. -- Никто. Я сама научилась. -- спокойно ответила девушка, в очередной раз сдунув с глаз волосы и убрав их за ухо. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *"Athenaeum" -- лат.-"Читальня" -- тип высших учебных заведений, в том числе школа изящных искусств. Ответ был для Сеппа неожиданным. Он уже собирался похвалить учителя девушки, одновременно, таким образом, делая ей комплимент выражая восхищение её мастерством, которое, хотя он и не был специалистом по кифарам, высоко оценивал. И судя по реакции прохожих и случайных слушателей, его мнение было близко к истине. "Ты сама научилась так прекрасно играть на кифаре?" — спросил он. Вместо ответа девушка сдержанно кивнула. Воспользовавшись тем, что её подружки начали оживлённо обсуждать что-то между собой, он снова неуверенно предложил: "Может, всё-таки позволишь тебя угостить чем-нибудь? Наверняка ты проголодалась, пока тут стояла." Ответ прозвучал чётко и уверенно, словно был заранее отработан и неоднократно применялся на практике: "Нет, спасибо. Мне ещё нет шестнадцати лет, и мама не разрешает мне гулять с незнакомцами." Девушка закончила настраивать кифару, аккуратно положила её на ближайшую скамейку, переложила туда же кожаный чехол и начала выбирать из него монеты. Она перекладывала их в отдельный кармашек, предусмотренный внутри чехла догадливым мастером, одновременно пересчитывая. Монет было немало, но все до одной медные. Сепп на глаз прикинул, что вряд ли их всех было больше сорока или пятидесяти. -- Кстати, Барбара, у тебя же недавно был день рождения или я путаю?! -- воскликнула светловолосая "попрыгушка" краем уха услышав что-то про возраст. -- Эм, да был, но уже не недавно, в прошлом месяце. -- ответила кифаристка, аккуратно укладывая музыкальный инструмент в чехол. -- Всё равно поздравляю тебя, с прошедшим! -- Да, и я тоже! "Подружки-попрыгушки" подскочили к девушке и одновременно её обняли, чмокнув в обе щёки. "Барбара..." -- повторил про себя Сепп, -- "Барбара..." Имя было необычным, мало похожим на другие имена людей Республики и возможно поэтому оно сразу так понравилось Сеппу. Собственно, как он уже знал, женщинам Республики имён вообще не полагалось, что было довольно мудро, по его мнению, поскольку женщины Республики принадлежали своему роду и потому вместо собственных имён носили родовые имена своих отцов. Эта идея была одной из тех немногих местных традиций, которые Сепп одобрял, наряду с наличием регулярной армии, тёплых полов, водопровода, общественных туалетов и смертной казни через распятие за публичное одобрение мужеложества. Имя "Барбара" же явно было самостоятельным именем, что сразу же выделяло загадочную кифаристку из числа прочих девушек. Кроме того, по звучанию оно немного напоминало слово "Варвар", которым жители колонии Novicivitatium называли Сеппа и других людей его племени, из-за чего оно показалось ему каким-то более близким и приятным, чем могло бы показаться любое другое возможное имя. "Ну, тогда и я тоже тебя поздравляю." -- смущённо улыбаясь присоединился к поздравлениям Сепп и аккуратно положил в лежавшую в чехле кучку медных монет, свои медяки, которых было пятьдесят. Половина от всего, что у него было. "Эм... Спа... сибо." -- немного растерявшись сдержанно поблагодарила девушка и пересыпав всю мелочь в отдельный внутренний кармашек чехла принялась его застёгивать. Сеп наблюдал, как она собирается и размышлял о том, что видел и слышал. Девушка была очень стройной и довольно высокой, одного с ним роста, а возможно, что даже немного и выше, но незначительно. Держалась и разговаривала она уверенно и твёрдо, не смущалась внимания прохожих. "Она явно лукавит на счёт своего возраста. Выглядит и держится довольно по взрослому, явно не на пятнадцать лет. Наверняка с ней часто пытаются заигрывать местные гуляки, вот и придумала способ, чтобы их отваживать. И к тому же в прошлом месяце был её день рождения, а значит она уже стала старше, чем привыкла думать о себе за предыдущий год, когда, возможно, и придумывала, что отвечать на предложения знакомства от прохожих надоед." -- пришёл он к выводу по зрелом размышлении. Об кожаный чехол кифары разбилось пара капель. -- Ой-ой-ой! Кажется дождь сбирается! -- сообщила темноволосая "попрыгушка" глядя в небо запрокинув голову. -- Барбара, ты же тут рядом живёшь, можно мы у вас дома дождь переждём? Твои родители не будут против? -- тут же среагировала вторая, светловолосая. -- А, думаю что нет, не будут. Идёмте. -- ответила та, аккуратно вешая через плечо за лямку чехол с кифарой. -- Vale.* -- невзначай кинула она проходя мимо Сеппа в сопровождении подружек. -- Vale. -- немного разочарованный таким окончанием разговора ответил Сепп, а про себя подумал: "До встречи." -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *"Vale" -- лат.-"Пока", так же "Прощай", "Будь здоров", "Бывай" и т.п. Он продолжал смотреть им вслед, пока они не исчезли за живой изгородью парка, свернув на дорогу, ведущую к городским кварталам. Затем он немного постоял, любуясь закатом и пытаясь понять, почему у него такое чувство, будто он забыл о чём-то важном. Но тут на его голову внезапно обрушился ливень с градом, и он, словно опомнившись, бросился бежать в сторону торговой площади. Именно через неё лежал его путь на загородную виллу Мамеркуса, который утром отправил его в город с поручением и наказом... И тут Сепп вспомнил, о чём он забыл.

V

      "Ты что, оглох? Сепп! Мы к тебе обращаемся, невежественный ты дикарь!" — пьяный голос хозяина вырвал Сеппа из размышлений и вернул к реальности. Он стоял полуголый в ярко освещённой лампадами комнате перед богато накрытым столом. На трёх приподнятых ложах вальяжно расположились его господин — Мамеркус Туллиус Магнус, префект III когорты ауксилариев "Peculiari" — Квинтус Секстилиус Кунктатор и его жена, Асиния, которая также была сестрой пропретора колонии Novicivitatium. Вдоль стены у дверей молча стояли домашние рабы. У противоположной стены, за ширмой из тончайшей полупрозрачной ткани золотого оттенка, стояли музыканты. Один из них негромко играл на флейте, а другой — на кифаре. На неё, как заворожённый, всё это время смотрел Сепп, не замечая и не слыша ничего вокруг. "Нет, господин, я не оглох." — мрачно ответил он, с трудом переводя взгляд на раскрасневшееся от вина и гнева лицо лекаря. "Так ты будешь отвечать или нет?" — требовательно спросил префект. — "Госпожа Асиния задала тебе вопрос: что ты делал в городе и почему опоздал? И даже не пытайся повторять нам ту же чушь, которую посмел нагло врать в лицо своему законному господину, злоупотребляя его расположением и мягкосердечностью. Иначе..." Последнее слово прозвучало уже как настоящая угроза, особенно учитывая количество выпитого хозяином дома вина. Сепп стоял перед непростым выбором: либо соврать что угодно и получить наказание независимо от того, поверят в его ложь или нет, либо сказать правду, но тем самым поставить в крайне неудобное положение девушку по имени Барбара, о которой эта гнусная Асиния может распустить самые мерзкие слухи, на основании факта одного единственного краткого разговора с рабом, который всего лишь положил горсть медяков в чехол её кифары, поблагодарив её за прекрасную музыку и песни, которые могли слушать все, кто был в тот день в парке. В десятикратном пересказе из одних женских уст в другие, даже такая невинная история могла обрасти самыми пошлыми домыслами и сплетнями. "Молодая свободная девушка принимающая деньги от раба-варвара за то, что... просто играла на кифаре и пела? Мне не поверят. И ей тоже. Да она и играла-то даже не для него, то есть меня, а для вообще всех, кто там был и деньги ей тоже много кто кроме меня положил! Но разве это будет возможно кому-то потом объяснить? А, vae, ведь она даже не знает, что я раб -- табличка же была у меня под туникой, она не могла её видеть! Я должен защитить её доброе имя. Барбара..." -- мигом пронеслось в голове у Сеппа и не дожидаясь очередного вопроса он потупился, принял виноватый вид и негромко сказал: "Я опоздал, потому что уснул под платаном в городском парке. Прилёг там ненадолго отдохнуть и... проспал." "Пф-ф-ф... И всё? Ну, по крайней мере похоже на правду: слишком банально и скучно, чтобы быть ложью. Так в этом всё дело? И никакой интриги и романтики? Какая тоска..." -- разочарованно протянула Асиния, затем зевнула и потянувшись добавила: "Ладно, уже совсем поздно. Я иду спать. Благодарю вас за ваш визит и приятную беседу, дорогой друг Мамеркус. Желаю вам благополучно добраться до дому. Искренне надеюсь, что это не последняя наша беседа, но так же, что это ваш последний визит по подобному поводу. Спокойной Ночи, мой дорогой муж." Квинтус, которому явно адресовались обе последние фразы, кивнул ей с широкой улыбкой, а после того, как госпожа покинула комнату сказал: "Не обращай на неё внимания, старина. И речи быть не может о том, чтобы я отпустил тебя в ночную дорогу по такой темноте и погоде, по размытым дорогам. Тебе уже приготовили комнату для гостей, я уже распорядился, чтобы твою охрану тоже устроили. А этому твоему Сеппу мы тоже какой-нибудь угол найдём. О боги, да надень ты уже тунику, варвар!" Мамеркус попытался встать с ложа, но у него никак не получалось, пока на помощь не пришёл Квинтус, который помог старику подняться и отпустил только убедившись, что тот стоит на ногах настолько твёрдо, на сколько позволяет выпитое вино. "Не-е-ет... Ему угол не надо... Он уже... сегодня... выспался... под платаном... в парке..." -- бормотал заплетающимся языком лекарь, опираясь на Сеппа, который поддерживал его на пути в комнату для гостей, дорогу куда им показывал лично хозяин дома. "Ну и что же прикажешь с ним делать?" -- поинтересовался префект, оглядываясь на идущих следом Мамеркуса и Сеппа. "Дай-ка этому бездельнику работу, Квинтус... какую-нибудь... на всю ночь... А уж когда вернёмся ко мне, я его... накажу... как следует..." -- старик, которого Сепп почти уже нёс на руках, засыпал на ходу, но гнев на милость сменить не желал даже в таком состоянии. "Как скажешь, Мамеркус. Твой раб -- твоё имущество, тебе им и распоряжаться. А теперь давай, отдыхай. Спокойной Ночи, старина." Уже почти рассвело, когда Сепп остановился, чтобы перевести дух и оценить результаты своего труда. Огромная куча наколотых дров, занимавшая значительную часть заднего двора виллы префекта, свидетельствовала о том, что остаток ночи, в течение которого Сепп, не жалея сил, орудовал топором, не был потрачен впустую. Однако поленница кругляка, который ещё предстояло переработать, была настолько велика, что на первый взгляд казалось, будто она даже не уменьшилась. Несмотря на прохладу ночи, туника Сеппа была насквозь мокрой от пота, как и волосы на его голове и борода, с которой стекали крупные капли. Тяжело дыша, он опёрся одной рукой на рукоять топора, уперев его в рубочную колоду, а другой стал протирать глаза от заливавшего их пота. -- Ну что, доходная работёнка? -- внезапно раздался голос сзади. Сепп вяло обернулся и увидел стоявшего позади него хозяина дома. -- Да, господин. -- Да ладно, брось ты. Мне и самому не по душе так издеваться над живыми людьми, варвары они или нет. -- Квинтус неспеша подошёл на пару шагов пнув по пути с дороги камешек. -- Рабы не люди. Рабы -- "имущество". Так ведь? Господин. -- мрачно напомнил ему Сепп вчерашние слова префекта. -- Да, это так. Но иногда люди становятся имуществом. А иногда -- имущество становится людьми. -- Я это знаю, господин. Я помню, как был человеком. -- И каким же человеком ты был? -- Я был воином. Сыном воина и внуком воина. -- Я тоже воин. И тоже сын и внук воинов. Наш род Секстилиусов издревле предпочитал военную службу политическим играм. -- И в каких же битвах ты участвовал, господин? Позволь спросить. -- В последний раз участвовал в штурме одной варварской крепости в глубине северных лесов. Думаю, ты знаешь, о чём я. Ты ведь был там, не так ли? -- Да, был. Господин. -- Как ты попал в плен? Ты был среди сражавшихся воинов или тех, кто пытался спастись? -- Я был среди воинов моего вождя и одним из последних оставшихся с ним его людей. Господин. -- Ого, так ты из из племенной знати?! И что же стало с твоим вождём? -- Он был ранен метательным копьём и утонул провалившись под лёд, когда мой отец с несколькими другими воинами попытались перенести его на другой берег реки. Господин. -- Точно... боги мои, а ведь я это видел! Небольшая группка пытавшаяся спастись бегством через лёд... Так значит они не просто бежали, а пытались спасти своего предводителя? -- Ты видел это?.. Господин. -- Ну, рассматривать мне было некогда. Я видел как они вышли на лёд, потом отвлёкся, а когда посмотрел вновь там уже никого не было. Была только большая полынья. Провалились ли туда все или только часть из них я не знаю. Так значит, в той группе был твой отец? А тебе известно, что сталось с ним? -- Известно. Господин. -- И что же? -- Он остался со своим вождём. И вместе с ним ушёл в Чертоги Павших. Господин. -- Как его звали? -- Его звали Рэйнер, из рода Эриха. Господин. -- А где в это время был ты? -- Я и другие воины остались на берегу, чтобы выиграть время, пока остальные спасали вождя. Один из ваших воинов ударил меня по голове. Когда я очнулся, то уже перестал быть человеком. Господин. Квинтус некоторое время молчал, о чём-то раздумывая и вспоминая, а потом неспеша и словно бы с трудом заговорил: "Я помню... ту схватку в лагере у берега, под стенами вашей крепости. В общем-то... это была уже резня, а не схватка. Я... я уже не мог оставаться в ставке вместе с трибуном и пропретором. Я соскочил с коня, и побежал в сторону боя. Они призывали меня вернуться, кричали, но я... я больше не мог наблюдать со стороны за тем, как сражаются и умирают другие. Помню, как я бежал через поле боя, по которому были разбросаны тела убитых и ваши раненые, которых добивали наши велиты бродившие среди трупов, словно восставшие тени умерших... Пока я добежал до линии боя, то уже успел устать и запыхался. Я споткнулся о что-то и ввалился в самую гущу сражения, где меня сразу же чуть не убил какой-то одноглазый варвар с длинным копьём. Он сбил меня с ног ударом древка по ногам, я поскользнулся и упал прямо в грязь и лужу чей-то крови, и... и боги знают чего ещё. Мой шлем, который я даже забыл застегнуть, слетел с моей головы... Я ещё и придавил собой свой же собственный щит, из-за чего не смог сразу подняться. К счастью рядом был опытный легионер, который прикрыл меня своим щитом, в котором и застряло копьё того одноглазого, а остальные легионеры сбили его с ног и скрутили. Думаю они сразу же его и прикончили бы, если б как раз перед этим трибун Тибериус по просьбе пропретора Септимуса не приказал брать больше пленных, по возможности. Чтобы были рабы, на продажу. Помню, когда я поднялся, рядом был один центурион, который рявкнул на меня, чтобы я встал в строй с остальными и не вы... совывался. Должно быть у меня был настолько грязный, испуганный и глупый вид, что он не признал во мне префекта. Да и не до того ему тогда было -- уже в следующее мгновение на него набросился какой-то молодой дикарь, который прыгнул на него, словно лев и лишь слегка промахнулся, но получил в ответ такой удар рукояткой меча по лицу, что мне показалось, что будто бы я услышал, как треснули кости его черепа... Помню, как даже тот центурион тогда что-то воскликнул, перед тем, как ударить..." Префект замолчал, глаза его смотрели в никуда. Затем он поднял взгляд на Сеппа. Тот тяжело вздохнул, а затем произнёс, едва слышно, всего одно слово: "Incredibilis!" Квинтус от удивления открыл рот и молчал ещё какое-то время, внимательно глядя на Сеппа, всматриваясь в его лицо сквозь бороду, задержав взгляд на его правой скуле, заметно отличавшейся по форме от левой. А затем так же тихо спросил: -- Так это... был ты? -- Да господин. Это был я. До того, как стать имуществом. -- Подумать только, мы были так близко... А ты знал того, ну... одноглазого? -- Это был мой дед. Его звали Эрих. Господин. -- Тебе известно, что с ним стало? -- Известно. Его разорвали львы на арене, после того, как он прикончил вашего гладиатора-чемпиона по имени Зенит. Господин. -- Откуда ты знаешь? -- Одного из наших купил ланиста Маниус и сделал из него гладиатора. Я как-то встретился с ним в городе. Он рассказал мне о гибели Зенита то, что узнал в людусе. Мой дед сразил его броском копья, прежде, чем на него спустили животных. Господин. -- Я это знаю. Я видел тот поединок с трибуны. И как твой дед затем встретил свой конец я тоже видел. Вновь воцарилось молчание. "А знаешь..." -- префект задумчиво посмотрел на Сеппа, как будто бы ему в голову пришла какая-то новая мысль, -- "Тот бой должен был стать для Зенита последним, в качестве живого имущества. Кульминацией игр должно было стать вручение ему деревянного меча-рудиса, что означало бы его освобождение из рабства. Заслужить свободу на арене -- один из способов снова стать человеком. Ну, если конечно тебя не разорвут львы, не прикончит одноглазый варвар или сотня-другая конкурентов до него." Квинтус умолк выжидательно глядя на Сеппа. Тот продолжал ждать, когда префект продолжит. -- Я это к чему веду. -- наконец снова заговорил хозяин дома, так и не дождавшись реакции на свои слова от Сеппа, -- Если однажды ты решишь, что роль имущества тебе надоела и неплохо бы снова стать человеком, я вполне мог бы подкинуть тебе работёнку, чтобы помочь заработать на твой собственный пергаментный"rudis". -- Работёнку типа этой? Господин. -- Сепп кивком головы указал на необъятную поленницу кругляка. -- Да, работёнку типа этой. Работать ты, как я погляжу, умеешь. -- префект кивком головы указал на внушительную кучу дров наколотых Сеппом за ночь, -- Если, конечно, твой господин Мамеркус не будет возражать и не побоится потерять столь ценного ассистента. Но я обещаю замолвить за тебя перед ним словечка. Думаю, он мне не откажет, по старой дружбе. А я не бросаю слов на ветер и не откажу тебе, Сепп, сын Рейнера, из рода Эриха. Сепп долго молчал, пристально глядя в глаза, возможно, самого могущественного и влиятельного человека во всей провинции. Префект Квинтус стоял перед ним, слегка небритый, в мокрой от утренней росы тунике из белой шерсти тончайшей выделки с золотой каймой по краям, нижний край которой почернел от грязи во дворе. Наконец, Сепп спросил: "А зачем тебе это нужно? Почему ты предлагаешь мне помощь, господин?" Префект Квинтус задумчиво пожевал губы, громко схаркнул и смачно сплюнул. Затем он развернулся и неспеша направился к дому. Однако, сделав пару шагов, он остановился и, обернувшись, сказал: "Скажем так... иногда с некоторым "имуществом" чувствуешь больше общего, чем с некоторыми "людьми". Иди поспи, сколько осталось."

VI

      Они отправились в путь до рассвета и вернулись на виллу ранним утром. Всю дорогу Мамеркус спал и тихо постанывал во сне. Вопреки ожиданиям Сеппа, по возвращении на виллу его не ожидало немедленное наказание. Великий лекарь чувствовал себя слишком плохо, чтобы заниматься делами, даже такими важными, как поддержание дисциплины среди рабов. Он передал эту почётную обязанность охранникам и удалился в свои покои, захватив с собой лишь большой кувшин рассола, "чтобы охладить пожар во рту", и двух молодых домашних рабынь, "чтобы греть постель". Таким образом, все рабы и вольнонаёмные рабочие в усадьбе получили целый день отдыха, что случалось нечасто. В то время как другие рабы наслаждались свободным утром, чтобы выспаться и отдохнуть от работы, Сепп, не смотря на бессонную ночь, проводил время, играя в кости и общаясь с охранниками. Для него это было не только способом приятно провести время, но и возможностью сблизиться с людьми, от которых, возможно, зависела его жизнь.

