Лезвием по сердцу

В доме Ян не принято водить по тарелкам палочками в полном молчании, поэтому каждый семейный ужин представляет собой сводку новостей за прошедшее время. Чонин, отгораживающийся от разговора роем мыслей, так или иначе оказался вытянут в реальность за шкирку, словно щенок, и вовлечён в беседу очередным вопросом мамы: – Как идет подготовка номера? Заметив, что брат растерянно захлопал глазами, Чонён пнула его ногой под столом и ответила сама: – У нас готова и отшлифована ровно половина. На следующих тренировках будем разучивать вторую часть и склеивать её с первой. В этом году номер довольно сложный из-за множества деталей, но мы хорошо справляемся, и тренер нас часто хвалит. Чонин лишь кивнул в подтверждение слов сестры и навострил уши, чтобы больше не выпадать из разговора. После того как он рассказал Чонён о чувствах и извинился за своё поведение, их отношения наладились. Чонин не говорил ей, но он от всего сердца благодарен сестре за терпение и принятие его шалостей и изменений. – Кстати, вы тогда встретились с тем хоккеистом? – Чонин наклонился к Чонён. Та снова пнула его, попав по щиколотке. Чонин довольно ухмыльнулся тому, что нажал на правильную точку, и заиграл бровями. – Кажется, он хотел о чём-то поговорить. – Уверен, что со мной? Это же ты крутишься рядом с их раздевалкой, – съязвила Чонён. – Главное, не подкатывайте к ним, – подключился к диалогу отец. – Они гоняют по льду, словно на ралли. Глазом не успеете моргнуть, как расплющат о бортик. Чонён от такого наставления качнулась на стуле, еле сдерживая смех, и уткнулась в свою тарелку. Чонин подавился чаем и закашлял. Весь красный от стыда и неловкости, он выдавил протяжное мычание в знак согласия с отцом. – Понял? – уточнила Чонён. Новая волна хохота заставила её хрюкнуть. – Не подкатывай к хоккеистам! – Тебя это тоже касается! – Чонин показал кончик языка, не собираясь уступать в этой словесной перепалке. – Ну всё, хватит! – вклинилась мама. Она недовольно посмотрела на мужа, на что тот непонимающе пожал плечами. – Угомонитесь! После ужина Чонин поспешил в свою комнату в надежде, что никто из домашних не заметил, как сильно он смутился. Карма за попытку подколоть сестру прилетела в лоб мгновенно, да так, что хотелось провалиться под землю. Что если простое на первый взгляд предостережение отца на самом деле прямой приказ не водиться с хоккеистами, означающий знание о похождениях сына? Чонин упал лицом в подушки на кровати и завыл, однако самобичевание быстро прервалось стуком в дверь и требовательным возгласом: – Мелкий, открывай! Чонин собирался забить на попытки вторжения, потому что настроение для взаимных подколов испарилось, но после очередных настойчивых ударов, пожалел дверь. Он нехотя поднялся с кровати и впустил Чонён в комнату. Та, как ни в чём не бывало, юркнула внутрь с тарелкой яблочных заек. – Я уже наелся, – оповестил Чонин, бросив короткий взгляд на тарелку. – А они и не для тебя, – ответила Чонён и показательно захрустела одним кусочком. Она села на край кровати и поставила керамическую лужайку на свои колени. Свободной рукой Чонён шарила в кармане вязаного кардигана, пока не достала бумажный конверт, и протянула его Чонину. – Вот. С недоверчивым блеском в глазах он принял конверт и, поддев липкий слой ногтем, открыл. Внутри лежало печатное письмо с приглашением в академию фигурного катания на его имя. Очень странно, ведь Чонин не посылал никаких заявлений и уж тем более не участвовал в конкурсах. Плотная бумага приятно охладила подушечки пальцев, когда он провёл ими по отпечатанному в нижнем правом углу гербу академии. На минуту мир перестал существовать. Мечта, забитая и забытая, больно трепыхнулась на задворках сознания. – Это какой-то розыгрыш? Где камера? – хихикнул Чонин и откинул конверт с письмом на прикроватную тумбочку, после чего запрыгнул на кровать, обняв ноги. Он боялся, что из него вывалятся не только убитые амбиции, но и перегнившие от смирения внутренности. Однако