***

-- Ну что, Сепп, как съездили? Бросай кости. Вид у тебя ужасный, как будто ты вообще не спал два дня. -- Немного опоздали. Остальные вам разве не рассказывали? Две шестёрки -- двенадцать на костях. Бросай, твоя очередь. -- Ох ты ж жук, мухлюешь?! Не, они отсыпаются. Когда вернулись, пожаловались только, что их там чуть ли не на конюшне устроили, где они вообще не выспались, потому что по крыше всю ночь молотил дождь, а какая-то сволочь за стенкой всю ночь стучала топором -- дрова кто-то рубил, что ли... Четвёрка и тройка -- семь. Ну твои две шестёрки я бы уже никак не переплюнул. Бросай. -- Да, топор я тоже слышал. Совершенно невозможно было спать. Две тройки. -- У префекта видимо рабам несладко живётся, раз они у него даже по ночам вкалывают? Один и шесть -- семь, vae! -- Мне он показался неплохим человеком. Предложил мне работать у него, если я захочу попытаться выкупиться из рабства. Две единицы -- два. -- Ха-ха-а! Может я всё-таки отыграюсь? Так, префект тебе предложил работу? Сам, лично разговаривал с тобой? Сам префект?! Как же ты с ним побеседовать-то умудрился? Не удивлюсь, если за кубком вина и возлежа за господским столом! Две тройки -- шесть. -- Почти угадал. Его жена возжелала взглянуть на пленного варвара, мне приказали подойти и снять тунику. Пять и один -- шесть. -- А-а-а... Госпожа Асиния... А больше она ничего не возжелала? А то слухи в городе разные ходят... Шестёрочки!!! На-кось, выкуси! -- Возжелала услышать про Сиглинд. В подробностях. Две единицы -- два. -- Вот же тварь... Заставлять человека снова переживать такие воспоминания... Сочувствую тебе, Сепп. И если что, этого не было сказано, ну, про "тварь" там... Две двойки -- четыре. -- Я ничего не слышал, Мариус. Но между нами: если бы она возжелала что-то ещё, я бы её прямо там задушил. Двойка и тройка -- пять. -- Да ты знаешь... на самом деле вряд ли бы она позарилась покуситься на твою невинность. Такая знатная domina* скорее предпочла бы снять на ночь гладиатора, типа того твоего знакомого из вашего племени. Как там его?.. Две пятёрки! Ха! -- Харман его зовут. Шесть и один -- семь. -- Ага, точно, Харман. Был я как-то на играх с его участием -- здоровенный блондин, накачанный такой, наверное их там кормят как на... убой! Аха-ха! А, vae, единица и двойка... -- Раньше он таким не был. Раньше он был обычным, как я. Единица и четвёрка. -- Их там в людусе специально тренируют, чтоб становились здоровее и красивыми. Зрителям так больше нравится. И особенно зрительницам, если ты понимаешь о чём я. Агрх, две двойки... -- Женщин же не допускают на игры. Две пятёрки. -- Ах ты скотина, точно мухлюешь! На игры баб не допускают, но в город-то гладиаторы ходят и там их женщины видят. А когда знатные женщины, которых целыми днями окружают их непомерно жирные или наоборот, не в меру тощие знатные муженьки, вдруг видят здорового, молодого, красивого, сильного и агрессивного мужика, будь он хоть варвар, хоть кто, уверяю тебя -- увлажняются у них не только подмышки. Две шестёрки! Barra!!! -- Кстати, а как именно их там тренируют? Ну, чтобы были красивыми и нравились женщинам? Единица и тройка. -- Что, решил всё-таки соблазнить госпожу Асинию за спиной у префекта? Ах, ты, маленький развратник, распнут тебя за это и кастрируют, ха-ха! Ну, не знаю, на самом деле. Когда я служил в auxilia, мы тренировались в основном в обращении с копьём, щитом и мечом. У гладиаторов своя школа. Спроси лучше у своего земляка Хармана. Опять две шестёрки! Клянусь небом, я не мухлюю! -- Спрошу у него, при случае. Кстати, отпустишь меня в город, пока хозяин Мамеркус спит и не задал нам никакой работы? Две пятёрки. -- Ну, не знаю... С одной стороны, Мамеркус разрешает тебе ходить в город, а с другой -- по его поручениям, а не по твоему желанию или моему усмотрению. Четвёрка и единица. -- Но ты же начальник охраны и у тебя есть полномочия командовать рабами в отсутствие хозяина. А я мог бы тебе принести чего-нибудь из пекарни... Две шестёрки. -- Ах ты сатир бородатый! Чего-нибудь из пекарни? Ну, не знаю Сепп... не знаю... Единица и пятёрка, да чтоб тебя... -- Давай договоримся, если я выиграю, то схожу в город и принесу тебе выпечки. Если проиграю -- останусь на вилле. -- Ещё не факт, что ты выиграешь. Две единицы?! Да как так-то?!.. -- Вот, если выиграю, принесу тебе выпечку и я не слышал твоих слов о госпоже Асинии. Ну что, по рукам? -- Ах, ты ж, шантажист! Ну, ладно, по рукам. Но чтоб выпечка была первоклассная! Но только если выиграешь. Давай, бросай кости. -- Две шестёрки -- двенадцать. -- Да как так-то?! -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *"Domina" -- лат.-"Госпожа", а так же хозяйка дома/законная супруга господина.

***

Сепп точно знал где искать Хармана. Свободное время между утренней и вечерней тренировками гладиаторы обычно проводили кочуя между лупанарием и таверной "In Vino Veritas", к которой Сепп и направился в первую очередь. Ему повезло и он встретил Хармана, когда тот как раз выходил из таверны в сопровождении работавшей там девки, которая вешалась на него не стесняясь взглядов прохожих. "Сепп, здравствуй, друг! Очень рад тебя видеть!" -- воскликнул гладиатор на их родном языке и тут же добавил на ломанном языке людей Республики с чудовищным акцентом, за который стало стыдно даже Сеппу, обращаясь к девице: "Погуйляйт-ка пока, прияйтная фрау." Спровадив девицу звонким шлепком ниже пояса, который чуть ли не подбросил её кверху, Харман, по обычаю их племени, крепко обнялся с Сеппом а затем, перекинув руку ему через шею повёл в таверну сообщив, что "угощает". Они долго сидели за столом и разговаривали, наслаждаясь возможностью поговорить с кем-то на родном языке, поделиться воспоминаниями из своей старой жизни и обменяться новостями из новой. "А почему тебя интересуют наши тренировки?" -- удивился Харман, когда Сепп наконец-то сменил тему на ту, которая его интересовала больше других. "Хочу быть сильным и красивым, как ты." -- честно ответил Сепп. Харман скептически усмехнулся и отхлебнул пива из глиняной кружки. "Это не так просто, как ты думаешь. Нужны постоянные тренировки со специальными тяжёлыми снарядами, строгое соблюдение режима, правильное питание и дисциплина. А на всё это нужно ещё и свободное время, которого, как я понимаю, у тебя не так чтобы много, за редким исключением, вроде сегодняшнего дня. Но этот старый пердун Мамеркус наверняка же не каждый день и даже не каждую неделю напивается до умопомрачения, ведь так?" В ответ Сепп только уныло вздохнул и промолчал. -- Слушай, на счёт силы я ещё всё понимаю, а вот с каких это пор тебя стала волновать твоя красота? М? -- гладиатор хитро прищурился и многозначительно ухмыльнулся. -- Не задавай вопроса, ответ на который и так уже знаешь. -- поучительно ответил ему Сепп, сохраняя невозмутимый вид и чувствуя, как кровь приливает к его ушам. -- Ну, и кто она? Одна из рабынь твоего господина? Не-ет, вряд ли, тогда бы ты так не заморачивался. -- Она не рабыня. -- ответил Сепп нахмурив брови. -- Не дуйся, я не хотел её оскорбить, просто предположил. Так значит она из свободных? Да, непростая ситуация. Вряд ли её родители одобрят, если она сойдётся с рабом. Бывает конечно и такое, я знаю случаи, но как правило всегда есть смягчающие обстоятельства. -- Какие, например? -- Например, если человек сам продал себя в рабство на время, по истечении которого снова обретает свободу. Если он вольноотпущенник получивший свободу волею господина. И если раб достаточно предприимчив или умел, а его господин достаточно лоялен, чтобы позволить своему рабу зарабатывать на стороне и выкупить себя из рабства. -- Последнее вполне возможно. Префект Квинтус пообещал дать мне работу и замолвить слово перед Мамеркусом. -- Да ладно!? Вот это связи у тебя, поздравляю! Вижу, ты даром времени не теряешь, молодец, так держать! Я-то сам префекта только издалека на трибуне арены и видел, во время игр. -- А жену его видел? -- Да, видел, и довольно близко... Но, не будем об этом. -- Так, что там на счёт силы и красоты? -- Короче, Сепп, самый простой и доступный для тебя способ -- упражнения на перекладине. За перекладину сойдёт и ветка дерева и даже дверной косяк, смотри только ногти себе не оторви. Просто хватаешься руками, повисаешь и подтягиваешься до груди и обратно. Чем чаще и больше -- тем лучше. Когда подтягиваешься весь -- укрепляешь руки и спину. Когда поднимаешь к перекладине ноги, а чресла к груди -- укрепляешь живот м бёдра. Дерзай. Посидев ещё немного, соплеменники покинули таверну и тепло попрощались. Харман направился в сторону людуса, а Сепп — в сторону городского парка. Уже был разгар дня, когда он обошёл пруд по окружной тропинке и добрался до старого платана. Убедившись, что его никто не видит, Сепп выкопал из-под приметного корня кошелёк с оставшимися пятьюдесятью медяками. Теперь уже не было смысла беречь их ради покупки ножа для подготовки к побегу. Теперь у Сеппа был чёткий план: вместо того чтобы как вор в ночи со скудными припасами и практически безоружным, с одним лишь кухонным ножом бежать от погони, словно загнанный зверь, и прятаться, словно змея под камнями, опасаясь каждого шороха, он заработает на покупку своей свободы честным трудом. "Мне нужно четыреста динариев. Именно за столько меня и сына вождя Дирка купил Мамеркус. "Специальное предложение... Два раба по цене одного..." А если же старый козёл откажется или назначит более высокую цену? Что ж тогда придётся положиться на слово префекта, который обещал замолвить за меня слово перед стариком. И лучше всего сперва накопить деньги, а уже потом поднимать вопрос о выкупе. Думаю, старый скряга проявит больше сговорчивости, если увидит кучу серебра у себя перед носом..." -- размышлял про себя Сепп выбираясь из под переплётающихся корней платана. Сепп прислушался. Музыки, которую надеялся услышать Сепп слышно нигде не было, но может быть на этот раз девушка с кифарой просто встала в каком-нибудь другом месте. Сначала он решил было отправиться ходить по парку до тех пор, пока не обойдёт его весь хотя бы два-три раза, но потом решил, что разумнее будет сперва осмотреть ближайшие окрестности с дерева, так как видимость сильно ограничивали живые изгороди. Взобравшись над вздымавшиеся над землёй корни, Сепп подпрыгнул и ухватившись за нижнюю ветку подтянувшись вскарабкался на неё верхом, потом встал и полез на следующую, ту, что повыше. Не смотря на то, что ему уже очень давно не приходилось лазать по деревьям, огромный опыт приобретённый в детстве даром не прошёл. Когда Сеппу показалось, что он уже достаточно высоко, он попробовал осмотреться, но тут же понял, что находясь в самой гуще листы из этого мало, что получится. Его внимание привлекла одна особенно длинная ветка, словно рука протянувшаяся в сторону пруда и нависавшая над водой. "Там мне листва дерева уже так не будет мешать и я смогу оглядеться." -- решил Сепп и перебравшись на запримеченную ветку пополз по ней, словно полоз, толкаясь ногами и подтягиваясь руками, как если бы лез по верёвке, только не вверх, а вперёд. Когда он был уже за серединой ветки, над водой, откуда-то сзади и снизу донеслись звуки настраиваемой кифары. "Vae... какой же я осёл. Всего-то и надо было, что чуть-чуть подождать." Сепп чуть не свернул себе шею пытаясь извернуться и посмотреть назад, откуда донеслись звуки струн и наконец-то увидел её. На этот раз девушка с кифарой стояла не на том же месте, что и раньше, а под ветвями платана, прямо под тем местом, где ещё недавно лазал Сепп. "Видимо решила, что в случае дождя там будет посуше, а в случае жары потенистее. Разумно." -- одобрил про себя Сепп. Девушка тем временем начала играть и запела. Как и в самый первый раз, когда он её увидел, это была песня о том влюблённом идиоте, который наблюдал за своей возлюбленной с дерева, пока она играла у пруда. "Если она меня тут заметит, то наверняка поймёт неправильно. нужно аккуратно перебраться над её головой обратно на платан и слезть с него с другой стороны, так, чтобы она не заметила." Стараясь двигаться как можно более осторожно, Сепп начал разворачиваться в обратную сторону, а ветка, на которой он лежал, начала сгибаться всё ниже, угрожающе потрескивая. Когда Сепп уже почти развернулся, ветка начала сгибаться быстрее, а потрескивание превратилось во вполне уверенный треск. "Va..." -- Сепп не успел даже додумать до конца единственную пришедшую в голову мысль, как с громким плеском вместе с обломившейся веткой грохнулся в воду подняв целый фонтан воды. Опешившая кифаристка прервав игру и пение с широко распахнутыми от удивления глазами и приоткрытым ртом наблюдала, как прямо перед ней из воды, громко фыркая и отряхиваясь словно собака, вышел невысокого роста крепко сбитый молодой человек, в облипшей по телу насквозь мокрой одежде, который оставляя за собой целые лужи воды молча прошёл мимо неё и скрылся за деревом, под сенью которого она стояла. Пройдя мимо девушки, Сепп зашёл за платан, пролез внутрь ствола, снял с себя мокрую тунику, отжал, обтёрся ею сам, и снова отжал, после чего опять надел на себя и затем выбрался наружу. Из-за платана уже вновь слышалась музыка. Видимо, музыкантка оправившись от удивления и решив, что странный ныряльщик ушёл, продолжила песню. Сепп обошёл огромный ствол, и встал неподалёку от девушки, но так, что бы ей не мешать. "Salve!"* -- подойдя с улыбкой сказал он Барбаре, когда она закончила играть и петь очередную весёленькую и задорную песню, повествующую о конюхе который убил и зажарил свою неверную жену, после чего скормил этот деликатес её любовникам. -- "Помнишь меня?" Девушка окинула его равнодушным взглядом и пожала плечами: "Salve... Эм... нет, извини, не припоминаю." -- Меня зовут Сепп. Пару дней назад я стоял тут с тобой и твоими подружками из атенея. Мы немного поговорили. -- А-а... Извини, я уже успела забыть, как ты выглядел. Тут столько народу мимо меня каждый день проходит, много кто останавливается и заговаривает, сам понимаешь. -- К тебе тут никто не пристаёт? Если кто-то обижает скажи -- я разберусь. -- Эм... спасибо, я и сама если что справлюсь, не маленькая. -- отрезала кифаристка. -- Кстати, а что это ты сам тут по деревьям лазаешь? -- Да вот... Э-э... птичку... хотел... -- А-а. Ну, боги в помощь. -- Спасибо. Да я это... гулял... и... гулял... -- Ясно. "Ага, "не маленькая", а говорила, что нет и шестнадцати. -- ухмыльнулся про себя Сепп, когда девушка начала следующую песню, -- "Хотя на вид все семнадцать, а то и восемнадцать лет уже будет." -- но вслух вместо этого, когда она закончила петь, сказал: "Мне очень нравится, как ты играешь. И как поёшь. Я прямо заслушался. И песни такие все интересные, совсем не похожие на ту нудятину, которую обычно исполняют музыканты в домах у господ." И с радостью увидел, как кифаристка смущённо заулыбалась, стараясь всё же не подавать виду, что его слова ей были приятны. "Спасибо." -- сдержанно ответила она с вежливой улыбкой, переминаясь с ноги на ногу. -- Если я правильно помню, тебя зовут Барбара, так ведь? -- попробовал развить беседу Сепп. -- А? А... откуда ты знаешь? -- насторожилась девушка. -- Твои подружки тогда называли тебя по имени, когда я с вами стоял. И ещё говорили, что ты тут где-то неподалёку живёшь. -- Эх, вот же ж... болтушки. -- с досадой констатировала Барбара, немного всё же успокоившись. -- Девчонки, что с них взять. -- А тебя значит... Сепп, правильно? Необычное имя. -- Да. Твоё, кстати, тоже. Сдаётся мне, мы оба в Республики не местные, так? -- Ну, не совсем. Моя семья из других краёв, но отец после службы в армии получил гражданство Республики, так что теперь наша семья -- полноправные граждане. -- Ну, а я.. тоже, не местный. Я вырос на... Севере. -- Ясненько... -- А кстати, это тебе. Спасибо за песню. Сепп ссыпал из кошелька оставшиеся в нём пятьдесят медяков в кожаный чехол кифары лежавший перед музыканткой, в котором к этому времени уже набралась примерно такая же кучка мелочи как и та, которую он добавил. "Спасибо, конечно, но как-то это многовато..." -- смутилась Барбара, -- "Давай я тогда что-то ещё для тебя сыграю, что ли?" Сепп не поверил своим ушам. "Сыграет... мне? Специально для меня?" -- А, ну, давай, конечно, буду очень рад ещё тебя послушать! -- И что бы мне сыграть? -- Эм... ну... а сыграй то, что тебе самой больше всего нравится. -- С удовольствием. Её пальцы заиграли на струнах кифары, аккорды зазвучали чуть громче, а приятный, чуть низковатый бархатный голосок звучал чуть тише, чем хотелось бы Сеппу. Но эта песня ему очень понравилась. Как ни странно, она была о девушке по имени Барбара, достоинства и качества которой воспевал влюблённый автор текста. Сепп не знал автора, но был согласен с ним во всём и горячо одобрял каждое слово. Пока она пела, снова начал накрапывать дождь. "Vae, да что ж такое? Почему так не везёт?" — думал про себя Сепп, не сводя глаз с лица стоявшей перед ним девушки, которая играла и пела, глядя куда-то вперёд, через пруд, слегка покачиваясь в такт своей музыке. Закончив, она начала быстро собирать деньги и кифару в чехол, чтобы не дать инструменту намокнуть под дождём, который всё же просачивался сквозь густую листву платана. -- Уже уходишь? -- поинтересовался Сепп, хотя ответ был и так очевиден. -- Да, не хочу, чтобы кифара промокла. Она это не любит. -- Вижу, ты её бережёшь. Красивый инструмент, работа мастера. -- похвалил Сепп, разглядывая содержимое чехла прежде, чем девушка его застегнула. -- Отец подарил. Я чуть не упала от радости, когда увидела. И второй раз, когда узнала, во что это ему обошлось. До этого училась на старой, совсем уже рассохшейся, времён, наверное, первых царей. Она привычно сдула с глаз непослушный локон, заправила его за ухо и вдруг удивлённо его ощупав расстроено охнула, а затем начала растерянно осматривать землю под ногами, как буд-то бы что-то искала. "Что случилось?" -- встревоженно поинтересовался Сепп. "Серёжку потеряла, где-то..." -- расстроенно ответила девушка и Сепп впервые обратил внимание, что в мочку одного из её миленьких ушек была продета небольшая серебряная серьга в виде тончайшей цепочки с закреплённым на одном конце противовесом, а на другом -- подвеской в виде крошечной кифары. Он обшарил всё и перевернул каждый камень рядом с местом, возле которого они стояли, но вторая серёжка так и не нашлась. "Ладно, должно быть где-то в другом месте слетела..." -- расстроенно смирилась Барбара, -- "Жалко... мне их дядя подарил..." Они шли под тёплым дождём по парковой дорожке быстрым шагом, пока не дошли до выхода из парка. "Ну, ладно, vale." -- сдержанно попрощалась Барбара со своим случайным попутчиком, в ответ на что Сепп спросил: "Не возражаешь, если я провожу тебя до дому?" Девушка замялась, явно подыскивая слова получше для отказа. "Нуу... эм... как бы... лучше не..." Сепп дружелюбно улыбнулся и поднял ладонь давая ей понять, что продолжать нет нужды. "Я тебя понял. Может быть в другой раз. Приятно было поговорить с тобой и послушать. Ты замечательно поёшь и играешь. Ещё раз спасибо, за твою музыку." С удовольствием заметив, как девушка смущённо улыбнулась и слегка покраснела, Сепп помахал ей на прощание рукой и сказал: "Vale!" Затем он первым повернулся спиной, чтобы она была уверена, что он не будет следить за ней, и бодро зашагал в другом направлении. Туда, где, как он знал, располагалась вилла Квинтуса Секстилиуса Кунктатора — префекта III когорты ауксилариев "Peculiari".

VII

      "И как к этому отнёсся твой хозяин?" -- поинтересовался Харман, поставив на стол опустевшую кружку пива. Он и Сепп сидели в таверне "In Vino Veritas" за приглянувшимся им в прошлый раз столиком, в дальнем углу общей комнаты. На улице лил проливной дождь и оба были мокрые до нитки, но в помещении было тепло и уютно, в очаге горел огонь, а пиво было приятным и свежим. "Ну, без особого энтузиазма, как я и ожидал. Сперва я пытался убедить его внять доводам разума, говорил о том, что летом мало пациентов, что я всё равно большую часть времени занимаюсь всякой ерундой и что если я вдруг ему понадоблюсь для поездки в город, то уже заранее буду тут и он всегда будет точно знать, куда за мной отправить кого-нибудь из охраны, так, что я окажусь на месте возможно даже раньше чем он..." -- начал рассказывать Сепп. -- А он что? -- Ворчал, ругался, угрожал выгнать из дому в барак, запороть и сгноить на черновых работах. -- А ты, что тогда? -- А я тогда передал ему письмо от префекта, которое он мне выдал специально для Мамеркуса, в тот раз, когда я вернулся к его дому и сказал управляющему, что его господин предлагал мне работу. -- И что потом? -- Потом, Мамеркус его прочитал и вроде как сменил гнев на милость. Разрешил мне работать в свободное время, но только при условии, что когда бы я ему не понадобился, я всегда буду готов явиться. И что половину от заработанного я буду отдавать ему. -- Вот же сволочь! А сколько тебе надо всего заработать? -- Моя цена на рынке была -- четыреста денариев. -- А значит, теперь тебе нужно заработать восемьсот и то, если старый гад не увеличит цену. Да... Не просто это будет. А сколько тебе платит префект? -- Я отработал у него две смены. Получил по два серебряных денария за каждую. -- Щедро! Даже очень! Видимо он к тебе почему-то расположен. -- Видимо да. Почему-то... -- Получается, что за два-три года ты вполне сможешь накопить нужную сумму. -- Получается так. -- Ну что, Сепп, поздравляю тебя с почином! Первые шаги на пути к свободе сделаны! -- Спасибо, друг. -- они стукнулись кружками и осушили их до дна. -- Эй, деффочкайт! Есчё пифа! -- рявкнул Харман своей знакомой собиравшей кружки за соседнем столом на языке людей Республики, а затем вновь перешёл на родное наречение обращаясь к Сеппу, -- Ну же, гляди веселее! Четыре денария у тебя уже есть, осталось всего двести раз по столько же! -- Ну-у-у-у... на самом деле, у меня их уже нет. -- опустив глаза ответил Сепп. -- Половину уже отдал Мамеркусу, а половину потратил на то, чтобы отметить начало своего пути к свободе? Понимаю, всё правильно, один раз живём... -- Нет, Мамеркусу я пока ничего не отдавал и ничего не отмечал. -- Ну и где ж ты оставил свой заработок? Давай, рассказывай. -- Ну, в общем... -- Ну-у? -- У ювелира. Харман, который как раз начал жадно хлебать из только что принесённой ему знакомой девкой полной кружки с пенящимся мутным напитком, чуть не поперхнулся и громко выпустил изо рта и носа фонтан и две тугие струи пива, опылив ими соседний столик и тех, кто за ним сидел. Окроплённые отдыхающие хотели было возмутиться, но узнав в высшей степени неграмотно извинившемся перед ними здоровенном светловолосом детине известного гладиатора решили, что ничего страшного не произошло и благодушно улыбаясь принялись вытирать от пива свои лысины и лица. Попрощавшись с Харманом на выходе из таверны, Сепп направился по мокрым после дождя мощёным улицам в сторону торговой площади. Путь его лежал в лавку пекаря. Едва увидев на пороге Сеппа, дородный пекарь чуть ли не силой спровадил недо-обслуженного клиента, даже не дав тому заплатить. "О боги, нет... Неужели опять?.. Клянусь, с тех пор я лично отбирал хлеба для уважаемого Мамеркуса!.. Только лучшее тесто!.." -- Не волнуйся, с вашими хлебами всё в порядке. На этот раз. -- успокоил его Сепп, но так, чтобы тот не расслаблялся. -- Уф-ф-ф... В порядке, да? Слава богам... -- Я здесь по поручению господина. Принёс тебе твои... лекарства. Вот, пожалуйста. Плата обычная. Да, всё верно, спасибо. -- Спасибо, Сепп. Вот, угощайся выпечкой, только что из печи. Нет-нет, денег не надо, дорогой друг! Мы ведь друзья, правда, Сепп? Ты ведь на забудешь упомянуть при господине как хороша моя выпечка? -- Конечно не забуду, друг мой. А раз уж мы такие друзья, ты ведь не откажешь мне в небольшой дружеской услуге? - прищурился Сепп. -- Всё, что уг... Эм... А-а-а... какой именно услуге? -- нахмурился пекарь. -- Скажи-ка, друг, к тебе сюда не заглядывает время от времени молодая девушка, иногда с кифарой в чехле за спиной? У неё ещё серьги в виде кифарок на цепочках. -- А почему это тебя интересует? -- насторожился пекарь. -- Это моя знакомая, её зовут Барбара. Мне нужно передать для неё сообщение, а я знаю, что она живёт неподалёку, вот и предположил, что наверняка ты её знаешь. Может заходит купить чего иногда... Ну и подумал, что будет проще передать через тебя, чем тащиться до её дому, а то мне, знаешь ли, не по пути. Хозяин ждёт... -- А, ну, в таком случае, конечно, буду рад помочь. -- снова заулыбался успокоившись пекарь. Сепп отдал ему небольшой кожаный чехол-tubus, внутри которого лежал свиток пергамента (пергамент Сепп воровал у Мамеркуса) скреплённый сургучом, с оттиском в виде маленькой кифары, вместо печати. И кое-что ещё. Что-то, что перекатывалось внутри, шурша по пергаменту свитка. Затем он попрощался с пекарем и вышел из лавки. День уже клонился к вечеру. Сепп дошёл до парка, прошёлся по нему и никого не встретив со спокойной душой поспешил отправиться на виллу Мамеркуса.

***

      "Salve, Барбара! Пишет тебе Сепп, сын Рэйнера из рода Эриха, с которым ты познакомилась недавно в парке, а при нашей последней встрече, когда ты ещё потеряла серёжку, он упал перед тобою в пруд с дерева. Думаю, хотя бы благодаря этому, на этот раз, ты должна была его запомнить. Хочу сказать тебе честно: я был очарован твоей красотой, а так же прекрасным пением и поражён твоим мастерством игры на кифаре, а кроме того -- ты мне очень понравилась и я хотел бы увидеться с тобою ещё раз нарочно. В последние дни ещё стоит хорошая погода и мне кажется, что нам было бы славно прогуляться по парку, либо же любым другим путём на твоё усмотрение, чтобы поговорить о чём-нибудь и познакомиться друг с другом надлежащим образом. Прошу тебя при случае передать твой ответ на моё предложение дружбы тем же способом, которым ты получишь это моё письмо.

Vale!"

***

      "Salve. Пишет тебе Барбара, дочь своих родителей, что логично, которую ты едва не окатил с гловы до ног водой из пруда, благодаря чему она тебя уж точно запомнила. Отвечу тебе на честность честностью: в настоящий период своей жизни я не заинтересована в обретении новых друзей, так как считаю более разумным потратить имеющееся в моём распоряжении время на обучение полезным навыкам и их развитие. Кроме того, у меня уже есть друг, с которым мне надлежало бы проводить свободное время и с моей стороны, как порядочной и благовоспитанной девушке, было бы непозволительно гулять с другим, к тому же ещё и более старшим мужчиной, давая повод для необоснованных слухов и сплетен. Благодарю за твои комплименты и высокую оценку моего музыкального искусства, однако считаю её необоснованно завышенной.

Vale."

***

      "Salve, Барбара! Благодарю за твой ответ, а так же за твою прямоту и честность, которые я высоко ценю, как в людях, так и в девушках. Однако должен заметить, что дружба со мной никак не могла бы помешать твоей учёбе, овладению и развитию полезных навыков, поскольку предложенная мною прогулка прошла бы исключительно в удобное для тебя свободное время и, в случае твоего согласия на начало нашего полноценного знакомства, я со своей стороны, обязался бы сделать всё, что в моих силах, чтобы оно не было для тебя обременительным. В чём я ручаюсь своим именем и готов поклясться на крови, пред памятью предков! Так же позволю себе не согласиться с тем, что мои похвалы тебе были завышенными. К своему стыду должен сознаться, что они были очевидно заниженными и преуменьшали твои высокие таланты, а кроме того, я так же должен выразить своё почтение и в адрес твоей несомненной находчивости, которую ты проявила пытаясь ввести меня в заблуждение, лукавя относительно уже наличия у тебя друга, об отсутствии которого красноречиво говорит отсутствие на четвёртом пальце твоей левой руки кольца, ношение которого, согласно законам Республики, обязательно для всех юношей и девушек давшим друг-другу взаимные обещания и клятвы. Не подумай, будто бы я специально приглядывался, конечно же это не так, я лишь совершенно случайно и спонтанно обратил внимание на это, когда наблюдал, сколь искусно твои руки обращаются со струнами кифары. Однако не желая проявлять излишней навязчивости, хотя и будучи полным решимости проявить допустимую настойчивость, я больше не буду утруждать тебя просьбами ответа на моё скромное предложение дружбы, коль скоро ты его, пока, отвергла, удовольствуясь взамен того предложением всего ли продолжить общение по переписке, если ты сочтёшь таковое допустимым и интересным для себя.

Vale!"

***

      "Salve. Отвечая на твоё последнее письмо, столь же путанное, сколь и длинное, должна, тем не менее, ответить, что учитывая всё уже сказанное тобою и мною, я, в целом, хоть и глубоко возмущена подозрениями в "лукавстве" с моей стороны, однако, всё же не вижу непреодолимых препятствий для того, что бы продолжить переписку с тобой, до тех пор, пока она будет представлять для нас обоюдный интерес, по истечении которого она, очевидно, неизбежно сама придёт к её логическому завершению. Тем более, что в скором времени я с семьёй отправлюсь в длительную поездку в столицу Республики, сам великий Город -- "Aeterna Urbs"*, откуда вернусь лишь весной и где у меня совсем нету знакомых, в связи с чем я буду рада, пожалуй, что любым письмам. Если, конечно, в них будет содержаться что-то интересное и достойное внимания, и ответа.

Vale.

Post Scriptum: Хочу поблагодарить тебя за те серёжки с кифарками, которые ты вложил в tubus с первым письмом. Они мне очень понравились. Прости, что не поблагодарила сразу. Спасибо." -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *"Aeterna Urbs" -- лат.-"Вечный Город".

***

      "Salve! Сепп! Это Контактус -- пекарь! Меня задолбало, что ты превращаешь мою респектабельную лавку первоклассных хлебо-булочных изделий в пересыльный пункт почтовых отправлений, а меня самого в своего личного бесплатного почтальона! Кто из нас кто, в конце-то концов!? Клянусь своей многострадальной задницей, да смилуются над ней боги, что если так продолжится и дальше, то следующее же письмо, которое мне принесут, не важно, тебе ли оно будет или от тебя, отправится с посыльным к твоему многоуважаемому хозяину -- достопочтенному Мамеркусу Туллиусу Магнусу (да продлят боги годы его жизни сверх всякой разумной меры)!

Vale!"

***

"Слушай, отправка почты в столицу ведь денег стоит. А если вернётся она, как ты говоришь, только весной, а то и ближе к лету... этак ты всё, что успеешь заработать у префекта потратишь на свои письма." -- озадаченно сообщил Харман, пока Сепп допивал своё пиво. За окнами таверны "In Vino Veritas", в которой он сидели, снова лил дождь. Осень неумолимо приближалась. -- Не только на свои. -- мрачно поправил земляка Сепп. -- А на чьи ещё? -- не понял тот. -- Чтобы отправить письмо из Города в колонию, тоже ведь платить нужно. Поэтому с каждым письмом, я ещё отправляю Барбаре и деньги на отправку ответа. -- Ты что, обезумел?! Ты же так не только на выкуп себя из рабства не заработаешь, но и ещё в долги себя загонишь! -- Не загоню. Рабам в долг не дают. -- невесело усмехнувшись напомнил Сепп. -- Это да, и точно. Но... как же твой выкуп из рабства? -- Я договорился с управляющим префекта, чтобы мне давали больше работы, которую я должен выполнять в то же время, что и обычную норму, и платили мне за это три денария, вместо двух. -- То-то я смотрю, ты как-то плохо выглядишь, в последнее время. Похудел, синяки под глазами, помятый весь, вечно исцарапанный, как будто с кошками дрался... -- гладиатор сочувственно покачал головой. -- Да я-то что. Меня хотя бы на арене драться не заставляют. Как сам-то? -- ответил участием на участие Сепп. -- Да ты знаешь... не плохо. -- пожал плечами Харман. -- Насколько не плохо? -- Ну, сам посуди: игры бывают не часто, даже не каждый месяц, а большинство поединков проводятся не насмерть, а до первой крови. Зато живу в тепле и жру от пуза, а в свободное от тренировок время хожу по городу и тискаю девок. -- Сбежать не хочется? -- полушутя спросил Сепп. -- А куда и зачем? Обратно в наш лес, чтобы жить там в землянке из бычьего дерьма и палок, раз в два года рискуя жизнью в набегах на соседей, чтобы в результате захватить несколько железных котелков, немного припасов, которых хватит как раз, чтоб не сдохнуть от голода зимой, да пару тощих грязных баб, за которыми через два года к нам самим придут в набег другие соседи? Сепп лишь тяжело вздохнул и ничего не ответил. Он и сам уже давно пришёл к выводу, что возвращение в родные леса, не важно, в результате побега, окажись он удачным, или же выкупа из рабства -- будет значительным шагом назад по сравнению со всем тем, что он узнал и увидел на землях Республики вообще и в колонии Novicivitatium в частности. Это имело бы смысл, только в одном случае... -- Ты помнишь, сколько богатств мы захватили во время набега на пригороды, когда впервые пришли сюда за нашими вождями? -- Помню. А ты помнишь, что случилось потом, когда к нам с ответным визитом пришёл их легион? -- Я всё помню. Но если бы нашёлся кто-то, кто объединил бы все племена под своей рукой, если бы мы выступили единой силой... -- Да. Если бы наши племена вообще ещё существовали. Посмотри на меня, Сепп. А я смотрю на тебя. Вот и всё, что осталось от наших племён. -- Должен быть кто-то ещё. -- Да, наверняка многие тогда спаслись бегством и рассеялись по лесам. Человеческой жизни не хватит, чтобы собрать их всех вместе и убедить вновь бросить вызов Республике. -- Ты... прав. -- печально согласился Сепп задумчиво глядя на своё отражение в кружке с пивом. -- Давай о приятном. Как продвигается твоё общение с Барбарой? О чём переписываетесь? -- решил сменить тему Харман. "Расспрашиваю её об Aeterna Urbs, а она мне рассказывает. Там много чего интересного. Пишет, что там просто огромный форум, размером, наверное, в четыре раза больше, чем здешний! Народу там постоянно ходят такие толпы, каких у нас и в дни игр у входа на арену не бывает, но ей всё же удалось найти там местечко, чтобы "побренчать", как она выражается, на своей любимой Кифаре и меньше чем за полдня прохожие ей набросали монет больше, чем здесь бывало она собирала за неделю, включая серебряные! А ещё там есть огромная высоченная колонна с барельефами и...! -- взахлёб начал рассказывать Сепп, но его перебил недоумённый вопрос соплеменника: "Никак не пойму, зачем это ей надо? Она же, что по всему выходит, из обеспеченной семьи, они явно не бедствуют..." Сепп выпил пиво и громко поставив кружку на стол принялся объяснять: "Тут дело не в этом! Деньги вообще ни при чём! Понимаешь, ей просто нравится играть и петь, она обожает свою Кифару, даже называет её своей "подругой", нигде с ней не расстаётся, повсюду с ней ходит и никогда не упускает случая спеть и сыграть! А деньги -- просто приятный bonus." -- Так а что же ей в Атенее не поётся? -- За те песни, которые она поёт в парке, из атенея её выгонят и больше не пустят. Там им преподают только унылые гимны и нудные поэмы. А ей нравится петь дерзкие и шутливые песни с необычными сюжетами... -- Ясно... и кроме того она видимо очень любит быть в центре внимания, так? -- Да нет же, то есть да, но дело не в этом, ты не понимаешь. -- Да уж куда мне... Говоришь -- её отец ветеран легиона? А чем он сейчас занимается, не спрашивал? -- Спрашивал. Только он ветеран не легиона, а ауксилии: он получил гражданство для себя и семьи после службы. А чтобы служить в легионе нужно уже быть гражданином. -- А, ну да, точно. А ты молодец, хорошо разбираешься. Я до сих пор путаюсь в тонкостях их военной организации. Ну так, и что она ответила, раз ты её спрашивал? -- Её отец служит в evocati*. -- В личной охране префекта? Не плохо. -- присвистнул гладиатор. -- С одной стороны да: семья их явно не испытывает нехватки денег. А с другой... -- А с другой стороны, тебе он вряд ли обрадуется, если однажды Барбара решит тебя с ним познакомить. Так ведь? Если,конечно, до такого вообще дойдёт. Мало того, что "варвар"... -- Умолкни. -- ...так ещё и раб. -- Да замолчи ты уже. -- Подожди-ка. Она... ещё не знает? Ты ей не сказал? -- после небольшой паузы серьёзно спросил Харман глядя Сеппу в глаза. Сепп не ответил. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *"Evocati" -- лат.-"Упомянутые" -- солдаты отслужившие срок и продолжившие службу по приглашению командира в рядах его личной охраны на повышенном жаловании.

VIII

"Недавно ко мне приходил управляющий уважаемого префекта Квинтуса, чтобы обсудить детали подготовки визита моего дорогого друга в мой скромный дом. В ходе разговора он, между прочим, упомянул о тебе." Мамеркус Туллиус Магнус пристально смотрел на Сеппа, который стоял перед ним, слегка пошатываясь от усталости. Сепп молчал. "Он хорошо отзывался о тебе и очень хвалил твоё усердие и трудолюбие." Лекарь продолжал внимательно смотреть на своего собеседника. Сепп не шевелился. "Среди прочего, он даже отметил, что ты сам вызвался взять на себя ещё больше работы, чем он изначально тебе поручил. Признаюсь честно, я даже ощутил укол ревности, ибо не смог припомнить, чтобы ты когда-либо проявлял столько же рвения, выполняя мои поручения. Возможно, дело в том, что я тебе не плачу?" Мамеркус пристально наблюдал за Сеппом, который упорно молчал. "Три серебряных денария за рабочий день. Если я правильно расслышал. Три. Из которых ты должен отдавать мне половину, в качестве благодарности за то, что я позволяю тебе работать на стороне и помышлять о выкупе из рабства, хотя я мог бы просто сдавать тебя в качестве рабочей скотины за плату полностью в свою пользу, поскольку ты — моя собственность. А ты, если я правильно помню, отдаёшь мне только один серебряник, как если бы до сих пор зарабатывал два." Мамеркус прищурился. Сепп перестал покачиваться и опустил глаза. -- Ты ничего не хочешь мне сказать, Сепп? -- Я хочу сказать, что бесконечно благодарен тебе, господин, за то, что ты позволяешь мне работать на стороне и помышлять о выкупе из рабства... -- Продолжай. -- ... но, видимо, я, по своей варварской глупости, тебя не правильно понял и потому решил, что должен отдавать тебе один денарий, из того, что зарабатываю, а не половину от общего заработка. Прости меня, господин, впредь я буду отдавать тебе полтора серебряника или один серебряник и пятьдесят медяков, по нынешнему курсу. Inflatio... -- Я поражён твоей щедростью, раб, и с благодарностью принимаю твоё великодушное предложение. Стоит ли мне сходить в храм и принести богам благодарственную жертву за снизошедшую на меня благодать? -- Не знаю, господин. Возможно. -- Ах ты не знаешь? А сколько, возможно, ты мне задолжал -- знаешь?! -- Я подсчитаю, господин и всё тебе возмещу. -- Так ты ещё и счетовод?! Сколь многочисленны твои скрытые таланты о которых я ещё не знаю?! -- Не знаю, господин. Не столь многочисленны, как мне бы хотелось. -- Ну так слушай меня, раз не знаешь. Я в точности узнал у управляющего префекта полную сумму выплаченных тебе денег и сам уже всё подсчитал. -- Я с радостью отдам всё, что задолжал, господин... -- Ты отдашь мне всё, до последней медяшки. -- Но господин!.. -- Ты смеешь перечить мне, раб?! -- Я бы не посмел, господин, но дело в том, что часть денег я уже потратил в городе. -- И на что же? -- На шлюх и вино, господин. -- не моргнув и глазом быстро соврал Сепп. -- Конечно, на что же ещё... Я мог бы и не спрашивать. В таком случае, сейчас ты отдашь мне всё, что у тебя есть и будешь отдавать и дальше до тех пор, пока не выплатишь долг. А впредь, будешь отдавать мне ровно половину от того, что тебе платят в доме префекта, ты понял меня? -- Да, господин. Я тебя понял. -- Какой ты понятливый. Молодец. Сейчас ты отправишься к начальнику охраны, там привезли телегу дров, он покажет, куда её разгрузить. А теперь пошёл с глаз моих. И чтоб не попадался мне на них, пока я сам того не пожелаю. -- Слушаюсь, господин.

***

      Salve, Барбара! Как твои дела? Надеюсь, что всё хорошо. Я с нетерпением хочу узнать, что ещё нового и интересного ты видела в Городе и в каких необычных местах тебе удалось "побренчать" вместе со своей подругой Кифарой. Прости, что давно не писал, надеюсь что ты, не в обиде. Было очень много дел, и у меня просто не оставалось времени на личные дела. Прошу, не подумай, что для меня есть что-то более важное и личное, чем общение с тобой, но я сейчас хватаюсь за всю работу, до которой могу дотянуться и потому в последние дни заканчивал свои дела слишком поздно, чтобы успеть отнести письмо в почтовую службу прежде, чем закончится её рабочий день. Зато, могу рассказать тебе случай, произошедший со мной недавно, когда я возвращался домой после очередного тяжёлого рабочего дня. Дело было уже в сумерках, я брел спотыкаясь от усталости и уже подходил к дому, как вдруг ощутил сильный удар деревянной палкой по голове, который сбил меня с ног на землю, от чего я едва не потерял сознание. Решив, что подвергся нападению грабителей, я решительно вознамерился сразиться с ними, независимо от того, сколько их и чем они вооружены, поскольку я не мог опозорить свой род и имена предков, позволив ограбить себя, словно какого-то испуганного недоросля из твоего атенея. Преисполнившись решимости, я быстро вскочил на ноги, одновременно озираясь и ища взглядом противников и немедленно получил ещё один удар палки по макушке, ещё более сильный, чем прежде, от которого свет померк в моих глазах, а сам я грохнулся на землю так, что из меня вышибло дыхание. Тем не менее, я не утратил боевой дух и решил дождаться, пока враги начнут меня обыскивать, чтобы почувствовав прикосновения понять, с какой стороны от меня они находятся и тогда уж схватиться с ними на земле. Я пролежал так некоторое время с закрытыми глазами претворяясь, будто бы лишился сознания, однако так ничего и не дождался. И затем, осторожно приоткрыв глаза, я увидел над собой на фоне уже потемневшего вечернего неба... ветку! Ветку от дерева, росшего во дворе, которую я не заметил глядя себя под ноги в потёмках и об которую сперва ударился головой, проходя мимо, а потом второй раз макушкой -- вскочив на ноги прямо под ней! Что особенно обидно -- это была та самая ветка, на которой я каждый день выполняю упражнения для развития силы. Так мало того, поднявшись на ноги я обнаружил, что соседи бывшие неподалёку внимательно и с интерсом всё это время наблюдали, как я сражался с веткой и проиграл. Их лица выражали полнейшее непонимание и замешательство. Надеюсь, это история тебя позабавила так же, как и предыдущие. Но прошу тебя, дай знать, если ты устала от моих баек и они тебе не интересны. обещаю, что в таком случае ты не услышишь больше ни одной, а я обязательно найду тему для следующего письма, которая будет тебе интересна.

Vale!

***

      Salve! Разумеется я на тебя не в обиде, поскольку прекрасно понимаю, что твоя работа оставляет тебе мало времени на другие дела. Напротив, я благодарна, что ты находишь время на то, чтобы писать мне письма, которые я жду каждый раз с нетерпением, и очень это ценю. И прошу тебя -- не говори больше глупостей, с тобою очень интересно общаться, а от твоих забавных историй я совершенно не устаю и всегда рада их послушать. Я и моя семья продолжаем осматривать великий Город и не перестаём им восхищаться. Сегодня мы посетили холм, на котором располагается сенатский дворец и резиденции консулов, и мне удалось там побренчать на кифаре. Подумать только! -- я играла и пела в том самом месте, откуда наша великая Республика диктует всему миру свою непреклонную волю! Несколько сенаторов остановились послушать, похвалили мою игру и положили в мой чехол по золотой монете! А один из них даже подпевал со мною песню про конюха и его жену! Потом мы пошли дальше и дошли до казарм гвардии-"praetoriani". Они просто огромны! Я остановилась побренчать и там, прямо у стены казарм, на углу, и многие преторианцы высовывались в окна, чтобы послушать. Кажется, им очень понравилось -- они смеялись, толкали друг друга локтями, указывали на меня и что-то говорили, но из-за шума толпы на улице я так и не расслышала, что именно. Отец с матерью сказали, что тоже ничего не расслышали, а моя младшая неугомонная сестрёнка, София, спросила у нашего отца, смогут ли однажды наши легионы завоевать весь мир, на что что отец ей ответил, что -- "Завоюем, обязательно завоюем. Всех в труху! Но потом." Я ещё о многом хотела бы тебе рассказать, но уже поздно и мне пора спать, а завтра меня ждёт ещё один насыщенный и интересный день! Обязательно расскажу тебе обо всём, стоящим упоминания в следующих письмах.

Vale!"