Чонён не шутила. Она отставила тарелку и подсела ближе. В её глазах проявилась сестринская забота, знакомая ему с самого детства. Люди скажут, что человек, опередивший тебя в рождении всего на пару минут, не может заменить родителей и не переставая дарить поддержку и беспрекословную любовь, но Чонин готов был с этим поспорить. На душе сделалось так неловко за свои догадки, что, не выдержав её выражения лица с отголосками материнской нежности, он отвёл глаза. – Я же не слепая, Чонин. Я знаю, как сильно ты хочешь катать в одиночном, а обучение в академии хорошая возможность, чтобы воплотить это! – Чонён попыталась поймать взгляд брата, но ничего не вышло. Он притворился, что предложение сестры совершенно его не интересует, и принялся тереть пальцы ног руками. – Ты можешь поехать после окончания школы или, если загоришься, прямо сейчас! У них в программе присутствует совместное обучение, они доучат тебя прямо там и выдадут аттестат традиционного образца. Я поддержу тебя перед родителями. Уверена, они смирятся и отпустят. – Чонён, нет. Прекрати, – Чонин всё же оторвался от своих ног и посмотрел на сестру. – Я никуда не поеду. – Но… – Я ценю то, что ты делаешь для меня, правда. Но я уже решил, что буду катать в паре с тобой, и не изменю своего мнения. Та мечта не стоит того, чтобы бросать годы работы и подводить всех, кто вложил в меня силы, время и веру. Выслушав пылкий отказ, Чонён несколько раз кивнула и тяжело вздохнула. Она утонула в размышлениях на пару минут, и на её лице отразилась неприкрытая скорбь. На это было больно смотреть. Чонён мечтала о парном катании с детства, но даже представить не могла, что мечта всей жизни в одночасье исполнится ценой разрушения стремлений родного человека. Сестра встала с кровати и хотела уйти, но остановилась около двери. – Я никогда не просила тебя быть моим партнёром на льду. И мне до сих пор больно от твоей жертвенности, – вновь заговорила Чонён и указала рукой на конверт. – Подумай об этом ещё раз. Сбрось всё до чистого листа и прими решение в свою пользу. Научись быть эгоистом, Чонин. С этими словами Чонён вышла из комнаты, оставив брата с письмом, роем мыслей и тарелкой очищенных яблочных долек. Не забыла, а изначально принесла в подношение. Если бы он мог, то непременно был эгоистом, но родители воспитывали его оруженосцем сестры. Сама мысль бунта вводила в исступление. Пойти против отца и матери – страшное дело. Чонин почти каждый день вспоминал, как они вдвоём зажали его на кухне и впихивали в мозг свою правду. Правда, говорила в основном мама и всё твердила о том, что, если он не одумается, через пару лет останется калекой без ног. У Чонина из-за неудачного приземления после долгожданного четвертного лутца случился незначительный разрыв мениска. Мама кричала, он жадный до сложных прыжков, и вместо «этого опасного безобразия» стоило довольствоваться тройными и то по праздникам. Она убедила или, скорее, заставила сына бросить одиночное катание и встать в пару с Чонён, даже отыскала тренера – женщину, имевшую репутацию рассудительной железной леди и выступающую простив опасных элементов в своих программах. Вечер прошёл в тягостной задумчивости. Мысли Чонина скакали с обиды за несправедливую жизнь на фигурную академию и случившееся в раздевалке с Хёнджином. Он просматривал телефон на наличие новых сообщений, но мессенджер продолжал молчать и тем самым увеличивал тревожность. Сердце надеялось, что произошедшее после игры удастся разрешить простым разговором, но вдруг в груди Хёнджина нет ничего, кроме припрятанной вечной мерзлоты? Писать первым не представлялось возможным из-за гордости и сосущего под ложечкой страха, оттого становилось совсем скверно, и конец этим мучениям никак не приходил. Как только мобильный оповестил коротким сигналом о новом уведомлении, лоб покрылся испариной, а пальцы предательски задрожали. На экране висело одно единственное сообщение. От него. Х: «Ты хочешь меня видеть?» Медленно выдохнув через рот, Чонин