***

      "Послушай, друг, ну, так же нельзя. Ты себя в погребальный курган так загонишь. Тебе некуда торопиться, если подумать, возьми перерыв, отдохни, приди в себя. На тебе уже живого места нет. Я тебе серьёзно говорю, послушай дружеского совета. Смотри, у тебя уже руки трясутся, аж кружка по зубам стучит!" -- Харман обеспокоенно смотрел через стол на сидевшего перед ним Сеппа, пока тот медленно пил своё пиво. -- Вот расскажи мне, что ты делал, когда работал у префекта в последний раз? -- Рубил дрова. Сложил их в дровницу. Разгрузил телегу с углём. Пересыпал его в мешки и перетаскал их в котельную под домом. Перекопал землю под клумбы, которые надумала разбить перед домом госпожа Асиния, и обложил их булыжниками. Большими. Навёл порядок на заднем дворе: собрал и вынес весь мусор, листву, щепки и лишние булыжники, большие, распилил срубленное дерево на дворе на брёвна и перекатал их к забору, где сложил в поленницу... -- Я же спросил только про последний раз. -- Это и было всё в последний раз. -- Охренеть... То-то я почувствовал, когда здоровались, что у тебя мозоли на ладонях, как у камнетёса. -- Это ещё и от подтягиваний на перекладине. Точнее, на ветке. Упражнения, которые ты посоветовал, помнишь? -- Помню. Ты ещё и на это время и силы находишь... А спишь и ешь ты когда? -- Когда получится. -- Сепп, так нельзя. Сам подумай -- сколько ты так выдержишь? -- Мне нужно отработать свой долг моему хозяину -- старому говноеду. Кроме этого, я должен откладывать деньги на свой выкуп из рабства, оплачивать отправку писем в столицу и обратно, и кроме того -- откладывать что-то к возвращению Барбары, чтобы иметь возможность её чем-то порадовать или куда-то сводить, когда она всё же согласится со мной встретиться. Так что я должен продолжать работать в таком темпе до весны, после чего мне потребуется больше свободного времени, чтобы уделять его ей и я буду брать на себя меньше работы. -- Если она ещё согласится. И кроме того, послушай, если девушка требует, чтобы ты тратил на неё деньги и заваливал подарками, то скорее всего ей нужно именно это, а не ты сам. -- А она и не требует. Она ни разу даже не заикнулась об этом! Этого хочу я сам. Я сам хочу её чем-то радовать и ради этого мне не жалко ни своих денег, ни времени, ни труда.... -- ...ни здоровья. А мне вот жалко тебя. -- Себя пожалей. -- Ладно тебе. Не злись. -- Я и не злюсь. К тому же на днях в гости к Мамеркусу должен заглянуть сам префект, и мне в этот день приказано быть в доме, так что у меня получится целый день отдыха. -- Вот и хорошо, хоть что-то. Ну, давай ещё по одной. Твоё здоровье. -- Будем.

IX

      Зима уже подходила к концу, когда в одном из писем Барбара, помимо прочего, наконец-то упомянула и том, что в скором времени её семья планирует возвращаться домой -- в колонию Novicivitatium, что страшно обрадовало Сеппа. За время прошедшей осени и зимы, которые тянулись для него так, словно бы длились весь полный год, Сеппу удалось отработать свой долго хозяину, после уплаты которого у него осталось так мало денег, что их уже не имело никакого смысла откладывать на свой выкуп из рабства. Так что Сепп подумал и решил, что ему и после возвращения Барбары придётся продолжать работать в прежнем режиме, за исключением тех дней, в которые у него будет возможность увидеться с девушкой, завладевшей всеми его мыслями. "В течении следующего месяца..." -- мечтательно повторил он про себя с надеждой, отрывок из только что прочитанного письма из столичного Города и, словно бы не веря ещё раз повторил себе в слух: "Следующий месяц". В ответном письме он, помимо очередной забавной, как ему казалось, истории повествующей о том, как во время работы он случайно пробил вилами свинцовую трубу водопровода, проходившую под землёй на вилле префекта, после чего фонтан воды ударил ему прямо в лицо так, что чуть не сбил с ног, Сепп так же сообщил Барбаре, что в связи с её скорым возвращением, очевидно, продолжать переписку уже нету смысла. Поскольку последние из отправленных им писем рискуют с ней разминуться и дойти до города, когда её там уже не будет, а вместо этого предложил встретиться после её возвращения в парке, где они познакомились, и вместе там погулять. Ранее в своих письмах он уже несколько раз выражал робкую надежду на то, что по возвращении она наконец-то решит согласиться на его предложения встречи, но ответом всегда было либо размытое "посмотрим", либо интригующее "подумаю". Какого-то подобного ответ он ожидал и на это раз, однако в следующем полученном им письме, помимо новостей о том, что Барбара с семьёй на следующий день после его отправки уже должны отправиться в обратный путь, в ответ на очередное предложение Сеппа о встрече было сказано -- "...ну, в принципе, можно." Сепп не помнил, чтобы когда-то ещё он так волновался. Ему даже казалось, что он так не нервничал перед своим первым в жизни сражением, да и перед последним, наверное, тоже. Выждав неделю, на протяжении которой он, пользуясь отсутствием других поручений, продолжал ежедневно напряжённо работать, он начал через каждые два дня вместо работы в доме префекта приходить в парк, к старому платану, внутри ствола которого предавался своим мыслям и внимательно прислушивался, не донесутся ли откуда-то звуки кифары. Каждый раз идя туда, Сепп волновался, словно бы от этого зависела его свобода или вся жизнь. Каждый раз, в часы ожидания, он каждую минуту вслушивался в доносившиеся внутрь ствола звуки. И каждый раз, прождав понапрасну, уходил обратно, на виллу Мамеркуса, расстроенный, но полный надежды на следующий раз. В один из дней, убедившись, что у хозяина нет для него поручений, Сепп уже собрался было идти снова в парк, когда одна из домашних рабынь передала ему приказ господина зайти к нему в комнату для приёма гостей. "Vae, что ещё ему вдруг понадобилось?.." -- выругался про себя Сепп направляясь в гостинную. Там, помимо Мамеркуса Туллиуса Магнуса оказался ещё и гость, которым был ни кто-нибудь, а сам префект Квинтус Секстилиус Кунктатор. -- А-а, вот и ты, наконец-то. Сколько тебя можно ждать? -- заворчал старый лекарь, когда Сепп вошёл в комнату и встал перед ними. Оба, почему-то, посмотрели на него с удивлением и лёгким недоверием. -- Я пришёл сразу же, как только... -- А ну, молчать. Мы тут с моим дорогим гостем, префектом Квинтусом, как раз вспомнили о тебе, за разговором. И он поделился со мною мыслями о том, что ты берёшь на себя непомерно большую работу, что может плохо сказаться на твоём здоровье, из-за чего он, в свою очередь, будет чувствовать себя виноватым передо мной, так сказать, за порчу имущества. -- Да, именно так. Если бы речь шла о любом другом рабе, я бы всегда мог загладить свою вину простой компенсацией стоимости, но поскольку Сепп -- твой личный раб и ассистент, в подготовку и обучение которого вложено много времени и сил, возместить потерю его дееспособности будет не просто. -- подтвердил префект. -- В связи с этим, я хочу, чтобы ты развеял сомнение моего друга Квинтуса, в том, что якобы это я неоправданно строг с тобой и пытаюсь эксплуатировать ради личной выгоды. -- Ты слишком утрируешь мои слова, дорогой друг. -- заметил префект. -- Я не нарочно. Итак, ответь нам, Сепп: требую ли я с тебя отдавать мне больше той доли, которая причитается мне по условиям, на которых я согласился позволить тебе работать у префекта Квинтуса? -- Нет, господин. -- Приказывал ли я тебе брать на себя больше работы сверх той, которая тебе положена? -- Нет, господин. -- Хочешь ли что-то добавить или упрекнуть меня в чём-то, перед моим уважаемым другом? -- Нет, господин. -- Вот видишь, Квинтус? Если он и берёт на себя ту ношу, которую несёт, то лишь потому что сам взвалил её себе на плечи. -- Я и не сомневался в тебе, старый друг. Видимо ему просто не терпится поскорее обрести свободу. А ты, Сепп, бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе. -- Всё так, всё так. Можешь идти, Сепп, оставь нас. "Да, господин." -- Сепп по очереди кивнул головой лекарю и префекту, изображая поклон, и быстрым шагом вышел из комнаты, надеясь, что теперь уже может идти в парк и что в его отсутствие у вредного старика не возникнет новых вопросов. В комнате для гостей, после того, как Сепп вышел, воцарилась недолгая пауза, на протяжении которой Квинтус и Мамеркус о чём-то размышляли, словно бы оба в чём-то сомневались, но не решались спросить друг у друга. Наконец Квинтус первым заговорил и обращаясь к другу неуверенно спросил, кивнув головой в сторону двери, через которую недавно вышел Сепп: "Мне показалось или... он, что, ПОБРИЛСЯ?" День клонился к вечеру. Просидев несколько часов в стволе платана, Сепп уже собирался было уходить, когда до его слуха откуда-то издалека донёсся чуть слышный кифарный аккорд. Сеппу показалось, будто бы его сердце пропустило удар. Сделав несколько глубоких вдохов и выходов, чтобы успокоиться, он уже собрался вылезать из ствола, как вдруг совсем рядом услышал чужие голоса, которым сперва не придал значение, на как только до него дошёл смысл сказанного, он тут же затаился и стал внимательно прислушиваться. -- ...а если она не захочет и начнёт поднимать шум? -- Ну и что? -- Так люди же вокруг. -- Ну и что они нам сделают? Ты что, сам не знаешь, что обычным прохожим плевать на всё вокруг и заботит их только собственная безопасность? -- Всё равно, после прошлого раза нам лучше не привлекать к себе лишнего внимания. -- А мы и не будем привлекать к себе лишнее внимание. Сейчас ты быстро сбегаешь до нашей конюшни, прикажешь конюху заложить carpentum*, возьмёшь возницу, подъедете к выходу из парка... -- Ты хочешь затолкать её в повозку и увести на глазах у всех этих гуляк? -- Зачем заталкивать? Просто предложим её подвести, поможем, если потребуется, сесть в повозку, и повезём, покатаем, куда-нибудь за город, и познакомимся поближе... -- А если она начнёт брыкаться? -- Не начнёт, что ты, девок не знаешь? Они только и мечтают о том, чтобы молодые и красивые парни с деньгами и на дорогом carpentum, вроде нас, подобрали их на дороге. -- А если эта всё же откажется? Сам же знаешь, некоторые из них любят из себя по-корчить "не такую, как все". -- Да все они оказываются одинаковые, по итогу. И эта -- такая же шлюха, как и все остальные, хоть и с кифарой. Давай, беги за повозкой. -- Да бегу я, бегу... -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *"Carpentum" -- крытая повозка использовавшаяся для передвижения привилегированными гражданами внутри городских стен. Сепп выбрался из ствола платана, подобрал с земли небольшой продолговатый камень с острым концом, который можно было спрятать в кулаке, и выйдя из-за ствола направился к стоявшей неподалёку небольшой группе из трёз молодых парней в дорогих туниках и модных тогах. Четвёртый, такой же нарядный, быстрым шагом удалялся в направлении выхода из парка. На вид парням было примерно семнадцать-восемнадцать лет. Они держались самоуверенно и выглядели довольно крепкими. Сепп расправил плечи и слегка запрокинул голову, чтобы казаться более внушительным. Он шёл тяжёлыми шагами, и каждый его шаг эхом отдавался в голове. Он прекрасно осознавал, что, возможно, идёт навстречу своей судьбе. «Если мне придётся драться, их будет трое на одного. Даже если я ударю первым и сразу же выбью из строя одного из них, без оружия у меня мало шансов против двоих. И даже если случится так, что я смогу одолеть всех троих — наверняка я сильно пострадаю, но даже в этом случае... Раба, поднявшего руку на свободного человека, ждёт смерть на кресте. Я окажусь вне закона, и любой житель колонии, будь он гражданин, свободный человек или раб, сможет безнаказанно меня убить». Но не смотря на все эти мысли, понимание невыгодности своего положения и всех рисков связанных с последствиями того, на что он идёт, так же Сепп твёрдо знал, что готов пойти на любой риск и принять любые последствия, лишь бы ни один из тех подонков, чьи голоса он слышал в платане, даже на шаг не приблизился к Барбаре. Подойдя к ним он поздоровался и заговорил решительным тоном обращаясь к парню, чей голос узнал в том, который слышал находясь внутри ствола, когда тот излагал план "знакомства": -- Salve, quirites!* -- обратился Сепп ко всем сразу. -- Salve... -- удивлённо ответил загорелый чернявый молодой человек слегка растерянно глядя на вставшего к нему почти вплотную Сеппа. -- Позволь спросить, не являешься ли ты случайно родственником уважаемого префекта, Квинтуса Секстилиуса Кунктатора? Командира славной III когорты ауксилариев нашей колонии. -- Эм... нет, не являюсь. Я ему не родственник... А почему ты спросил? -- ещё больше удивился чернявый, в то время, как все остальные растерянно замолчали. -- Дело в том, что я его хорошо знаю и мне показалось, что ты очень похож на него. Вот я и предположил, что возможно ты его родственник, может быть племянник или младший кузен... -- А, не... нет, я ему не родственник, ты обознался, друг. -- в голосе чернявого сразу же появились уважительные нотки. -- А ты и вправду хорошо знаешь самого префекта? -- осторожно поинтересовался другой парень из троицы, светловолосый. -- Да, я частенько бываю у него дома, мы беседуем, и к тому же я оказываю ему помощь в... некоторых делах. -- "И технически это даже не ложь" -- подумал про себя Сепп. -- Ты ведёшь дела с префектом? -- переспросил чернявый с сомнением глядя на простую на вид тунику Сеппа, слегка присыпанную древесной трухой, после пребывания в стволе платана. -- И не только с ним. Например я так же веду дела и со знаменитым врачом, гордостью нашей колонии -- Мамеркусом Туллиусом Магнусом. Как раз сегодня, кстати, префект его посетил и мы все трое немного поболтали в гостиной старины Мамеркуса. -- "Технически и это тоже не ложь..." -- Кстати да, когда я сюда шёл, с утра, то видел, как мимо меня на выход из города проехал carpentum префекта, с переливающимися синими сутанами на головах лошадей. -- внезапно подтвердил третий парень, который был рыжим, и у Сеппа, не ожидавшим такой внезапной подмоги, немного отлегло от сердца. -- А-а-а... А о чём вы говорили? -- заинтересовался чернявый, которому начало льстить участие в разговоре с человеком, вращающимся в столь высоких кругах общества. -- О рабах. -- равнодушно ответил Сепп, -- Обсуждали, как тяжело в наше время найти толковых и умелых рабов, которые не только стоили бы своих денег, но и могли бы приносить доход своим хозяевам. -- О-о-о-о!... Это точно и не говори! Среди рабов сейчас сплошь одни дармоеды... -- в один голос согласно закивала вся троица. -- Ну, а вы о чём тут беседовали, друзья мои, если не секрет? Кстати, простите меня, если помешал. -- между делом сменил тему Сепп. -- А мы так... о всяком... О том, о сём... Ни о чём, в общем. -- начали ухмыляться приятели, переглядываясь между собой. -- Дайте-ка угадаю... О девках болтали, поди? А о чём ещё говорить в этом возрасте, да? -- лукаво улыбаясь ухмыльнулся Сепп подмигнув чернявому и многозначительно улыбаясь остальным. -- Гы-гы-гы-гы-гы!... -- загоготали в один голос все трое и срочно примкнувший к ним Сепп. -- Чего греха таить, видят боги я и сам здесь по той же причине. -- признался он им немного игривым тоном. -- Поговорить о девках? -- лыбясь уточнил светловолосый. -- Нет, пришёл на тайную встречу с подругой. -- заговорчески сообщил ему Сепп, -- Вы, кстати, не видели её, пока гуляли? Её легко узнать, потому что она повсюду ходит с кифарой в чехле за спиной и иногда наигрывает на ней, пока ждёт меня. Это для отвода глаз её родителей, которые думают, что их дочь ходит на занятия по музыке в атеней, а на самом деле... -- Сепп сделал многозначительное лицо, отметив про себя, как вытянулись лица чернявого, рыжего и светловолосого. -- А-а-а... Да, мы её как раз недавно видели, она буквально за поворотом тропинки!.. -- Да-да, за во-он тем углом живой изгороди!.. -- Если прислушаться, то даже и звуки кифары тут можно услышать.. -- наперебой затараторили один за другим парни, опомнившись. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *"Salve" -- лат.-"Здравствуй", так же "Привет", "Здорова" и т.п. "Quirites" -- лат.-"Квириты" -- "Граждане". "Да вы что? Она, наверное, уже заждалась меня, бедняжка. Я всегда очень переживаю, когда оставляю её одну. От одной мысли, что она может попасть в какую-то неприятность, когда меня нет рядом, кулаки сами сжимаются," — взволнованно сообщил Сепп, и его голос начал звучать угрожающе. — "Голову разобью любому, кто хотя бы косо на неё посмотрит или скажет про неё что-то плохое. На ремни порежу. А уж если, не дай боги, кто-то что-то вознамерится ей сделать, хоть пальцем тронуть... То я не премину и к префекту обратиться, чтобы виновных постигла самая страшная и жестокая кара. У него в когорте как раз есть штатный пыточных дел мастер со всем необходимым инструментом. А Квинтус мне и сам не раз говорил, чтобы в случае чего я не стеснялся обращаться к нему за помощью. И хотя я никогда не злоупотребляю связями ради себя, но за неё я готов на ВСЁ пойти. И даже дальше." Последнее было сказано с угрозой не только в голосе, но и во взгляде, которым Сепп поочередно не моргая сверлил всю троицу, пристально глядя в глаза каждому. Парни отвели и опустили глаза. Чернявый, глядя себе куда-то под ноги, высоко поднял брови и начал кусать и жевать губы, светловолосый принялся что-то насвистывать, глядя куда-то в сторону, а рыжий чесал в затылке и ковырял носком сандалии землю. "Ладно, quirites, было приятно пообщаться с вами. Возможно, ещё увидимся. А сейчас мне пора идти. Не могу больше заставлять ждать свою подругу. Vale!" — Сепп прошёл сквозь троицу молодых людей, осторожно раздвигая их плечами, словно плуг — влажную и мягкую землю и на прощание так хлопнул чернявого по плечу, что тот покачнулся. Не обернувшись на их прощальные "Vale...", он решительно зашагал по тропинке к углу живой изгороди, откуда доносились звуки кифары. Кифаристка пела песню о парне и девушке, которые гуляют вдвоём и в то время, как девушка в песне всё время о чём-то болтает, её спутник всё время только молчит и с улыбкой её слушает. Целый день, до самого вечера, Сепп и Барбара гуляли по парку. Она без умолку рассказывала ему о поездке в столицу, её переполняли впечатления и эмоции, которыми она спешила поделиться. Он проявлял живой и искренний интерес, расспрашивал, и иногда шутил, с разной степенью успеха, в результате чего, она то хохотала до слёз, то поджимала губы и смущённо отводила глаза. Когда они снова проходили мимо платана, вспомнив, заодно и посмеявшись над тем, как Сепп когда-то свалился с его ветки в воду прямо перед Барбарой, совсем, как в одной из её песен, тройки разодетых парней там уже не было. А когда они выходили из парка, Сепп нигде не увидел и никакой ожидающей кого-то повозки. Барбара позволила ему проводить её почти до самого дома. На прощание он подарил ей kestos — тонкий поясок, который девушки носят поверх платья, украшенный серебряной вышивкой. С того дня они начали встречаться как можно чаще. Каждый раз, когда Сеппу удавалось сбежать из дома Мамеркуса, он первым делом бежал в парк. Если Барбара уже была там и играла на кифаре, он садился на ближайшую скамейку и наслаждался её голосом и музыкой. Сепп сидел, погружённый в мир её музыки, до тех пор, пока Барбара не заканчивала игру и не начинала убирать инструмент в чехол. Тогда он подходил к ней, либо она замечала его первой. Они гуляли по парку или улицам города до наступления темноты, и Сепп всегда провожал её до дома, несмотря на риск быть замеченным кем-то из её семьи. Если же Барбары не было на их излюбленном месте — неподалёку от старого полого платана, — Сепп направлялся к дому префекта Квинтуса. Там управляющий давал ему работу на день, а вечером, получив за неё оплату, Сепп шёл на торговую площадь или в мастерскую ювелира, чтобы выбрать подарок для Барбары. Он решил, что по возможности должен стараться преподносить ей какой-нибудь, хотя бы символический знак внимания на каждую встречу. Вскоре, среди таковых уже были красивый stilus для письма на пергаменте или восковых табличках, искусно изготовленный в форме птичьего пера. Серебряный кулон на цепочке, в виде лиры, который по его мнению должен был хорошо сочетаться с его первым подарком -- серёжками с кифарками. Вышитый серебряной тесьмой nimbus -- лента, для перевязывания волос на голове и создания разных причёсок. А так же целый набор разноцветных "плектронов" -- приспособлений, при помощи которых можно было извлекать звук из струнных инструментов не прикасаясь к струнам пальцами, что помогало их уберечь. Сепп жадно ловил каждое слово Барбары, когда они гуляли и разговаривали, надеясь что она мимоходом обронит какое-то пожелание относительно того, что ей бы хотелось получить в подарок, или намекнёт, куда хотела бы сходить и где погулять в следующий раз. Но не смотря на все предложения Сеппа, она упорно оказывалась от совместного посещения любых заведений, где он мог бы угостить её чем-то вкусным или порадовать каким-нибудь представлением и зрелищем, каждый раз заверяя его, что она не голодна и ей это не интересно. "Думаю, она просто не хочет, чтобы её знакомые видели вас вместе." -- предположил Харман, когда в один из дождливых дней, они снова, после длительного перерыва, наконец-то встретились за кружкой пива в таверне "In Vino Veritas". -- Так нас же и так полно народу в парке и на улицах видит. -- возразил Сепп вытирая с губ пиво тыльной стороной ладони. -- Ну, в парке или на улицах это одно, вы же там могли и случайно разговориться. А вот когда парень и девушка вместе идут в увеселительное заведение -- это уже о многом говорит. -- подмигнул гладиатор. -- Ну и пусть говорит. Нам-то что? -- Ну, тебе-то может и ничего, а вот она может и стесняется тебя и, возможно, не хочет знакомить тебя с друзьями из атенея и родственниками. -- А чего ей меня стесняться? -- не понял Сепп. -- Ну, например того, что ты заметно старше большинства её ровесников, и у тебя дикий вид, варварские манеры и странный акцент. -- предположил огромный, свирепого вида, покрытый шрамами Харман и грохнув пустой кружкой о стол заорал на всю таверну в сторону стойки, -- Эй, деффочка! Налейт больше пиффа! Сюдайт! Быстра! Живо, тавай! -- Не думаю, что дело в этом. С ней я стараюсь себя вести настолько вежливо и обходительно, на сколько это возможно. -- неуверенно возразил Сепп. -- Стараться и уметь -- разные вещи. -- Кто бы говорил. -- А я и не делаю вид, что умею. -- Да ты и не стараешься. -- Пошёл ты! -- И ты, туда же. Они стукнулись кружками и выпили пива. "Послушай, а почему ты хромаешь? Я заметил, когда мы в таверну заходили. Опять что-то на работе случилось?" -- поинтересовался Харман у Сеппа, пока тот допивал своё пиво. "Да так, ничего..." -- проворчал тот. -- Ты мне зубы не заговаривай. Рассказывай давай. Мне можно. Ну? -- Да всё как обычно. Сперва наступил на доску с торчащим из неё гвоздём. -- Ух, ты ж!.. Глубоко воткнулся? -- Прилично, клещами доставали. -- И это не всё, так? -- Не всё. Потом, в тот же день грузили на телегу выкорчеванные пни. Один из них застрял, я полез в телегу, чтобы его протолкнуть, но его так плотно заклинило, а я так резко толкнул этот пень, что уперевшись в него, вместо того, чтобы сдвинуть его -- вытолкнул сам себя из повозки... -- Аха-ха-ха-ха-ха-ха!.. -- ...и грохнулся обеими коленями, сперва об её борт и потом ещё раз о землю. -- О, боги.. и смех и грех. Как ты вообще ходить после такого можешь? -- С трудом. И с мазями из запасов Мамеркуса. -- И давно это было? -- Позавчера. -- А вчера ты гулял с Барбарой? -- Гулял. Рассказал ей про случай с повозкой, в качестве забавной истории. Слышал бы ты, как мило она смеялась... -- мечтательно прикрыл глаза Сепп улыбаясь блаженной улыбкой дурачка. -- И она не заметила, что ты хромаешь? -- Ну, я старался не хромать. Только предложил ей сегодня закончить прогулку немного пораньше, сказал, что сильно устал на работе. -- И как она к этому отнеслась? -- С пониманием. Хотя и выглядела несколько разочарованной, из-за чего мне до сих пор стыдно. -- Ничего, Мамеркус тебя быстро подлечит. -- Я ему ничего не скажу, иначе он запретит мне работать опасаясь "порчи имущества". Да и не стал бы он мною заниматься. К тому же, я сам знаю, что делать. -- Ну, смотри, тебе виднее. А что у тебя с деньгами? Много скопил? -- Ну, в районе сотни денариев есть... -- Всего сотни?! Да ты за всё это время уже должен был треть, если не больше, от нужной суммы на выкуп собрать! Даже с учётом того, что половину отдаёшь хозяину. Куда ты их деваешь, жрёшь? -- Ну, это... я... в общем... -- Всё, понял. Можешь не отвечать. Твоё здоровье. -- Будем.

X

      Каждую ночь ложась спать, Сепп думал о следующей встрече с Барбарой. Представлял, о чём будет какая-нибудь новая песня, которую она будет петь, играя на своей подруге-Кифаре. Думал о том, что бы ей ещё подарить, вспоминая их разговоры и пытаясь найти в её словах хотя бы намёк на то, чего бы ей хотелось получить от него в подарок. Размышлял о том, какую историю из жизни ей рассказать, что б позабавить на прогулке. Или просто думал о ней, вспоминая её лицо, голос и короткие косые взгляды, которыми она иногда его окидывала, предпочитая большую часть времени смотреть вперёд или себе под ноги. И с болью в сердце думал о том, почему во время их разговоров на прогулках она никогда не называет его по имени? -- за всё то время, что они провели вместе -- ни разу. Домочадцы Мамеркуса Туллиуса Магнуса, как и он сам, стали замечать, что обычно угрюмый и замкнутый Сепп стал гораздо веселее и общительнее. Каждое утро он просыпался с первыми лучами солнца, вскакивал с кровати в своей комнатке и сразу же, даже не позавтракав, принимался за свои обязанности, стремясь выполнить их как можно скорее и лучше. Затем, наскоро позавтракав и убедившись, что у хозяина больше нет для него поручений, он почти бегом отправлялся в город, перекидываясь шутками с другими рабами и охранниками у калитки. «На работу, как на праздник! Мечты о свободе окрыляют его», — с улыбкой предположил начальник охраны своим подчинённым, в очередной раз глядя вслед Сеппу, убегающему трусцой в сторону колонии Novicivitatium. «Ага, или влюбился в кого-то...», — в шутку сказал один из охранников, и после недолгой паузы все дружно рассмеялись над нелепостью этого предположения, казавшегося абсурдным в отношении вечно мрачного и грубоватого варвара, которого они однажды едва не забили насмерть за попытку побега, в ходе которой ими был убит его соплеменник, пытавшийся бежать вместе с ним. "Ты бы хотела, чтобы я тебя поцеловал?" -- улыбаясь деловито поинтересовался Сепп у Барбары во время затянувшейся паузы в разговоре, когда они сидели на одной из лавочек в парке. Девушка вперилась взглядом ему в глаза, что было довольно удобно сделать, поскольку она уже сидела у него на коленях, куда он пересадил её с лавки некоторое время назад, взяв на руки и подняв, словно ребёнка. "Спасибо, не надо, я лучше себя чувствую на своих ногах" -- твёрдо протестовала она тогда уверенным голосом, однако обратно не пересела. Пару мгновений они смотрели друг другу в глаза и Сепп видел, как её взгляд мечется между его глазами и губами, и как при этом подрагивают её губы, одновременно чувствуя, как бешено колотится его собственное сердце. "Н-ну, в п-принципе, я н-ничего не имею п-против" -- последовал ответ на вопрос. Когда Сепп и Барбара остановились неподалёку от дома её семьи, уже был вечер. -- Спасибо тебе, за это прекрасную прогулку. -- Тебе спасибо. И за то, что проводил тоже. Рада была поболтать... и прогуляться, и... Вот. "Ну... до скорого. Vale?" -- Неуверенно и с явной неохотой, не то попрощался, не то спросил Сепп, а затем осторожно взял руку Барбары и с радостью отметив, что на этот раз, в отличии от предыдущих, она её не убрала, поцеловал на прощание маленькую кисть девушки, которая в ответ смущённо улыбнулась и сказала: "Vale..." Однако уходить не торопилась. -- Какие планы на вечер? -- поинтересовался Сепп. -- Как обычно. Сперва сделаю уроки для атенея, потом ужин с семьёй, а затем, либо дам небольшой домашний концерт, если родители попросят что-то сыграть, либо пойду бренчать у себя в комнате перед тем, как ложиться спать. Если сестра опять мешать не будут. -- Хотел бы я однажды послушать твой домашний концерт. -- Н-ну, может когда-нибудь и послушаешь... -- запинаясь предположила Барбара смущённо улыбаясь. Сердце Сеппа забилось от радости, он посмотрел ей в глаза, а Барбара посмотрела в его, так и продолжая стоять перед ним, уже попрощавшись, но не спеша уходить, пока Сепп наконец не догадался, чего она ждёт. Во время одной из последующих прогулок он показал ей своё убежище внутри старого платана. "Вот, как-то так..." -- подытожил он, когда они оба уселись внутри полого ствола на его разостланном поверх древесной трухи и гнилушек грубом шерстяном плаще, -- "Как тебе?" Они оба прислонились ко внутренней стороне ствола, удобно изгибавшейся, словно бы как раз для того, чтобы служить в качестве спинки огромного стула. Их плечи почти касались друг друга. "Вполне уютно." -- улыбнулась Барбара, и шутя добавила -- "Я думаю, что смогла бы тут жить". -- Я бы ни за что не позволил своей любимой девушке, будь она у меня, жить в таких условиях. -- наигранно возмутился Сепп, и продолжил -- Я бы навёл тут порядок, настелил пол, покрасил бы стены, поставил бы мебель... -- А у тебя есть любимая девушка? -- с наигранным любопытством поинтересовалась она. -- Да в общем-то есть... А что, интересно? -- Сепп закинул руку ей через плечи и приобняв немного притянул к себе, осторожно проверяя её реакцию. Она прильнула к его боку и положила голову ему на плечо. Сепп замер, ощутив на своей коже её лёгкое тёплое дыхание. Осторожно, словно это была хрупкая стеклянная ваза, он прижал её к себе одной рукой, а другой взял её за руку. По его телу пробежали мурашки, когда её тонкие изящные пальчики с небольшими мозольками от струн стоявшей рядом кифары робко сжали его ладонь. "У тебя такие мозоли...". — полушёпотом отметила Барбара, поглаживая внутреннюю сторону его кисти. "Это от работы, не обращай внимания". — ответил он так же тихо, прижимаясь щекой к её голове и чувствуя, как приминаются её волосы. Некоторое время они сидели в тишине. Сеппу даже показалось, что Барбара уснула, и он слегка сжал её плечо, чтобы проверить. "М-м?" — с улыбкой спросила она, потёршись щекой о его грудь, на которой лежала её голова. "Помнишь нашу первую встречу? Когда ты пыталась от меня избавиться, сказав, что у тебя уже есть суженный?" — с лёгкой усмешкой напомнил Сепп. Барбара вместо ответа спрятала лицо у него на груди, не открывая глаз, чтобы скрыть улыбку и румянец, заливший её лицо и уши до самой шеи. Они ещё немного посидели в тишине, прежде чем Сепп спросил: -- О чём ты сейчас думаешь? -- Ни о чём. В такой момент не хочется думать о чём-то... -- Скажи, что для тебя сделать? Чем мне тебя порадовать? -- Мне ничего не надо. И так хорошо. Он притянул её к себе и нежно поцеловал в губы. Она ответила и поцелуй затянулся надолго.... С того дня, почти после каждой прогулки, перед тем, как идти домой, они забирались внутрь ствола старого платана, чтобы побыть там вдвоём, укрытыми от чужих глаз. Иногда они о чём-то разговаривали, смеялись, шутили. Иногда Барбара играла на кифаре и пела, пока Сепп слушал, затаив дыхание, не отрываясь глядя на её лицо. А иногда просто лежали на его расстеленном плаще и Сепп обнимал её, разрываясь между желанием прижать её к себе сильнее и страхом, сдавить слишком сильно, чувствуя, своей грудью, как бьётся её сердечко. Так прошло ещё два месяца. Однажды Барбара, собравшись с мыслями, произнесла: «Нам нужно кое-что обсудить...» — Я прекрасно понимаю, чего ты ждёшь от меня или от нас в будущем, — продолжила она, — можно сказать, что я буквально чувствую это, а иногда даже вижу. Однако, должна тебе сказать, что моё воспитание и принципы не позволяют мне... К тому же, я твёрдо намерена сначала достичь брачного возраста... И кроме того...» Сепп не дал ей договорить, осторожно поднял её лицо за подбородок и, посмотрев прямо в глаза, поспешил успокоить: «Не волнуйся об этом и ни о чём не переживай. Всё будет так и тогда, как и когда этого захочешь ты. Наши отношения будут развиваться так, как это будет удобно тебе. А я обещаю, что никогда и ни в чём, ни разу тебя не упрекну и не потороплю. Ты веришь мне?» Она ответила ему таким же пристальным взглядом, в котором читалась благодарность, и словами, которые легли ему на душу, словно один из целебных бальзамов Мамеркуса: «Тебе — верю. Я полностью тебе доверяю, во всём.» Они немного поговорили о разном, затем Барбара взяла кифару и спела песню, в которой пелось о юноше и девушке клянущихся друг другу в вечной любви. "Барбара?" -- окликнул её Сепп, когда её голова снова покоилась у него на плече и ему снова показалось, что она заснула в его объятиях. -- М-м? -- А ты будешь меня вечно любить? -- поинтересовался он шутливым тоном, намекая на недавно отзвучавшую песню. -- М-угу. -- согласно мурлыкнула она сквозь улыбку и снова пряча лицо у него на груди. -- Чего "Угу"? -- не отставал Сепп, чьё сердце в этот момент готово было выпрыгнуть не только из груди, но и за пределы полого ствола платана. -- Я люблю тебя... -- прошептала она, не открывая глаз. -- И я тебя. -- чуть севшим голосом ответил он притягивая её к себе и прижимаясь своими губами к её, -- Я люблю тебя. Моя любимая... Моя Девушка с Кифарой... "Я тут вспомнил одну забавную историю из детства. Рассказать?" -- Спросил Сепп когда они гуляли по парку держась за руки, в один из ясных солнечных дней, которые не часто выдавались в минувшее дождливое лето. "Давай!" -- с готовность подтвердила Барбара, поправляя на плечике лямку от чехла с кифарой, носить которую предпочитала исключительно сама, категорически отвергая предложения Сеппа помочь с её ношей. "Когда мы ещё были детьми, но уже подросли, взрослые начали брать нас на луг за селением, на игру в мяч. Старшие, конечно, играли отдельно, а мы, дети, отдельно, чтобы всё было по честному и ни у кого не было преимущества в силе и росте. Среди нас был мальчик лет 13, по имени Эгир. И во время игры один парень постарше, из команды соперников, несколько раз сбивал его с ног, что очень не нравилось Эгиру." -- начал свой рассказ Сепп. "Эх, Бедняга..." -- сочувственно вздохнув пожалела неизвестного ей Эгира Барбара. А Сепп загадочно хмыкнул и продолжил: "И когда Эгир в очередной раз оказался на земле, то встав, сказал тому парню: "Это тебе так просто с рук не сойдёт". После чего повернулся и ушёл к селению. Мы все подумали, что он просто расстроился и ушёл. Но вскоре он вернулся." Барбара победно тряхнула кулачком в воздухе: -- Молодец, не сдался! Наверняка собрался с духом и силами, вернулся и принёс своей команде победу! Ведь так? -- Ага, почти. Можно и так сказать... -- почесав в затылке ухмыльнулся Сепп. "Он принёс из селения топор и подойдя к тому мальчику постарше -- с размаху проломил им тому башку, до затылка." Барбара резко повернулась, глядя на весело улыбающегося Сеппа широко раскрытыми глазами и с отвисшей от удивления челюстью, в то время, как её бровки наоборот взлетели на лоб. "Ну, на звуки топора, и крики детей, естественно, немедленно сбежались родственники обоих мальчиков. И в ходе выяснения причин и обстоятельств произошедшего, с обеих сторон полегло ещё семь человек убитыми!.." -- бодро продолжал Сепп свою забавную историю из детства. "Э-э-м... Да уж..." -- последовал комментарий от вконец опешившей Барбары. "Ну, и, когда пыль улеглась, а трупы погибших растащили их близкие, мама Эгира, прибежавшая на звуки битвы из селения вместе с другими женщинами, сказала сыну..." Барбара мрачно усмехнулась: "Представляю, что она могла ему сказать после такого. Я бы поняла её, если бы она даже ещё и что-то сделала." Сепп пожал плечами и продолжил: "Она сказала Эгиру: "А ты молодец, сынок! Я вижу из тебя выйдет толк. Ты далеко пойдёшь и когда вырастешь, то непременно станешь великим воином." Барбара снова вскинула брови и поджала губы, но затем с утрированно понимающим видом медленно кивнула головой. "Я до сих пор помню выражение лица мамы Эгира, когда она ему это говорила, в то время, как за её спиной проезжали повозки с погибшими. В её глазах ясно читалась мысль: "Надо как можно скорее услать тебя на какую-нибудь войну, и желательно с концами, пока ты не ополчил против нашей семьи всё племя." -- Сепп хохотнул. -- Да-а-а... -- протянула Барбара, -- Очень... темпераментный мальчик, этот ваш Эгир. -- Ага. -- согласился Сепп -- И это он в ещё таком молодом возрасте был! -- Кстати, -- заметила Барбара, -- а какого возраста ты? Ты так до сих пор и не сказал. -- Хм... -- Сепп задумался, пытаясь прикинуть, -- Если я правильно всё помню, то мне должно быть точно не меньше двадцати шести-восьми и и точно не больше тридцати лет. -- Ясно... -- А чего ты вдруг вспомнила про мой возраст? -- Ну, так, родители же наверняка меня спросят об этом, когда я соберусь им про тебя рассказать. А я до сих пор не знаю, когда и как это сделать. -- Сделай это тогда, когда решишь сама. Лично я готов предстать перед ними в любой момент и оставляю всё на твоё усмотрение. -- Хорошо. Но отец точно спросит -- служил ли ты в армии. "Ну, в общем-то... нет. Точно, нет." -- Сепп довольно быстро пришёл к мысли, что о своём участии в набеге на колонию Novicivitatium, во время которого воины племён разграбили и сожгли пригородные виллы, включая виллу Мамеркуса, а так же о битве против легиона, в составе войска вождей пяти племён, у стен Большого Городища, лучше не упоминать. "В детстве мне хотелось быть похожим на Эгира", — Сепп поспешил уйти от щекотливой темы. — "Мы все были хулиганами. Но Эгир был просто наглухо отбитый. Мы все боялись его и... восхищались им. Он ничего не боялся и никогда не сомневался. И... сочинял прекрасные стихи." "А я в детстве хотела быть похожей на Горгону." -- поделилась воспоминаниями Барбара. -- А кто это? -- А ты не знаешь? -- Нет. -- Она была прекрасной девушкой, по имени Медуса, которая отвергла страсть жестокого бога... -- начала своей рассказ Барбара: "И тогда тот бог проклял её: волосы на голове Медусы превратились в извивающихся ядовитых змей, а любой, кто встречался с ней взглядом -- мгновенно и навсегда превращался в каменную статую самого себя." "И ты хотела быть похожей на неё?" — Сепп в изумлении уставился на свою любимую. "Ну, не то чтобы внешне, но в детстве мне очень хотелось обладать способностью обращать людей в камень. Не всех, конечно, только тех, кто меня раздражает. А раздражали меня многие", — добавила Барбара с зловещей улыбкой. -- Спасибо, за прекрасный день. -- сказала Барбара, когда они почти дошли до её дома. -- Прекрасным его сделала ты. -- ответил Сепп, притягивая её к себе за талию для прощального поцелуя. -- Я люблю тебя. -- И я тебя.