продолжал таращиться на буквы и не верил глазам. К счастью, у него не было дислексии, поэтому слоги легко складывались в слова и вопрос не видоизменялся. Ч: «Конечно». Просто, искренне, от всего сердца. Х: «Выйди на балкон». Внутри всё оборвалось. Чонин покосился на окно и привстал на негнущиеся, подрагивающие от волнения ноги. В голове образовалась назойливая мысль, что Хёнджин решился на грубый розыгрыш, однако в полумраке балкона действительно проглядывалась высокая фигура. – Второй этаж, Хёнджин, это опасно, – произнёс Чонин возмущённым шёпотом. Парень улыбнулся с тенью усталости на губах и подошёл ближе. – Я соскучился. Ветер растрепал его длинные волосы, и лёгкие наполнились запахом, напоминающим дубовую древесину и сухую глину. Хёнджин сгорбился и уткнулся тёплым лбом в плечо Чонина. Это действие, становившееся привычным, на мгновение подарило невероятный уют и приятное спокойствие. – Почему… – Чонин сбился с мысли и проглотил вопрос. – Почему я здесь? – догадался Хёнджин. – Видишь ли, я привык, что все относятся ко мне, как животному, сорвавшемуся с цепи, поэтому так трудно поверить в искренность твоих слов. Но всё же ты меня удивил. Наверное, ещё никто не говорил мне подобного и не относился с открытым трепетом. Разве я могу упустить такое? Допустим, ты меня обманул, тогда я самолично хочу быть обманутым, но хотя бы самую малость счастливым. Чонин зарделся и не мог контролировать глупую влюблённую улыбку, озарившую его серьёзное с лёгким намёком на испуг лицо. – Зайди внутрь, – вдруг спохватился он. Держать гостя на балконе под прохладным ветром не самое гостеприимное решение. В свете настольной лампы на лице Хёнджина проявились свежие ссадины и кровоподтёки. Он не пытался их скрыть, однако и демонстрировать не стремился. – Что произошло? – от увиденного Чонин почувствовал движение холодных мурашек по спине. – Ерунда, – Хёнджин пожал плечами с невинностью послушника. – Встретил парня из команды противника. Немного помахались. Самый обычный день Хван Хёнджина – крайнего нападающего Штурма. – Нет, я не трогал Сэма, – закатил глаза он. – Я не стану его трогать, если он не будет доставать тебя. – Но ведь мы с ним друзья, – растерялся Чонин. – Иногда мы сидим вместе на обеде или... – Сидеть рядом и приставать к тебе – это разные вещи, – оборвал Хёнджин. Брошенная фраза призвала тишину. Чонин поджал губы и больше не решился на парирование. Сэм ничего такого не сделал, просто попался под горячую руку, но любое упоминание брата выводило Хёнджина из себя, а испытывать его терпение не являлось мудрым решением. – Нужно обработать. Некоторые ссадины воспалились, – перевёл тему Чонин c нотками волнения в голосе. – Ты весь в пыли, поэтому сходи пока в душ, чистое полотенце в ванной на полке справа, а я найду какую-нибудь одежду и принесу антисептик. – Ого, – присвистнул Хёнджин. – Личная ванная. Да ты мажор. – Зато комнату и с ванной, и с туалетом сестра отжала, – усмехнулся Чонин. При упоминании Чонён у Хёнджина дёрнулась бровь. Их история отличалась особенным характером взаимодействий. Как бы она отреагировала, узнав, что ненавистный хоккеист пробрался в дом её семьи? Пнула с балкона или затолкала сто за щёку? У Чонина от волнения затряслись руки, осознание происходящего снизошло на него не сразу. Он несколько раз выронил банку с антисептиком, долго не мог отыскать вату, а подобрать одежду оказалось той ещё задачкой. Едва бы Хёнджин в неё втиснулся. В попытках скрыть перед домашними своё полуночное незапланированное свидание, Чонин запер дверь в комнату на щеколду, выбрал винил для фонового звука и выудил из шкафа коричневую клетчатую рубашку. Та не подходила по размеру для выхода в свет и служила исключительно домашней одеждой для утепления. – У тебя всё украшено в комнате, мило, – вышедший из ванной Хёнджин пробежался взглядом по гирляндам и самодельным декорациям из листьев и бусин. – Ну да, – пробормотал Чонин и протянул одежду трясущимися руками. С чёрных волос Хёнджина