XI

      "Я тебе точно говорю -- ты ей так быстро надоешь. Поверь, я знаю девушек: как только они понимают, что ты готов на всё для них, начинаешь заваливать подарками и в тебе не остаётся никакой загадки, ты становишься не интересен." -- декларировал Харман с видом знатока, пока они с Сеппом дожидались своего пива в "In Vino Veritas", очередным дождливым днём. "Её ты не знаешь. Она не такая." -- уверенно возразил Сепп, глядя в окно, за которым лило, как из ведра. -- Ладно, как знаешь. Расскажи лучше, как у тебя дела? -- гладиатор жадно схватил поставленную перед ним кружку и с наслаждением принялся смаковать её содержимое. -- Она призналась, что любит меня! А ещё, она собирается рассказать обо мне своим родителям! Понимаешь, что это значит?! Значит она и я... -- Конечно понимаю. Это значит, что тебя скоро снова изобьют до полусмерти, как после той попытки побега, про которую ты мне рассказывал. -- С чего ты взял? Харман с сожалением посмотрел на Сеппа через стол и сказал: "А ты сам подумай: как только семья уважаемого ветерана-evocati узнает, что их целомудренная дочка, краса и гордость семьи, спуталась с каким-то рабом-варваром, они наверняка обсудят это с твоим хозяином, который примет все необходимые меры, чтобы ты не только вообще на девушек больше не смотрел, а даже и думать забыл, зачем это надо. Не говоря уже о том, что это точно поставит жирную "X" на твоих подработках у префекта Квинтуса. Так что о выкупе из рабства ты тоже сможешь забыть. Ты останешься рабом до конца своих дней. Если вообще останешься жив и если тебя не продадут на соляные копи. Твои отец и дед останутся неотомщёнными, а род угаснет. Какие вообще у тебя шансы, что её семья тебя примет, а сама она не охладеет к тебе через месяц-другой? А ведь ты ставишь на кон всё! Как ты сам-то думаешь, стоит она всего этого?" Сепп долго молчал. А зачем решительным тоном сказал всего одно слово: "Стоит". -- Что ж... Да прибудет с тобою Удача. -- поднял кружку Харман. -- Спасибо. -- Сепп стукнул своей кружкой о кружку земляка прежде, чем тоже отпить из неё. -- Что с тобой такое? -- гладиатор прищурился и придвинул ближе к Сеппу стоявшую на столе свечу в глиняном подсвечнике, -- Ты какой-то весь... серый, что ли?.. -- Это от угольной пыли. Префект похоже решил на три зимы вперёд запастись. Я уже даже харкаю углём, кажется. -- Это не хорошо. Я слыхал, что углежоги и рабы из котельных часто рано умирают от того, что много дышат угольной пылью и дымом. Не знаю, как это влияет, но слухи такие до меня доходили. -- Да, хорошего мало. Но, ничего. Зато платят. -- Вот только куда это идёт всё? Сколько ты скопил? -- В районе двухсот денариев. -- Ну, уже что-то. Четверть от твоей свободы. Даже и не что-то, а кое-что! -- Должно уже хватить... -- Как это? Тебе же надо восемьсот денариев, если я правильно помню!? -- Да не на это, не на выкуп. -- А на что тогда? -- На лиру. -- На... что? -- Ты оглох что ли? На ЛИРУ! -- Ты решил, что если вы вдвоём с твоей кифаристкой будете собирать деньги с прохожих, то так быстрее заработаете тебе на свободу? А что, умно, молодцы! -- Нет, болван, лиру я подарю на зимние календы* Барбаре. Она как-то обмолвилась, что хотела бы освоить ещё и её. -- А-а-а... а сколько она стоит? -- Хорошая -- около ста пятидесяти-двухсот денариев. -- Ну, и кто из нас болван после этого? Сепп промолчал. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *"Календы" -- Первый день каждого месяца. В данном случае под зимними календами имеется в виду Новый Год. "Послушай меня, друг," — Харман наклонился через стол и посмотрел ему в глаза. — "Поверь мне, НИКОГДА, слышишь? Никогда она не оценит твои старания и усилия так, как ты надеешься. Ни одна женщина или девушка, за исключением, возможно, некоторых неудачливых рабынь, никогда в жизни не работала так, как приходилось нам и как приходится тебе сейчас. Что она знает о рабском труде? Что она вообще знает о настоящей работе? Что тяжелее кифары она поднимала за всю свою жизнь? И то — по своему желанию и в своё удовольствие. Разве она знает, что такое вкалывать на жаре и солнцепёке, пока не свалишься от солнечного удара, или на морозе, когда от холода уже не чувствуешь рук и ног, или под дождём, мокрый до нитки и трясущийся от озноба, скользя ногами в грязи, таская тяжести, пока не затрещат кости и не захрустит спина, махая топором и киркой, пока не отнимутся руки, вонзая ударом ноги в землю лопату, пока не разобьёшь стопу так, что едва можешь ходить? Для них это всё пустой звук. Ты думаешь, за теми безделушками, которые ты ей даришь, она видит целый твой рабочий день? За каждой из них, а за некоторыми и не по одному? Думаешь, беря в руки очередной подарок, купленный тобой за два-три серебряника, и говоря тебе "Спасибо"— вполне искреннее, я уверен — думаешь, она осознаёт его истинную ценность — то, сколько сил, времени и труда ты в него вложил? Видит на них твои кровь, пот и слёзы? Чувствует твою усталость, боль и изнеможение? Думает о том, как придя после рабочей смены, ты сидишь, прислонившись к стене, вытянув ноги, липкий от пота, чёрный от угольной пыли, и смотришь в пустоту перед собой, сжимая в дрожащем кулаке эти три несчастных серебряника и не имея сил даже на то, чтобы пойти помыться. Слишком грязный, чтобы лечь в постель и отдыхать, и слишком усталый, чтобы идти отмываться. Она вообще знает, чем ты жертвуешь ради неё и от чего отказываешься? Они никогда этого не ценят. Никогда не ценят... Никогда..." Харман сидел, уставившись в пустоту перед собой на столе, и тихо повторял: «Они никогда не ценят... Не ценят... Никогда...» Из его правого глаза выкатилась крупная слеза, которая, скользнув по косому шраму на скуле, скатилась по щеке и исчезла в густой бороде. Сепп долго молчал, уставившись в кружку с пивом и созерцая своё отражение. Наконец, он тяжело вздохнул и, задумавшись, произнес: «Ты, наверное, прав, друг мой...» Харман медленно поднял удивлённый взгляд на Сеппа, в котором всё ещё читалось эхо давней, но не утихшей боли. Сепп пристально посмотрел ему в глаза и продолжил: "Ты, наверное, прав, друг. Но, видишь ли, я люблю эту девушку больше, чем самого себя. Поэтому я готов на всё ради неё. Я приложу все свои усилия, старания, средства, время и труд, чтобы выразить свою любовь к ней и воплотить мечту о нашем совместном будущем. Если она не оценит мои жертвы, если однажды она отвернётся от меня и нам не суждено быть вместе, то это не будет из-за того, что я чего-то не сделал или не старался достаточно. И даже если всё будет так, как ты говоришь, я всё равно буду продолжать делать всё возможное, чтобы быть с ней. Я приложу все усилия, а потом ещё больше, если потребуется. А если это окажется невозможным, то значит я буду искать, как совершить невозможное. Но я не сдамся без боя. За свою любовь я буду бороться, чего бы мне это ни стоило." Им принесли ещё пива. Они пили его медленно и в полной тишине, устремив взгляды на стол, который освещал тусклый свет огарка свечи, догорающего в глиняном подсвечнике. Каждый думал о своём, а за окнами, по черепичным крышам домов-инсул и булыжным мостовым, барабанил проливной ливень. Ночью, ворочаясь без сна Сепп вспоминал, как в один из дней обсуждал с Барбарой, что и кому из них снилось. Сеппу было особо нечего рассказать, так-как ему сны не снились уже давно и он считал, что это к лучшему учитывая, что Барбаре, по её словам, часто снились кошмары разной степени абсурдности. "Не хотел бы я, чтобы мне снились кошмары." -- думал про себя Сепп идя по парковой тропинке, слушая, как тараторит идущая рядом Барбара, рассказывая свой сегодняшний сон, и наслаждаясь тем, что чувствует в своей руке её маленькую ручку -- "Хватит мне и того, что я видел наяву." "А что было бы для тебя самым страшным кошмаром, если бы такое могло вдруг присниться?" -- спросила его кифаристка. "Для меня? Самым страшным сном..." -- Сепп задумался. И вдруг понял, осознал со всей ясностью, что ничего не боится так сильно, как вдруг перестать чувствовать руку Барбары в своей руке. "Самое страшное для меня -- это потерять тебя." -- подумал он, а в слух сказал улыбнувшись: "Не скажу. А то сбудется. Не хочу накликать Неудачу." Во время их следующей совместной прогулки, Барбара сообщила Сеппу, что рассказала о нём своей матери. Она говорила об этом спокойно, почти даже рутинно, из чего Сепп сделал вывод, что причин для беспокойства, по крайней мере на первый взгляд, не видно. -- И как она отреагировала? -- спросил он, стараясь не показывать любопытства. -- Стоически. -- сдержанно улыбаясь ответила Барбара. -- Начала меня расспрашивать о тебе, поинтересовалась моим о тебе мнением и так далее... А потом, вечером, я слышала, как она сливала это всё отцу, уак воду из ведра. Даже звук был похожим. -- И что он? Как он воспринял новость? -- Да, ничего. Вроде нормально... В общем, они хотят с тобой познакомиться и приглашают на ужин. Сегодня. Дом, в котором жила семья Барбары был небольшим, но зато был чистым и находился в отличном состоянии. Было сразу видно, что глава семьи человек хозяйственный и обстоятельный. Первое, что бросилось ему в глаза, когда он вошёл, предварительно придержав дверь и пропустив вперёд Барбару -- её младшая сестрёнка София, которая ни одного мгновения не могла усидеть на месте и постоянно металась из стороны в сторону, выкрикивая вперемешку замечания, вопросы и политические лозунги, неизвестно где ею подцепленные. "Серпентарий!!!" -- заголосила она, едва увидев переступившего порог Сеппа, -- "Когда у тебя закончатся деньги на подарки?! Барбаре нужен отдельный domus, а мне ручная водяная мельница!" А затем, не дожидаясь какого-либо ответа с криком "Barra!" от которого заулыбавшийся было Сепп невольно вздрогнул, скрылась куда-то в глубину дома. "Его зовут Сепп! Сепп, а не Серпентарий!" -- прошипела ей вдогонку Барбара и повела его в комнату для гостей. Отец Барбары -- Мильтиад, оказался серьёзным, но добродушным, на вид крепким человеком, лет пятидесяти, невысокого роста и с усталыми, как могло показаться, глазами. Он чем-то напомнил Сеппу его деда Эриха, будь тот лет на двадцать моложе и имей оба глаза. Мильтиад сразу понравился Сеппу и после того, как за время разговора за ужином он дважды указав на гостя назвал его "Наш человек", Сепп начала надеяться, что так же произвёл на него хорошее впечатление. Мать Барбары, Майя, оказалась миловидной улыбчивой женщиной, на вид не старше тридцати пяти лет, со светлыми волосами и внимательным проницательным взглядом мудрых, как почему-то сразу подумалось Сеппу, глаз. Она негромко задавала много вопросов и часто громко шутила между ними, чем иногда приводила в замешательство Сеппа, который не всегда сразу понимал, стоит ли смеяться над очередной шуткой или же насторожиться. -- А где ты работаешь, Серпентарий? -- с доброжелательной улыбкой поинтересовалась между делом мать Барбары. -- В основном на вилле префекта Квинтуса Секстилиуса Кунктатора. В качестве вольнонаёмного рабочего. -- А-а, знаем такого. Но под его началом я не служил. Он стал префектом как раз, когда я получал диплом ветерана. -- прокомментировал Мильтиад. -- Копишь деньги на собственную виллу? -- ехидно улыбнулась Майя. "На свой выкуп из рабства." -- ответил Сепп, решив, что раз уж предоставился момент всё рассказать, нужно быть честным. Брови Майи удивлённо поползли вверх, а нижняя челюсть повернувшейся к нему Барбары -- наоборот, вниз. "А-а, так ты раб..." -- к удивлению Сеппа довольно спокойно и даже сочувственно отметила хозяйка дома. "Это бывает." -- пожав плечами философски заметил глава семьи, -- "У меня один из дедов несколько лет в долговом рабстве был, не помню какой. Тут никто не застрахован." И в этот момент Сепп понял, что ему очень нравится вся эта семья.

XII

      "Вот уж не думал, что ветеран республиканской армии может быть таким весёлым и общительным человеком." -- поделился впечатлением Сепп, пока Харман делился своим вниманием с кабачной девчонкой выставлявшей перед ними кружки. "Они всегда сначала весёлые, а потом делают очередную зарубку на копье." -- осадил соплеменника гладиатор. -- Да брось ты. Они показались мне порядочными людьми. И отец Барбары и мать. Хотя мать, как я думаю, себе на уме, однако тоже очень милая и мудрая женщина. -- Ключевое слово -- показались. А как думаешь, каким показался им ты? -- Ну, они вели себя со мною приветливо и доброжелательно. И даже когда я сказал, что я раб -- отнеслись к этому спокойно и с пониманием. -- Сепп, я не спрашивал, как они вели себя с тобой. Я спросил -- как по твоему они к тебе относятся, теперь, после вашего знакомства. -- В разговоре со мною они... -- начал было Сепп, но Харман резко прервал его: -- Настоящий разговор начался, как только ты вышел за дверь. -- Ну так откуда мне знать, о чём они говорят без меня? -- Попробуй расспросить у Барбары. -- Само собой. Поговорю с ней об этом при следующей встрече. -- А когда она будет, известно? -- Думаю, не раньше послезавтра. Смотри какие тучи на небе, наверняка и завтра весь день будет дождь и нам с ней не удастся погулять. Так что я, пожалуй, использую завтрашний день, чтобы сперва заскочить в лавку лиродела с утра, потом отработать в доме префекта, а вечером, само собой, разумеется, встретиться с тобой, дружище, за кружкой пива. -- А зачем тебе к лироделу? До зимних календ, вроде бы, ещё не скоро. -- В одном из разговоров Барбара обмолвилась, что хотела бы научиться играть на "sambuca". -- И сколько она стоит? -- Где-то три рабочих дня у префекта. -- А что это вообще такое? -- Это такая маленькая лира, совсем небольшая и, как я понял из её слов, с отличающимся строем... Харман нахмурился, вздохнул, несколько раз задумчиво вытянул губы, явно не слушая Сеппа и думая о чём-то своём. Затем, когда Сепп умолк, гигант посмотрел на него и сказал: "Сепп, как твой соплеменник старший товарищ я обязан делиться с тобой своим опытом и давать советы. Но я не хотел бы тебе их навязывать, чтобы это не шло в ущерб нашей дружбе. Поэтому я спрошу тебя -- хочешь ли ты услышать мой совет?" Сепп немного подумал, а затем осторожно уточнил: "Совет относительно чего?" Харман раздражённо вздохнул и сказал: "Неважно, относительно чего, тебе либо нужны мои советы, либо нет, определись." "Ты мой друг и я тебя уважаю. Я выслушаю любой твой совет, который ты сочтёшь нужным мне дать. Но следовать ему или нет, я решу сам." -- твёрдо сказал Сепп, глядя другу в глаза. "Тогда вот тебе мой совет, как сделать так, чтобы девушка тебя точно разлюбила." -- последовал ответ, -- "Во-первых, Всегда приходи на встречу первым и первым пиши ей письмо во время разлуки. Во-вторых, будь внимательным к её желаниям и всегда готовым их исполнить. В-третьих, прилагай maximum усилий для неё и всегда старайся о ней заботиться, не ожидая ничего в ответ. Следуй этим простым трём советам и ты точно её потеряешь."

***

-- О чём ты думаешь? -- спросил как-то Сепп Барбару во время прогулки по парку, вскоре после того разговора с Харманом. -- Ни о чём. Просто наслаждаюсь прогулкой. -- Тебя что-то беспокоит? -- настаивал он, с тревогой глядя в её задумчивое лицо. -- Нет, ничего. -- Я же вижу, тебя что-то гнетёт. -- Сепп старался заглянуть ей в глаза, но она упрямо продолжала смотреть себе под ноги. -- Да нет, ничего, говорю же. Просто хочется иногда погулять в тишине. -- Хорошо. Давай просто погуляем в тишине. -- не стал он настаивать и крепче сжав её руку своей. -- Кстати, а как ты относишься к медовым лепёшкам? -- Я отношусь к ним хорошо. А почему ты спросила? -- озадачился Сепп. -- Мама просила передать тебе, что мы снова приглашаем тебя к нам на ужин, сегодня. Придёшь? -- Конечно! Буду только рад! -- искренне обрадовался он, -- Вообще даже не помню, когда ел такую вкуснотищу в последний раз!.. -- "Наверное, на пиру у вождя Абеларда, в Большом Городище..." -- подумал Сепп про себя.

***

На протяжении следующей недели почти непрерывно лил дождь, и Сепп решил использовать это время с пользой. Он не только работал на вилле префекта Квинтуса, но и проявлял максимальное усердие в своих основных обязанностях, старательно выполняя поручения Мамеркуса. Сепп хотел развеять мнение Мамеркуса о том, что работа у префекта мешает его прямым обязанностям по отношению к законному владельцу. Владелец был доволен его усердием и даже похвалил его, что случалось крайне редко. "Наверное, это и есть счастье..." — думал Сепп, лёжа в кровати и пытаясь заснуть. Он предвкушал завтрашнюю встречу с Барбарой, которая должна была состояться благодаря прекрасной солнечной погоде, установившейся с вечера и обещавшей продолжиться и завтра. "Я на пути к обретению свободы... А самое главное — у меня есть Барбара, и она меня любит! Как бы ни сложилась моя жизнь дальше, какие бы трудности меня ни ждали, я всё преодолею ради неё. Любой труд, любые усилия — всё что угодно, лишь бы увидеть её улыбку. Всё отдам за то, чтобы увидеть благодарность в её взгляде..." "И всё-таки, мне кажется, что тебя что-то беспокоит. Ты же знаешь, что мы ты можешь довериться, в чём угодно. Я всегда тебя выслушаю и всегда помогу. Не надо держать в себе что-то и скрывать от меня. Со временем, это может накопиться и начать отравлять другие твои чувства. Поверь мне, я знаю." -- они как обычно лежали внутри полого ствола старого платана на расстеленном плаще Сеппа. Он чувствовал, что что-то не так, что девушку, которую он любил больше жизни, что-то гнетёт и беспокоит и это не давало покоя ему. "Я скажу тебе правду." -- ответила Барбара, -- "Недавно, мне стало казаться, что мои чувства к тебе охладели и думала о том, чтобы расстаться с тобой." Сеппу показалось, будто бы его сердце пропустило удар. -- ...Я поговорила об этом с мамой, мы всё обсудили и она убедила меня не принимать поспешных решений, а дать время на то, чтобы всё как следует обдумать и разобраться в своих чувствах. -- Твоя мама -- мудрая женщина. Я это сразу понял, как только мы познакомились. Всегда советуйся с ней во всём. -- сдавленным голосом пробормотал Сепп чувствуя, как в левой стороне груди начинает что-то колоть. -- В общем, я решила последовать ей совету. И "не рубить с плеча", как выражается в таких случаях отец. -- А как давно это было? -- Где-то неделю назад. -- И что... что ты думаешь обо всём этом теперь? Что ты сейчас чувствуешь?.. Ощущения, которые испытывал Сепп, задавая последний вопрос больше всего походили на те, которые он испытывал в тот зимний день, когда вместе со своим соплеменником, сыном вождя Дирка, они, сбив с ног охранника, бросились бежать по глубокому снегу в отчаянной и непродуманной попытке побега, закончившейся для них смертью одного и жестоким избиением до полусмерти другого. -- Сейчас... я только рада тому, что послушала её совета и не стала принимать поспешных решений. -- Значит, сейчас всё хорошо?.. -- спросил Сепп с трудом справляясь с волнением. -- М-угу... -- мурлыкнула Барбара улыбаясь и пряча лицо у него на груди. -- Дай поцелую. Поцелуй был долгим и страстным. Он прижимал её к себе, целовал в губы, щёки, лоб и носик, а она тихо смеялась и обнимала его целуя в ответ. Сепп всё сильнее прижимал её к себе, ему хотелось сжать её в своих объятиях со всей силы, что у него было, хотелось любить её, хотелось овладеть ей... но он упрямо повторял в голове напоминая себе: "Я дал ей слово. Я никогда её не обману. Я дал ей слово..." В какой-то момент её смех сменился тяжёлым дыханием и почувствовав, что её тело напряглось, он сказал ей на ухо, нежно, но твёрдо: "Не бойся, я помню наш уговор. Я никогда тебя не обману и не предам. Никогда ни в чём не надавлю и ни с чем не потороплю. Ты мне веришь?" Она глубоко выдохнула и так же тихо, но твёрдо ответила: "Тебе -- верю". Он почувствовал, что она снова расслабилась и перестала бояться. Затем она сильнее его обняла и их губы снова слились в поцелуе.

XIII

      Была зима. Сепп сидел за столом в таверне "In Vino Veritas", и дожидался Хармана, который всё никак не появлялся. Время шло, свеча, в глиняном подсвечнике на столе прогорела уже больше, чем на половину, а гладиатора всё ещё не было. Наконец, когда к нему подошла работавшая в таверне девушка, которую, как было известно Сеппу, его друг хорошо знал, он решил узнать, не известна ли ей причина задержки их общего знакомого. -- Так ты что, разве не слышал? Пропретор Септимус же объявил игры в честь приближающихся зимних календ. -- Слышал. И что? Они же уже должны были закончится, день или два назад. -- Ну так... они и закончились. -- И причём здесь всё это? -- Как бы... ну... -- Ну говори как есть, что ты там мямлишь! -- В общем, кульминацией игр были гладиаторские бои... -- Так это всегда так. -- Да, но в этот раз... это были бои насмерть. А Харман конечно участвовал в них... и погиб. Сепп молчал осмысливая услышанное, а девушка продолжала: "Он дошёл почти до финала, но в итоге не выстоял в схватке с каким-то известным гладиатором, которого пропретор специально выписал для игр из столичного города... Говорят -- бой был... коротким." -- Я должна тебе рассказать кое-что. -- Что-то случилось? -- Случилось. -- Что произошло? Тебя кто-то обидел? -- Нет, дело не в этом. -- Что-то с твоею семьёй или с близкими? -- Можно и так сказать. -- Что-то с отцом на службе случилось? Или что ещё? Я могу чем-то помочь? Только скажи. Ну же, Барбара, милая, не молчи, говори, что случилось?! -- Мы должны расстаться. -- Что? -- Мы должны расстаться. -- Что?.. Как?.. Почему?! -- ошарашенный Сепп смотрел в каменное лицо Барбары, пытаясь заглянуть ей в глаза, но на отводила их. До зимних календ оставалась неделя. Они стояли у входа в парк, где Барбара дожидалась Сеппа, что было необычно, когда он прибежал туда, счастливый и радостный предвкушая очередную встречу с любимой. В руках у Сеппа был небольшой аккуратный свёрток и, как ни странно, у Барбары тоже. "У наших отношений нет будущего и я не хочу давать тебе ложных надежд. Мои чувства к тебе остыли, а без любви я не могу продолжать отношения и не хочу больше притворяться, что всё хорошо и обманывать." В голове у Сеппа звенело, как после хорошего удара в ухо, сердце бешено колотилось, в груди что-то кололо, он пытался собраться с мыслями и не знал, что ответить. "Только не надо себя винить в чём-то. Ты ни в чём не виноват и... ты хороший парень, но... мы просто не пара." -- добавила Барбара быстро глянув на его лицо и снова отведя глаза в сторону. Они долго спорили, но все его попытки как-то повлиять на её решение разбились о стену непроницаемости с её стороны. В конце концов, чувствуя, что окончательно теряет самообладание, Сепп решил, что ему нужен какой-то перерыв, чтобы успокоиться и всё обдумать. "Это тебе." -- сказал он протягивая Барбаре свой свёрток, -- "Это был мой подарок тебе на календы. И я в любом случае хотел бы отдать тебе его. Пожалуйста прими его, если не из любви, то хотя бы из уважения к моему труду, которым я на него зарабатывал." Она приняла, но в ответ протянула ему и свой свёрток: "Тогда ты тоже прими это от меня. Я тоже приготовила подарок тебе на..." -- Я не приму его. -- Послушай, в конце концов это не уважение и не только ко мне, но и к моему отцу, на чьи деньги он куплен.. -- Я глубоко уважаю твоего отца, но я не могу принять этот подарок. -- Почему? -- А в качестве чего ты мне его даришь? Мой подарок тебе, что этот, что любые другие -- это способ выразить мои чувства к тебе, которые никуда не пропали и не остыли. А чем для меня должен быть твой подарок? Барбара не ответила. Сепп почувствовал, как у него начинают трястись руки и дрожать колени. "Послушай, нам обоим нужно успокоиться и всё обдумать. Давай продолжим этот разговор позже. Я прошу тебя -- обдумай всё ещё раз. Посоветуйся с мамой. Но не торопись принимать решение!" Он быстро поцеловал её в щёку и, стремительно развернувшись, пошёл прочь, стараясь подавить комок в горле. "Ей нужно время всё обдумать, и я не должен давить на неё, иначе только сделаю хуже. Подожду до начала праздников, а потом напишу ей письмо, как раньше, через пекаря. Лучше не появляться возле её дома, чтобы не беспокоить её семью и не вызвать подозрения, будто я преследую её...» — эти мысли вихрем проносились в его голове. «Может быть, если я дам ей немного времени побыть одной, она соскучится по мне и передумает, или хотя бы у меня появится надежда её переубедить... Vae, да что сердце-то так колет? Никогда такого не было..." Следующая неделя показалась Сеппу одной нескончаемой пыткой. Он почти не ел, не выходил на работу к префекту и полностью перестал выполнять свои обязанности в доме Мамеркуса, не смотря на его крики и требования, угрозы побоев, побои и обещания продать на соляные рудники. Сепп думал только о том, что он мог сделать или не сделать, чтобы заслужить такую непримиримость со стороны Барбары. Целыми днями он то лежал на кровати, уставившись в потолок, то ходил по комнате, пытаясь придумать, как всё исправить и убедить её изменить своё решение. Наконец, настал первый день зимних каникул.

***

      Salve, Барбара! За эту прошедшую неделю, у нас обоих было много времени, чтобы ещё раз всё обдумать и взвесить. Надеюсь, что ты так же обдумала всё то, что мы обсуждали при нашей последней встрече, обдумала мои слова и надеюсь, что в них было что-то, что заставило тебя что-нибудь переосмыслить и взглянуть на ситуацию иначе. Хочу сказать тебе так же, что ни что из сказанного тобою, каким бы несправедливым мне не казалось то или иное из сказанного тобою, ни в какой мере меня не задело и не обидело, на случай, если вдруг ты беспокоилась об этом. Я хочу, чтобы ты знала, что не смотря ни на что -- я всегда прощу тебе любую причинённую мне боль, любую ошибку, любую несправедливость. Я могу простить тебе всё, кроме предательства. Надеюсь, что и ты так же найдёшь в себе силы простить меня, если я чем-то тебя ненароком обидел. Уверен, ты знаешь, что если в моих словах и поступках было что-то, что показалось тебе обидным, то я не желал этого, не имел такого умысла и никогда не позволил бы себе такого специально. Да, я понимаю, что ты была права, когда говорила что мы из разных миров. Но разве же нам это мешала? Разве между нами стояла стена непонимания, когда мы общались? Ведь нам было весело и интересно вдвоём, вспомни. И ты же сама мне об этом же говорила. Так что же случилось? Мы стали меньше времени проводить вместе и реже встречаться, но это только лишь потому, что зимняя погода часто не позволяет нам погулять, а в погожие дни ты часто бываешь занята атенее. Но ведь это всё временно, и неизбежно изменится! Ты упрекнула меня в том, что я старше, тебя но какое это имеет значение? Я не какой-то больной и немощный старик и бесконечно далёк от того возраста, который мог бы стать для тебя проблемой. Вокруг множество пар и с большей разницей в годах и им это совершенно не мешает. Так что думаю, что это -- всего лишь оправдание для твоего решения, а не его причина. И для меня совершенно не понятны твои слова о том, что тебе нравится общаться со своими сверстниками в атенее, а каждое лето ты привыкла путешествовать с родителями по Республике. Разве я был когда-то против твоего общения с соучениками? Разве наша любовь могла помешать твоим путешествиям? Как? Почему ты вообще называешь такие причины для расставания со мною, которые совершенно никак не возникали и не мешали нам во всё время нашего знакомства? Ты говорила, что у меня нет друзей и тебе даже некого обо мне расспросить, а со своими друзьями ты меня знакомить не хотела. Но разве отсутствие у меня друзей не означало, что всё своё время я мог бы уделять тебе одной? И разве я когда-то набивался в знакомство к твоим друзьям из атенея? И что страшного бы произошло, если бы ты меня с ними познакомила? Ты опасалась, что они меня не примут и будут осуждать тебя за спиной или может даже высмеивать? Я ни за что не поверю, что ты отказалась бы от человека, который так сильно и искренне любит тебя, как люблю я, того, кто всегда и во всём был бы на твоей стороне. И уж тем более я не могу представить, чтобы ы сделала это ради мнения тех, в чьей поддержке и отношении допускала сомнения. Да и кроме того, является ли отсутствие у меня друзей причиной для прекращения отношений, само по себе? Ты говорила, что с самого начала не хотела со мною знакомиться и испытывала сомнения после. Я это помню, но разве потом ты не была рада нашему знакомству? А сомнения -- это нормально. Так бывает всегда и было бы странно, если бы их не было. Или ты думаешь, что никаких сомнений не было у меня? Ты думаешь, я не осознавал чем рискую и каковы могли быть последствия для меня, если бы ты или твои родители не правильно расценили мои намерения или просто оказались бы не такими порядочными людьми, какими я их увидел? Но познакомившись с тобой, я решил для себя, что ты стоишь того, чтобы я пошёл за тебя на любой риск и какими бы для меня не были последствия -- я приму их. Ты стала для меня путеводной звездой на ночном небе. Лучом солнечного света пробившимся сквозь тучи. И я готов был идти за тобой, Звезда моя, до горизонта и дальше. Вообще, я начинал это письмо, желая поздравить тебя с наступлением зимних календ. И как это принято, хотел пожелать тебе в новом году Счастья. Но подумав, я решил, что оно у тебя уже есть. Ты счастливый человек, Барбара, даже если сама ещё этого не понимаешь. Ты молода и красива, талантлива и умна, но самое главное -- у тебя есть любящая и дружная семья, которая всегда тебя поддержит. Поверь тому, у кого она тоже когда-то была -- это очень не мало. И в дополнение ко всему, у тебя есть небольшой приятный bonus -- это беззаветно любящий тебя и преданный тебе человек, к которому ты всегда можешь обратиться за помощью и который никогда тебе ни в чём не обманет, не осудит и не предаст. Поздравляю тебя с наступлением нового года, моя Барбара. Моя Звёздочка на небе. Моя любимая Девушка с Кифарой..

Vale. Твой Сепп."

***

"Сепп, послушай, я не для того в прошлый раз мёрзла на улице, чтобы теперь снова повторять всё то же самое."

***

      "Salve, Барбара. Скажи, почему ты не хочешь со мной разговаривать? Чем я заслужил такое отношение? Ведь я всегда и во всём старался идти к тебе на встречу, неужели ты не можешь один раз ответить мне тем же? Давай просто встретимся на нашем обычно месте, в любой удобный тебе день, сядем и спокойно обо всём поговорим и обсудим.

Vale."

***

      "Никаких встреч больше не будет. Нам не о чем говорить и вообще, ты не думал, что я возможно уже люблю другого? Я ушла из твоей жизни, а ты, будь добр, уйди из моей. Ты думаешь, я вообще стану с тобой разговаривать, после всего того cacas*, которые ты наговорил про моих друзей, которых я знаю гораздо дольше, чем тебя и которые мне гораздо ближе, чем ты когда-либо был, а так же после того, как обвинил моих родителей в недостатке порядочности? Ты показал себя с совершенно новой для меня стороны и я больше не желаю тебя знать и обсуждать с тобой что либо." ----------------------------------------------------------------- *"Cacas" -- лат.-"Дерьмо", так же "чушь", "дрянь" и т.п.

***

      "Salve, уважаемая domina Майя! Это пишет Сепп, сын Рэйнера из рода Эриха. Вы с Мильтиадом конечно же знаете о том, что, к моему глубочайшему сожалению, произошло между мною и вашей дочерью, в результате принятого ею решения. С её слов мне известно, что между вами близкие, доверительные и дружеские отношения, что, к слову, не часто бывает между матерью и дочерью, и потому я бы хотел увидеться и поговорить, если это конечно окажется возможным, в надежде лучше понять причины толкнувшие её на такой шаг, если в ваших разговорах она говорила или упоминала что-то, чего по каким-то причинам не сказала мне. А также для того, что бы развеять ваши возможные опасения на мой счёт и показать, что я не собираюсь её как-то преследовать и беспокоить вашу семью, а стремлюсь разрешить это всё посредством исключительно диалога.

Vale!"

***

-- Salve и большое спасибо. Надеюсь, наша встреча и разговор а не будут обременительны и не займут много времени. -- Salve, Сепп! Ну, давай, излагай. Так что же ты хочешь узнать? -- Я бы хотел узнать, как вся эта ситуация выглядит в глазах матери Барбары, с которой она, как я знаю, делилась всеми своими сомнениями и всегда во всём советовалась. -- Хм, ну, а как она может выглядеть, по-твоему? Она взрослый и самодостаточный человек, который самостоятельно принимает решения и сама несёт за них ответственность. Она всё обдумала и приняла решение. -- Так... а почему она его приняла? Что её на него толкнуло? -- Ну-у-у... Она решила, что ты для неё не интересен. Ей больше нравится общаться со своими друзьями из атенея. -- А разве я мешал ей общаться с ними? Разве я был против или ставил её перед выбором между мной и ими? -- Ну-у... ты, например, был против того, чтобы она играла на кифаре и пела в парке, а для неё это было очень важно. -- Но я не был против! Только просил её не делать это одной, потому что... ну, мало ли, что может случиться, кто там ходит и какие у них могут быть намерения? Была пара неприятных моментов, которые мне удалось вовремя пресечь, я не говорил ей о них, но... -- Ну, вот, а её "напрягала" эта твоя попытка ограничить её свободу. Она мне об этом говорила. И она даже была против того, чтобы я приходила на эту встречу с тобой. -- Да я не пытался её ограничить, а только беспокоился за её безопасность!.. -- Ну, и кроме того, Сепп, она просто решила, что ты не перспективен. И что ваши отношения тупиковые. -- То есть, дел в том, что я раб? Но я же работаю над тем, чтобы выкупиться! Она решила, что я недостаточно богат для неё? Так всё дело в этом? Для неё только это важно? -- Ну-у, зачем сразу так резко? Понимаешь, у неё есть интересы, увлечения и учёба, которым она хочет предаваться... -- А как я мешал им? -- Ну-у-у... Просто она решила, что ты ей не подходишь. -- Я бы хотел попросить вас, передать ей от меня кое-что. Я не успел ей отдать раньше... -- Нет, Сепп. Никаких подарков я от тебя передавать ей не буду и они не будут ею приняты. Барбара приняла решение и мы с Мильтиадом её однозначно во всём поддержим. И вообще, Сепп, послушай, ты хороший человек, но может тебе просто найти другую девушку? А лучше женщину постарше, лет двадцати пяти-тридцати, уже нагулявшуюся, возможно какую-нибудь вдову с ребёнком на руках, остепенившуюся...

***

      "Salve, Барбара. Я знаю, что ты наверное злишься на меня за то, что я встретился и поговорил с твоей матерью. Наверняка ты думаешь, что я как-то пытаюсь действовать у тебя за спиной, но поверь мне, это не так. Я лишь пытаюсь лучше понять тебя и найти способ, как всё исправить. От Майи я узнал, что ты воспринимала мою заботу о тебе и просьбу не ходить в парк одной музицировать, как попытку ограничить твою свободу. Поверь мне, это не так! Разве я когда-то мешал тебе петь и играть? Ведь я сам обожал слушать твою игру и пение, всегда старался поддерживать твоё увлечение музыкой, даже подарил тебе самбику и собирался на следующий день рождения подарить тебе лиру, которую ты так хотела. Я всего лишь пытался защитить тебя от тех, кто мог бы причинить тебе вред или обидеть. Я не рассказывал тебе о некоторых случаях, когда такое могло произойти, потому что не хотел, чтобы что-то испортило тебе впечатление от твоих любимых прогулок с твоей подругой-Кифарой, но если ты согласишься встретиться со мной и поговорить, то обещаю, что всё тебе объясню. Очень надеюсь, что ты согласишься. Ведь рано или поздно между нами произойдёт случайная встреча, просто потому, что я так же, как и ты люблю бывать в парке, хожу на тот же рынок и к тому же булочнику. И разумеется, если мы случайно встретимся я не смогу к тебе не подойти, но мне бы совершенно не хотелось, чтобы я поставил тебя этим в неудобную ситуацию или что бы ты думала, что я пытаюсь специально подкараулить тебя в парке. Давай, как взрослые люди заранее договоримся о встрече, а затем сядем и спокойно обо всём поговорим.

Vale!"

***

      "Я ещё раз тебе повторяю, что никаких встреч у нас больше не будет! У меня нет никакого желания вживую выслушивать твои очередные манипуляции, попытки внушить мне чувство вины и унизить мою самооценку, а так же перечисления твоих "прекрасных" подарков, купленных на рынке за три медяка, и то, как ты хвастаешься своими "подвигами", подобно потешному трибуну в одной из моих песен, который чтобы впечатлить возлюбленную явился к ней верхом на боевом коне, при оружии и в полном боевом облачении, в результате чего только напугал её, насмешил всех соседей и был немедленно схвачен легионерами городской когорты, после чего с позором брошен в carcer*. По сути, ты и сам никто иной, как paedophile и охотник за virgo*. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- *"Carcer" -- лат.-"Тюрьма". *"Virgo" -- девушка не знавшая мужчины. И кроме того, скажу тебе честно -- ты совершенно не мужчина моей мечты и абсолютно ни в чём меня не устраиваешь. Меня не устраивает твоя внешность, твой рост, твоя манера общения, не говоря уже об уровне достатка и социальном статусе. Ты нагло врёшь утверждая, что никогда не мешал мне петь в парке, прекрасно зная, сколько раз я была вынуждена при твоём появлении прекращать игру на кифаре раньше, чем мне бы хотелось, чтобы идти с тобой гулять, чтобы ты не стоял над душой, или бессмысленно сидеть в том трухлявом старом платане -- единственное, что было тебе интересно, потому что ты, видите ли, "устал на работе". У тебя был шанс попытаться всё исправить, пока у меня ещё оставались к тебе хоть какие-то чувства -- после того разговора у входа в парк, но вместо этого, ты предпочёл целую неделю молчать, наплевав на то, что я переживала о том, что с тобою могло что-то случиться, в надежде, что я сама приползу к тебе на коленях просить прощения. Теперь же всё кончено. Будь ты даже последним мужчиной на земле, я ни за что на свете даже не посмотрю на тебя. Проваливай из моей жизни и больше никогда мне ничего не пиши и даже не вздумай пытаться ко мне приближаться или "подкарауливать", как ты мне угрожал, хотя я уже не удивлюсь, если с тебя станется и такое."

***

"Тут для тебя ещё кое что." -- Сказал пекарь Контактус , когда Сепп забирал у него tubus с последним письмом и передал в руки Сеппу небольшой кошелёк и сложенную вчетверо записку, -- "От живущего неподалёку гражданина Мильтиада. Думаю, ты его знаешь." В кошельке оказалось несколько серебряных денариев, а записка гласила: "За подарок для Барбары." От гнева и оскорблённой гордости у Сеппа задрожали руки. Он потребовал у пекаря чернила и стилус, причём его голос и взгляд были настолько красноречивыми, что тот не стал задавать лишних вопросов. Сепп написал на обратной стороне записки: "Если они вам не нужны, то пусть пропадут в Хель!". Затем он засунул записку и кошелёк в tubus, вернул его пекарю и, добавив ему один серебряник за труды, быстро вышел из лавки.

***

      "Salve, Сепп. Пишет тебе Мильтиад. Полагаю, ваше с Барбарой общение себя исчерпало, в связи с чем прошу тебя полностью прекратить переписку с моей дочерью и любые попытки поговорить, как с ней, так и с Майей. Прошу тебя по хорошему и хочу, чтобы ты знал, что за свою семью я порву пасть любому. Не подумай, что я тебе угрожаю или считаю, будто бы ты представляешь какую-то угрозу, моей семье, но хочу, чтобы ты знал, что перегрызу за неё глотку любому.

Vale."

***

      "Salve, Барбара. Скажи, ты понимаешь, что стравливая меня с твоим отцом, ты создаёшь между нами конфликт, для которого нет совершенно никаких причин? Ведь он, даже прекрасно зная, что я не представляю никакой угрозы, всё равно не может проигнорировать твою жалобу и будучи главою семьи, отцом и мужчиной -- вынужден как-то на неё реагировать? Прошу тебя, давай поведём себя как разумные люди и обсудим всё между собой, не вовлекая твоих родителей в наши выяснения отношений. Через два дня я приду к твоему дому, вечером, когда тебе уже точно никуда не нужно будет выходить, чтобы ты не думала, что я пытаюсь тебя подкараулить, и буду ждать, что ты увидев меня в окно выйдешь, мы наконец-то всё обсудим и уладим все накопившиеся недоразумения и недопонимания.

Vale"

***

"Меня нет дома!" -- сообщила Барбара из-за завешенного шторой окна трясущемуся от холода на улице Сеппу, после того, как он проторчал там с раннего вечера до наступления сумерек. "Н-ничего, я п-подожду, п-пока т-ты п-появишься!" -- стуча зубами от холода подыграл ей Сепп. -- Я сегодня в гостях у друзей! -- Х-хорошо т-тебе п-повеселиться! -- Я буду поздно! -- Н-не з-забудь ф-фонарь! -- Я буду там с ночевой! -- Н-не з-забудь о-одеяло! -- Утром я уеду в другой город! -- Я п-подожду, п-пока т-ты п-приедешь о-обратно! Он прождал до утра, но она так и не вышла. "Если я не замёрзну тут насмерть, то меня точно прикончит Мамеркус. Наверняка меня уже хватились и думают, что я сбежал, а охранникам уже приказано отправиться в город на мои поиски. Если они меня тут найдут, думаю, я смогу с ними как-то объясниться и всё уладить, чтоб сильно не били. Но вот старый козёл меня точно и слушать не станет..." Сепп настолько замёрз и погрузился в свои мысли, что не заметил, как к нему подошёл соседский мальчишка. Подергав его за край плаща, он передал ему записку, которую Сепп даже не сразу смог развернуть дрожащими и закоченевшими пальцами.       "Salve, Сепп! Пишет тебе Майя. Должна тебе сказать, что ты уже перешёл все границы дозволенного и твоё поведение совершенно недопустимо! Ты не думаешь, вообще, что у Барбары уже может быть другой возлюбленный и она не желает с тобой говорить? И вообще, как бы ты почувствовал себя на его месте, если бы узнал, что к твоей девушке пристаёт кто-то другой? У тебя совсем нету совести? Ты совершенно не способен думать о чувствах других? Мы с Барбарой уехали в соседний город, нас долго не будет. И к тому времени, как мы вернёмся, я хочу, чтобы ты оставил в покое моего ребёнка! Сепп, я видела, когда мы выходили из дома, что ты уже очень сильно замёрз. Поэтому пожалуйста, возвращайся к своему господину и согрейся. Тебя наверняка там уже потеряли.

Vale."

XIV

      Уже наступила середина весны. Побои, которые Сепп получил от Мамеркуса Туллиуса Магнуса за то, что отсутствовал целый день и всю ночь, не спросив разрешения у хозяина, и утром вызвал небольшой переполох, уже давно зажили. Господин принял, в качестве смягчающего обстоятельства, то, что Сепп утром вернулся сам, как раз, когда охранники собирались идти на его поиски и то, что он был едва живой от холода. Пришлось даже отложить наказание до его выздоровления, которое заняло больше недели. С тех пор Сепп оставил у пекаря множество писем для Барбары, но ни на одно не получил ответа. Он даже не знал, вернулась ли она в колонию Novicivitatium или до сих пор отсутствует. Но он продолжал ей писать. Не пытаясь больше взывать к доводам разума, он писал и писал, надеясь найти нужные слова, которые могли бы тронуть её душу. И чем больше проходило времени, тем чаще он оставлял для неё письма. Дойдя уже до того, что иногда приносил их в лавку сразу по два или три. Пекарь Контактус, который сначала ворчал и возмущался, сначала потребовал повысить ему плату за услуги посредника. Однако спустя некоторое время, когда Сепп пришёл к нему в очередной раз с письмами, Контактус внимательно посмотрел на него и сказал, что денег больше не надо. "Да мне же не сложно, в конце концов. А я вижу, что для тебя это важно. Не знаю, в чём там у вас дело с этой девушкой, но ты явно несчастлив. Похудел, спал с лица, оброс бородой, как настоящий варвар… А, ну да, точно, ты же и есть… Но всё равно, если бы я не видел тебя почти каждый день, то сейчас, наверное, и не узнал бы. Так что оставь себе свои деньги. Мне их не надо. Я получил от тебя уже вполне достаточно, за столь незначительную услугу. В конце концов — ты удивишься, но у меня тоже есть совесть, знаешь ли." Сепп сидел между корней привалившись к стволу своего любимого платана в парке и безучастно глазел на прохожих, безуспешно пытаясь отвлечься от снедавших его тяжёлых мыслей. Он уже давно не мог думать ни о чём другом. Его каморка за кухней в доме Мамеркуса превратилась в тюрьму, где он метался из угла в угол, оставляя на стенах кровавые следы от костяшек своих кулаков. Куда бы он ни пошёл в городе, всё напоминало ему о том, как они гуляли там вместе. Он даже перестал работать у префекта, потому что не знал, что будет делать со своей свободой, когда заработает достаточно денег, чтобы выкупить себя из рабства. Он полностью утратил интерес к жизни и надежду на будущее. Каждая ночь была для него пыткой: всякий раз, закрывая глаза, он видел перед собой её лицо, её глаза и улыбку. Каждый раз, оставаясь в тишине, он слышал её голос — то ласковый и нежный, когда она говорила, что любит его и доверяет ему во всём, то холодный и жестокий, когда она заявляла, что не желает больше с ним видеться. Каждый раз, пытаясь уснуть, его одолевали воспоминания о том, что она писала ему в ответных письмах, и мысли об этом. Большую часть ночи он ворочался без сна в своей кровати или шёл на кухню и сидел там, уперевшись локтями в стол и подперев руками голову, до тех пор, пока не наступало утро или он не изнемогал от бессонницы настолько, что едва дойдя до кровати, падал в неё и сразу же забывался тяжёлым сном без сновидений на оставшийся отрезок ночи. Это был первый раз, когда он пришёл сюда с тех пор, как Барбара порвала с ним у входа в парк. День уже начинал клониться к вечеру и тени прохожих став длиннее попадали на Сеппа, а сам он уже видел лишь их тёмные силуэты на фоне заходящего за парковый пруд солнца. Когда тень от очередного силуэта упала ему на глаза и он в очередной вяло глянул в направлении её источника, он увидел, что мимо него прошла высокая и стройная девушка, с кифарой в кожаном чехле за спиной, и выбившимся из причёски локоном, который она раздражённо заправила за ухо. Он резко выпрямился, словно лук с лопнувшей тетивой. И затем увидел, что она была не одна. Рядом с ней шёл какой-то высокий парень, со скучающим выражением на лице. В глазах у Сеппа потемнело, как буд-то бы со всех сторон внезапно сгустились тучи. Не понимая, что он делает и ни о чём не думая, он встал, пошатнулся и быстрым шагом направился за ними. Ноги как будто бы сами несли его, в ушах стучала кровь и каждый шаг отдавался у него в голове, словно удар. "Salve quirites!" -- всё ещё хриплым после болезни голосом окликнул он их догнав и бесцеремонно рукой оттолкнув парня за плечо в сторону встал между ним и Барбарой, которая обернувшись и вздрогнув, тут же сделала вид, что не знает его. К изумлению Сеппа, шедший с ней спутник не только не попытался оттолкнуть его или ударить, но даже ничего не сказал, кроме растерянного ответного "Salve...", даже не подумав, попытаться как-то оградить девушку с которой гулял от возможной угрозы со стороны незнакомого, с его точки зрения, мужика с бородой и варварским акцентом. -- Как дела, Барбара? Как прошла поездка с мамой? -- поинтересовался он так, словно бы они были на дружеской прогулке. -- Нормально. Поездка прошла по плану. -- ответила она не глядя на него. -- Кстати, что ты ей там про меня наговорила? -- продолжал Сепп косясь на понуро бредущего слева от него растерянного спутника Барбары. -- Не знаю. -- быстро ответила она. -- Послушай, ты же понимаешь, что нам надо поговорить. Зачем всё усложнять? -- сказал Сепп примирительным тоном. -- Я тебе позже напишу. -- последовал её ответ. -- Хорошо, договорились! -- обнадёжился Сепп и обогнав их быстро пошёл вперёд. "Vae... и на это на него она меня променяла? Разве так должен вести себя парень сопровождающий любимую девушку, которую должен защищать и оберегать от любой, даже мнимой угрозы? Хотя, может он просто растерялся, а потом увидев, что мы с ней знакомы предпочёл сделать вид, что ничего не заметил? Ладно, попробую ещё раз." -- Сепп резко сбавил шаг и вскоре они его догнали. Обернувшись на них и увидев, что они подошли достаточно близко, Сепп повернулся к ним всем телом и, встав на пути, спросил, когда они остановились перед ним, обращаясь к парню: "Кстати, а куда вы идёте? Гуляете?" Тот в ответ только что-то невнятно промычал вполголоса и неуверенно развёл руками. -- Это не твоё дело, куда мы идём. -- ответила за своего спутника Барбара. -- Да, конечно, не моё. Я просто так спросил. На случай, если ты никуда не торопишься, то может тогда пойдём погуляем со мной? -- спросил он глядя ей прямо в лицо и затем снова сосредоточив своё внимание на реакции ей сопровождающего, которая... так и не последовала. Вместо этого парень просто пожал плечами и, скосив глаза на Барбару, стал ждать её ответа. -- Нет, спасибо. -- раздражённо ответила она. -- Ну, нет так нет. -- согласился Сепп, -- Vale! И развернувшись он решительно зашагал в другую сторону свернув на перекрёстке парковой дорожки. Его сердце колотилось от гнева, боли, несправедливости и обиды: "Если уж она решила, что я недостаточно хорош для неё, то ладно бы, если б нашла кого-то по-лучше! Но как можно так себя не ценить, чтобы тратить своё внимание на кого-то столь... невнятного?!" Как оказалось, Барбара его обманула. Никакого письма от неё не последовало, ни в ближайшие дни, ни через неделю. Сепп продолжил писать письма ей, в первом же из них, после их встречи в парке, извинившись за своё поведение и высказав всё, что он думает о поведении её спутника. Спустя ещё примерно неделю, от неё наконец-то пришёл короткий ответ: "Ты полностью пал в моих глазах. Я больше не воспринимаю тебя не только, как своего возможного мужчину, ни как мужчину вообще. Мы встретимся и поговорим. Но только при условии, что встреча будет проходить в присутствии моей матери и что это будет наш последний разговор, тем или иным способом. Либо будет так, либо мы с этого момента никогда больше не будем с тобой разговаривать, ни в каком виде, а все твои письма сразу же будут отправляться в огонь непрочитанными. У входа в парк, за день до Ид* этого месяца." ------------------------------------------------------------------------------------------- *"Иды" -- Середина месяца, как правило подразумевается пятнадцатое число. "Это тупик." — понял Сепп. Теперь, какое бы решение он ни принял, это будет означать, что он дал слово больше никогда не общаться с Барбарой, хотя все его усилия были направлены на обратное. Ведь встреча, о которой он просил всё это время, была нужна ему как средство, чтобы помириться с ней, а не как конечная цель, чтобы потом навсегда с ней расстаться. "Наверное, это ей подсказала мать. Мудрая женщина. И хитрая." — с грустной улыбкой подумал Сепп. Встреча прошла просто ужасно. Как ни пытался Сепп перевести разговор в спокойное русло, всё сводилось к тому, что они с Барбарой постоянно пытались друг друга переспорить. Либо же ему приходилось оправдываться за свою "навязчивость" и "преследования", в которых она его обвиняла. Она находила всё новые и новые поводы упрекнуть его в том, что он говорил, делал или писал ей когда-либо. В каждом случае она пыталась найти в его словах и поступках только негативный смысл, даже если контекст и обстоятельства говорили об обратном. И даже в тех случаях, когда такая трактовка была единственно возможной и совершенно очевидной.  Сначала Сепп пытался возражать, приводя аргументы и доводы, напоминая о тех частях писем и разговоров, которые были опущены Барбарой, и помещая вырванные ею фразы в их первоначальный контекст, чтобы восстановить истинный смысл сказанного. Его голос дрожал от возмущения и обиды, и он едва сдерживался каждый раз, когда слышал из уст так нежно любимой им девушки новые несправедливые упрёки. Однако он прилагал все усилия, чтобы оставаться вежливым и сохранять хотя бы видимость спокойствия. Ему показалось, что Майя, присутствовавшая при разговоре, несколько раз с укоризной взглянула на дочь. Сепп подумал, что, возможно, теперь она лучше понимает его слова и поступки, чем раньше, когда слышала о них только из уст дочери и в её интерпретации. Однако вскоре Майе надоело слушать их препирательства, и она вмешалась в разговор на стороне Барбары, которая, с этого момента, лишь изредка вставляла едкие и саркастичные комментарии, не пытаясь больше спорить с Сеппом сама. "Так или иначе, Сепп. Она приняла решение. Она не увидела в тебе перспективы и следовательно будущего у ваших отношений. И если честно, я вообще не понимаю, как ты можешь пытаться рассчитывать с ней помириться, после того, как она столько раз так вытерла об тебя ноги. Ведь должна же быть у тебя гордость, в конце-то концов!" -- Майя смотрела ему в глаза продолжая приветливо улыбаться. "Гордость у меня есть... Гордыни нет." -- глухим голосом ответил Сепп, борясь с комком в горле. Майя опустила глаза и вздохнула. -- "Гордыня... -- это плохо, да. Но всё же нельзя построить отношения постоянно наступая себе на горло и позволяя вытирать о себя ноги. Как ты сам себе представляешь это после всего, что вы обоюдно друг другу наговорили?" Сеппу показалось, буд-то бы что-то попало ему в глаза. Он поднял голову и посмотрел на ночное небо прямо над собой. Оно было испещрено звёздами, которые были особенно плотно расположены в середине видимой части неба, подобно мощёной дороге, которая от их обилия на фоне остального чёрного небосвода казалась чуть белой и потому, как знал Сепп, на языке одного из народов Республики называлась "Галактион", что в переводе означает "Молочная Дорога". Одна звезда у горизонта светила особенно ярко. Он вспомнил, как они гуляли с Барбарой под звёздами, когда уже после его знакомства с её родителями ей стали разрешать приходить домой чуть позже, с наступлением темноты, а не до...