стекала тёплая вода и, ускользая по смуглому торсу, пряталась в ворсе обвитого вокруг бёдер полотенца. На его влажном лице отчетливо читались следы самодовольства и истинного интереса. Не желая играть в опасную игру, Чонин отошёл к столу и с напыщенной серьёзностью принялся откручивать и тут же закручивать крышку антисептика. Раздалось лёгкое шуршание текстиля, Хёнджин натянул одолженную одежду и картинно упал в кресло рядом с Чонином. Настольная лампа разлила желтоватое свечение на его прикрытые глаза, ссадины на щеках и губе, длинную шею, раскинутые на подлокотниках руки и размеренно поднимающийся при каждом вздохе оголённый живот. Не стал застёгивать пуговицы. Дразнится или это лишь желанные фантазии? Белоснежная вата насквозь пропиталась антисептической жидкостью, пока Чонин искоса разглядывал Хёнджина. Прикрытая рубашкой грудь и полностью обнажённый пресс выделялись привлекательным рельефом – результат постоянных изнуряющих тренировок. На левом боку зияла гематома размером с теннисный мяч. Вероятно, её оставила шайба, под которую Хёнджин героически подставился на игре. – Будет немного щипать, – предупредил Чонин в попытке прервать неловкость от повисшего между ними молчания. Вата аккуратно касалась ссадин. Склонившийся над чужим лицом Чонин старался не дышать – ощущение совместного дыхания сбивало с толку. – Неудобно, наверное, – произнёс Хёнджин с лукавой ухмылкой и резким рывком усадил парня к себе на бёдра. Щёки запылали. Стараясь не выдать волнения, Чонин придал лицу самое бесстрастное выражение и нанёс мазь на обработанные ссадины дрожащими пальцами. Внутренности превращались в фарш из-за проснувшихся в животе плотоядных бабочек. – Готово, – выдавил он севшим голосом. Руки Хёнджина крепко сжимали спину. Нижняя губа кровила из-за непрекращающейся улыбки. Чонин предпринял тщетную попытку освободиться, в его голове тут же возник образ пойманного в капкан нежного зверька, которого непременно съедят с потрохами. Любовь подразумевает желание, однако хотелось отсрочить второе и утонуть в непринуждённой ласке. Их губы встретились в очередном поверхностном поцелуе, но Хёнджин жаждал большего. Он устремлялся вперёд всем телом, останавливаемый лишь обороняющимися в грудь ладонями. Из-за соприкоснувшихся языков у Чонина закружилась голова, и парализующие волны принялись бегать по телу от макушки до самых пяток. Стало так жарко, словно в комнате разверзлось жерло вулкана. Хёнджину нравилось целовать Чонина, он распробовал этот вкус ещё в тот день, когда малец самолично припёрся к нему домой. С тех пор из головы не выходили его губы и ластящееся гибкое тело. Конечно же, Хёнджин не признается себе в слабости, но поддастся ей ни один раз. К чёрту. Пусть мир горит, лишь бы они могли найти укромный уголок, чтобы насладиться друг другом перед неминуемой гибелью. Размякшему от ласк Чонину удалось оторваться и отвернуться, чтобы сделать вдох. – Малыш, – выдохнул Хёнджин шёпотом ему в ухо. – Если бы я знал, что с тобой будет так… Я бы уже давно… Слова обрывались и тонули в завитках волос Чонина. Руки, проникшие под футболку, блуждали по его разгорячённой спине. Мутило от множества сбившихся в кучу ощущений, интимности и страха. – Давай притормозим, – попросил Чонин и отстранился. – В чём дело, хитрый лис? – усмехнулся Хёнджин и поднял ладони в демонстрации отступления. – Ты так долго меня клеил, чтобы сейчас дать заднюю? – Да, именно так. Прости, мне нужно отойти в ванную. Он спрыгнул с его бёдер и поспешно ретировался. Умывшись ледяной водой, Чонин уставился на отражение в зеркале. Из звуков лишь капающий кран и шум мыслей в голове. «Да что такое? Перед тобой возможность познавать все прелести сексуального образования ночь напролёт, а ты прячешься в ванной. Нет, всё-таки слишком страшно». Для Чонина всё происходящее впервые. С одной стороны, он стремился обуздать близкие отношения, переходящие в интим, с другой – беспросветно этого боялся. «Надо выйти к нему, неправильно как-то