***

"...наш учитель в атенее придерживается одной научной теории, согласно которой каждая звезда на небе — это душа выдающегося человека: учёного, музыканта или великого воина." — Барбара, задумчиво глядя на небо, запрокинула голову. — "И когда такой человек умирает, его дух возносится, а на небе загорается новая звезда." Сепп тоже поднял голову и посмотрел на небо, усыпанное звёздами: "А вон там, смотри, в середине, звёзд особенно много, и они словно образуют дорогу, мощёную булыжником..." -- Да, на языке моих предков это называется "Галактион" -- что значит "Молочная Дорога". Видишь, он, как бы, немного белёсый. -- объяснила Барбара. -- Да, вижу. А видишь вон ту, особенно яркую звезду у горизонта, к которой как будто ведёт эта дорога? -- Ну, вижу. И что? -- Мой дед рассказывал мне, что на языке моего народа она называется "Путеводная", поскольку идущий за ней всегда будет идти на Север и никогда не собьётся с пути. -- Ага, а на нашем языке она так и называется -- "Северная". -- Знаешь, символично, что наша путеводная звезда расположилась в конце вашей небесной дороги. -- Почему? -- Они, как мы с тобой, Барбара. Ты -- моя Путеводная Звезда. А я -- твой Галактион, стремящийся к тебе даже через всё бесконечное небо. -- Очень... мило. -- Знаешь, а ведь иногда некоторые звёзды падают. -- Да, я даже видела пару раз. Надо будет спросить у учителя, что говорит об этом его теория. -- Да я и сам тебе скажу! -- Поведай же мне! -- Душа очередного великого воина вознеслась на небо и пинком согнала оттуда душу какого-нибудь великого учёного, чтобы освободить себе место. -- Звучит правдоподобно. Правда, я думаю небо такое большое, что на нём хватит места всем. -- Тогда у меня есть другая теория. -- Поделишься со мной? Сепп деловито откашлялся и принялся излагать: "Каждый мальчик, если конечно у него нет отклонений, хочет однажды стать мужчиной. А почти каждый мужчина -- хочет быть воином. Соответственно, каждый великий воин -- это мужчина, который когда-то был мальчиком..." Барбара саркастично похлопала в ладоши: "Поражена силой твоей логики!" Сепп склонил голову и приложил руку к сердцу в благодарственном жесте, а затем продолжил: "...ну, а каждый мальчишка неизбежно был в детстве хулиганом. И соответственно мужчина, вознесясь на небо, где уже больше нет нужды быть великим воином, снова становится мальчишкой и хулиганом. И если однажды ты увидишь, как на небе зажглась новая звезда, значит -- очередной вихрастый мальчишка снова что-то поджёг там от скуки, как мы делали в детстве, не думая о том, что может случиться пожар. Нам просто нравилось сидеть по ночам у костра и смотреть на огонь..." Он замолчал, вспомнив о своём отце и деде: "Может и они сейчас так сидят, у костра и радуются тому, что я встретил любовь всей своей жизни..." Барбара первой прервала молчание: "Возможно и так. Но теория учителя мне нравится больше. Ведь если верить ей, то значит и автор моих любимых песен, которые я пою под кифару -- Вернакуллус Оллам Рикс -- сейчас одна из этих звёзд. А может, и Пирожок тоже..." -- А кто такой Пирожок? -- Мой ручной соловей. Я его очень любила и когда он... умер, я несколько дней себя не помнила от горя. Не хотелось бы думать, что он просто пропал в небытии. -- Да не, вряд ли он пропал в небытии. -- поспешил согласно усомниться Сепп, -- Нет никаких оснований так думать. Наверняка, сейчас он где-то среди звёзд, сидит на плече у Вернакуллуса и рассказывает ему об одной девушке с Кифарой, которая где-то на далёкой земле поёт его песни... Сепп почувствовал, что Барбара остановилась и обернулся. Она стояла опустив голову, а по её щеке катилась слеза. Он шагнул к ней и молча обнял.

***

-- ...Сепп, я же вижу, что вся эта ситуация тебе тоже очень не приятна. Поэтому давай уже заканчивать этот разговор. После всего, что вы обоюдно друг другу наговорили... -- Майя продолжала доброжелательно улыбаться. -- Это не было обоюдно. Извиняюсь, что перебил. Но это не было обоюдно. Какими бы несправедливыми и обидными для меня ни были слова Барбары, я ни разу не ответил ей тем же. И в каком бы виде она ни пересказывала мои слова, я уверен, что в глубине души она знает, что я никогда не имел намерения её оскорбить или обидеть. -- Тогда тем более, ты же сам понимаешь, что никогда ей не сможешь этого простить, так? А значит... -- Я уже говорил ей и скажу снова: я простил бы ей всё, кроме измены... -- А почему так? -- с любопытством поинтересовалась мать Барбары, которая сама всё это время молчала равнодушно глядя куда-то в сторону. -- Любовь зла. -- коротко ответил Сепп и вспомнив слова Мамеркуса добавил, -- Она подобна болезни и от неё нет лекарства. -- Что ж, тем не менее -- ты дал нам слово, что больше никогда не приблизишься к ней и не напишешь. И мы обе рассчитываем, что ты его сдержишь. -- Я никогда её не обманывал. Ни в чём. И я всегда держу своё слово. -- Будем надеяться. Скажешь что-нибудь напоследок? Сепп обратил свой взгляд на Барбару, но она продолжала смотреть в сторону. Он вновь обратил взор на Майю, которая все так же доброжелательно улыбалась, и с хрипотцой произнес: "Я пытался." Майя поднялась с парковой скамейки и, встав рядом с дочерью, с улыбкой сказала ему: -- Ну что, давай прощаться? -- Прощайте. -- Прощай и не держи на неё зла. -- У меня нет зла на неё. -- Надеюсь на это. "Но ты", -- Сепп вдруг повысил голос и указал пальцем на Барбару, -- "ты не права. Если поступать так с теми, кто тебя любит, однажды это больно аукнется. Ты избалована жизнью в достатке, любви и внимании, а потому совершенно не умеешь ценить всего этого. Тебя этому не научили, избаловали..." Майя протестующе выступила вперёд: "Неправда! Она очень скромная девушка! Даже недавно, когда мы были в лавке торговца и София начала что-то выпрашивать, Барбара её одёрнула, сказав: "Пожалей родительские деньги!" И на всё, что есть у неё самой, она заработала самостоятельно!.." Но Сепп уже отвернулся, не став дослушивать, и молча пошёл в другую сторону. Стояла глубокая зима, когда после внезапного для всех дерзкого побега Сеппа, из комнатушки за кухней, где он раньше жил, по приказу Мамеркуса Туллиуса Магнуса выносили всё его небогатое имущество, состоявшее из четырёх досок, охапки соломы, старого покрывала и драного одеяла, составлявших кровать, и старой косолапой табуретки. Бывший вне себя от ярости Мамеркус решил, что больше никогда не будет брать и обучать себе ассистентов из числа рабов и потому приказал переоборудовать освободившуюся комнатушку обратно, в кухонную кладовую. Когда домашние рабыни собирали с кровати покрывало и одеяло, из глубоких складок выпало что-то, издав слабый звон и тускло блеснуло в свете каганца, упав на каменный пол. Поднявшая находку добросовестная рабыня немедленно отнесла её господину, который взяв её в руки и внимательно рассмотрев, щурясь близорукими глазами, сказал только: "Я так и знал... Я так и знал, что всё дело в этом! Amor... Amor non est medicabilis herbis."* И небрежно бросил на стол переданный ему рабыней небольшой круглый серебряный с позолотой медальон на цепочке, выполненный в виде портрета змееволосой Горгоны. ------------------------------------- *лат.-"Нет лекарства от любви".

XV

      "Слющай, зачэм нада была так унижаться, а?" В камине большого зала замка Спрее громко потрескивали дрова, а жаркое пламя лизало поленья. В трубе завывала вьюга, а за витражными стёклами высоких окон мела пурга. Сепп, сын Рэйнера из рода Эриха, и кронпринц Золотых Холмов Голдо Голдерссон, сидя за столом с кружками эля в руках, смотрели на огонь. Сепп долго молчал, а потом ответил: "Да просто любил очень сильно. От всего сердца и до глубины души." Гном тоже некоторое время хранил молчание, затем отпил эля, вытер бородой губы и снова спросил: "И сэйчас любищ, да?" -- И сейчас люблю. -- тихо ответил Сепп, после небольшого раздумья. -- И эта после всэх тэх абидных слов, каторые ана тибе нагаварила?! -- Ни одно из тех слов меня не обидело. И даже не могло обидеть. -- Пачиму? -- Потому что я знаю, что это неправда. Потому, что я знаю, что её упрёки и обвинения были несправедливы, даже если она сама в них поверила, а оскорбления -- незаслуженны. -- Так, эта жи ищё абыднее, слющай! -- Нет. Как раз наоборот. -- Эта как ваще, а? "Неправда не может обидеть. Причинить боль -- да. И ещё как... Но по-настоящему обидеть может только правда. Поэтому она и не могла простить мне то, что я продолжил её любить после того, как она от меня отказалась и сделала всё, что смогла придумать, пытаясь заставить и меня отречься от неё, и не смогла добиться этого. Потому что я правда любил её, по-настоящему. А я бы простил ей всё, кроме... И я прощал ей всё. Каждое слово, каждый поступок, каждое обвинение и упрёк я простил ей ещё раньше, чем она успела их написать или высказать. Она ещё только подумала -- а я уже ей это простил." -- Сепп замолчал и снова погрузился в раздумья. "И если бы ей вдруг понадобилась моя помощь, совет или защита... -- я бы пришёл к ней, где бы я ни был и что бы ни делал. И сделал бы всё для неё. Если бы однажды она крикнула в ночь моё имя -- я вышел бы к ней из ночной темноты." -- То-та ты на привалах по начам всегда спал так плоха. Варочился, сидел, на агонь глазел... -- поделился догадкой Голдо. -- Отсутствие сна не так страшно. Страшно -- когда не знаешь, для чего просыпаешься утром. -- мрачно ответил Сепп. И помолчав немного добавил -- Когда не знаешь, для кого. -- И всё-таки, я нэ панимаю, как можна била пазвалять так себя унижать дивчёнке! Ти же мущщина, э! Ти сталькоэ перижил!.. Я видэл, как ты адним взглядом людей на место ставил! А как тапаром дэрёшься -- маё пачтениэ! А туть, какая-та малалетка тебе такие слава гаварила, вай-й!.. Такому харощиму чилавеку и такие слава, что даже я кушать не магу, да! -- Какие бы слова она мне не говорила, в этом не было для меня унижения. -- твёрдо сказал Сепп глядя на своё мутное отражение в кружке. -- Та пачиму, э? — Невозможно унизить того, кто осознаёт свою правоту. Унижение будет чувствовать только тот, кто сам понимает, что неправ, когда поливает грязью имя честного человека. Ему придётся жить с этим знанием и от того он будет ещё сильнее озлобляться, каждый раз, когда будет вспоминать об этом или ему будет кто-то или что-то напоминать. А я буду жить с болью в душе от того, что человек, которого я люблю, дошёл до такого. Но я не чувствую унижения из-за несправедливых слов, сказанных мне. -- А тагда чито для тэбя ваабще унижэниэ, а?! -- Увидеть ту, для которой я делал всё, что только мог, с которой связал свои надежды и помыслы, отказавшись от всего остального, и для которой старался сверх своих возможностей, не жалея ни сил, ни времени, ни труда, ни здоровья — с кем-то другим, кто для неё и пальцем о палец не ударил... Голдо потянулся через стол и тяжело хлопнул Сеппа по плечу так, что выбил пыль из его стёганного гамбезона: "Нэ пэрэживай так, дарагой. Будут ещё женщины! И дэвушки будут! Приэзжай потом к нам в Залатые Халмы -- дарагим гостем будещ! -- Я тэбэ столько эльфиек падарю!.. Вах! У нас их там как грязи, да, дэвать некуда, слющай, выбирай любых, каких хочэшь!" Сепп усмехнулся и отпил эля из своей кружки предварительно отсалютовав ею гному в благодарность за щедрое предложение и поддержку, а затем сказал: "Были у меня женщины. И девушки. И до неё, и после. И наверняка ещё будут потом. Если конечно мы выберемся живыми из того дерьма, в которое все тут вляпались. Но..." -- Чито "Но"? -- нетерпеливо спросил Голдо. -- Но любовь у меня была лишь одна. -- Будэт и другая! Я тебе отвэчаю! Верь мнэ. "Были уже и другие. Будет и другая, но... это будет "другая". Не она. А такая любовь, какой была та -- бывает лишь один раз в жизни. И навсегда такой останется. Возможно, той девушки, которую я тогда полюбил уже нет. Возможно она изменилась, стала совсем другим человеком, была с другими мужчинами..." -- деревянная кружка в руке Сеппа скрипнула жалобным треском, -- "...но я всё так же люблю её, такой, какой она была тогда, во времена моего плена, неволи и рабства, когда потеряв всё -- свой народ, свою семью, друзей и даже свою свободу, я нашёл то, благодаря чему и несмотря ни на что -- я был счастлив, как никогда в жизни. И я люблю её так же сильно, глубоко, нежно и искренне, как и в тот день, когда мы с ней впервые признались друг другу в своих чувствах. Для меня она всё та же: моя любимая, Барбара. Моя Звезда на ночном небе... Моя Девушка с Кифарой."

Эпилог

      Повелитель Тёмной Башни, облачённый в тяжёлые доспехи из воронёной стали, которые полностью покрывали всё его тело, стоял перед широко распахнутыми парадными дверями королевского дворца Хэйвенспика. Его лицо было надёжно спрятано за шипастым глухим шлемом, в передней части которого тускло отражалось пламя. Из стыков между пластинами его брони и из глазных прорезей вылетали искры, а от исходившего от него жара рябил воздух, как будто заключённое внутри брони тело полыхало огнём. Из выбитых окон дворца вырывались языки пламени и крики заживо сгорающих людей. Позади него, внизу, у подножия холма, на котором возвышался дворец, пылал разорённый и разграбленный город. Перед ним из распахнутых дверей разграбляемого дворца его гоблиноподобные прихвостни выносили трофеи, спасённые из устроенного ими же пожара. Они аккуратно складывали их у ног своего Господина. Здесь были горы монет и груды слитков из золота и серебра. Тюки и комки парчи и шёлка, свёртки и мотки дорогих тканей с золотым и серебряным шитьём. Произведения искусства из драгоценных металлов и россыпи драгоценных камней. Стоявший рядом старейшина Гнарл скрипел пером по свитку пергамента, составляя опись этих сокровищ. Тёмный Владыка не обращал внимания на сокровища, которые падали в грязь у его ног. Он продолжал смотреть сквозь распахнутые двери во внутренние помещения дворца, скрытые за клубами чёрного дыма. В этом дыму то и дело мелькали фигуры прихвостней. Вот несколько бурых вытащили из дыма и проволокли по ступеням дворца изуродованный труп паладина. Они тащили его за чёрный плащ, оставляя на белом мраморе широкий кровавый след. Труп бросили поверх трофеев к ногам Господина. Ещё через некоторое время пара зелёных, красный и синий прихвостни с глумливыми криками и смехом за ноги вытащили из дворца мёртвое тело прекрасной королевы суккубов. Её изломанные крылья с тошнотворным хрустом волочились по грязи, цепляясь за неровности и кованные ограждения газонов. О них их кожистые перепонки рвались на лоскуты и кровавые ошмётки. Прихвостни уволокли тело в кусты, куда с хохотом и улюлюканьем немедленно устремились и другие их сотоварищи. Удовлетворённый наконец увиденным, Властелин Зла повернулся, чтобы уйти, как вдруг его внимание привлекло нечто среди добычи, которую один из его прихвостней как раз высыпал в общую кучу из узла, собранного из шторы, сорванной где-то во дворце прежде, чем огонь успел до неё добраться. Властелин подошёл к горе трофеев и лезвием жуткого боевого топора сдвинул в сторону огромное золотое блюдо, сверкавшее в отблесках пламени. За ним его взгляд уловил что-то невзрачное, выделявшееся своей простотой на фоне всего остального. Это была добротно сделанная и когда-то богато украшенная, но со временем потёртая, слегка обшарпанная и давно потерявшая свой былой лоск кифара, с порванными струнами, принадлежавшая, очевидно, кому-то из дворцовых музыкантов или придворному барду. Повелитель Зла не мог отвести взгляд от инструмента. Казалось, он был чем-то очень важен для него, хотя в этой старинной поделке неизвестного мастера нельзя было найти ничего примечательного или хотя бы ценного. Однако Господин Тёмной Башни не мог оторвать от неё взор и стоял перед ней, словно заворожённый, не в силах пошевелиться. Рёв огня, треск и отдалённый грохот рушившихся зданий, вопли людей и возгласы прихвостней, женский плач и крики мужчин, звон сокровищ, падающих в кучу, и монотонный скрип пера Гнарла — всё это отошло на задний план и стихло, как будто он перенёсся куда-то далеко отсюда, в другое место. И в другое время. Он стоял и смотрел, как будто бы пытался и не мог что-то вспомнить. Какое-то воспоминание, вертевшееся на краю сознания и ускользавшее каждый раз, когда, казалось, память вот-вот и поймает его, вновь вырвав из под покрова непроницаемой пелены туманов забвения и вызвав к жизни что-то давно забытое, что-то из далёкого прошлого, что-то... словно бы взывающее к нему издалека, как из прошлой жизни... Закончив опись, Гнарл деловито скатал свиток, убрал перо в специальный футлярчик, плотно закрыл чернильницу и сложил это всё в во внутренний карман своей мантии. Затем, спохватившись, аккуратно снял с носа очки, отцепив дужки от торчащих в стороны длинных ушей и бережно вложив их в чехольчик отправил туда же. Затем он подошёл к своему Господину, намереваясь поинтересоваться дальнейшими распоряжениями, но что-то в фигуре Повелителя заставило старейшину отказаться от мысли его беспокоить. Некоторое время, Гнарл постоял рядом, думая о чём-то своём и пытаясь понять, о чём думает его Хозяин. Пробежался взглядом по груде сокровищ, ни на чём его не задержав и ни за что им не зацепившись, и затем с любопытством заглянул в глаза Господина, пытаясь угадать его мысли. В глазных прорезях шипастого глухого шлема из чёрной воронёной стали, как обычно, пылал ничего не выражающий огонь. Но на одно мгновение, всего на один удар сердца, Гнарл допустил мысль, будто бы ему могло показаться, что в одном из глазных отверстий шлема его Повелителя -- что-то мгновенно испарилось, словно капля влаги попавшая на раскалённый металл.

3:15, 20.04.2025