прятаться». – Я останусь с тобой, – оповестил Хёнджин, как только Чонин осмелился вернуться в комнату. – Ладно, – проблеял он. – Я найду тебе зубную щётку, у меня есть новая. Вновь скрывшийся в ванной Чонин сполз по стене. Конкретно попал. К тому же единственная запакованная щётка оказалась ярко-малинового цвета. Только дело было далеко не в щётке. Чонин никогда не считал себя смелым человеком. О чём могла идти речь, если у него не хватило сил противостоять родителям, когда дело коснулось перехода из одиночного катания в парное? Он с малолетства воспитывался кастрированным, защищался старшей сестрой, позволял другим принимать решения за свою жизнь. Бред, конечно, думать об этом, сидя на полу в ванной, пока за дверью ждёт… А кем они друг другу приходились? С Хёнджином Чонин впервые почувствовал, что способен на твёрдое отстаивание намерений. Ему нравилось добиваться внимания, даже если ответом служили удары и оскорбления. Хёнджин, как бы это сказать, увлёк мгновенно, оттого влюблённость в него ощущалась невероятной глупостью. Чонин знал его внешность, некоторые привычки и почти ничего о внутреннем мире. Со временем изменилось немногое. Что вообще известно об этом человеке? Он чертовски привлекателен по всем показателям? Однозначное да. Он агрессивен и, возможно, опасен куда больше, чем можно представить? Скорее да, чем нет. Картинка, на которой Хёнджин без тени сострадания бьёт Сэма коленом в живот, продолжала маячить перед глазами практически без остановки. Но в то же время именно он вырывал победу на игре зубами и зачем? Потому что Чонин попросил. Приятная волна мурашек пробежала по телу. Добиваться Хёнджина ощущалось невероятной сказкой сродни подростковым романам. Чонин желал оттянуть момент и посмаковать ещё хоть немного… Их отношения приняли резкий оборот, и он готов поклясться, если бы не струсил, сегодня ночью они могли бы переспать. Но к чему эта вспыхнувшая страсть, напоминающая мимолётную связь между спортсменом и его фанаткой, без искренних, проверенных временем чувств? Нужно озвучить свои намерения, иначе пусть идёт к чёрту. Нет, только не это. Пусть останется. Пусть делает, что хочет. Чонин поднялся с пола и уставился на дверь. Если переспать с Хёнджином, он привяжется ещё сильнее или потеряет интерес? Не станет ли Чонин его личной шлюшкой для сброса напряжения? От собственных мыслей на душе становилось гадко и даже на языке ощущался гнилостный привкус. Чонин был идеальным мальчиком, так кем он становился рядом с Хваном? Он чувствовал, что за дверью ждёт роковая ошибка, но выход был всего лишь один. Прямиком в пропасть. – Ты долго, – отметил Хёнджин, принимая протянутую зубную щётку. – Не мог её найти, – замялся Чонин. – Не против, если я почищу зубы первым? – Ты там всю ночь собрался прятаться? Может, мне лучше уйти? – Нет, – чуть ли не выкрикнул Чонин, но прикрыл рот рукой и сел на кровать. – Прости, всё это так сложно. Комната переполнялась бликами мигающих гирлянд и мелодией, выбивающейся из-под иглы винилового проигрывателя, но, несмотря на внешнюю мягкость, атмосфера угнетала. – Я не буду к тебе приставать, обещаю, – выдохнул Хёнджин и протянул мизинец. Милый жест. – Ты мне вроде как симпатизируешь, и я до сих пор ненавижу себя за это, но не хочу делать тебе больно. Не хочу, но продолжаю. Чонин постарался скрыть грустную улыбку и протянул мизинец в ответ. Дальше разговор не клеился. Он укорил себя множество раз за неспособность подобрать хотя бы одну тему для разговора. И пока текло время, гирлянды продолжали мигать, а мелодии литься. – Знаешь, я пришёл к парню, который предложить взять его в спортивной подсобке, но сейчас чувствую себя обманутым, – прервал тишину Хёнджин и тихо засмеялся. – Что не так? – Я тебя совсем не знаю, – выпалил Чонин и отвернулся. – Мы как чужие люди, которым приспичило зажаться в углу, а потом разбежаться и забыть друг друга. – И что ты от меня хочешь? – А ты? На высоких скулах Хёнджина заходили желваки. Ему действительно симпатизировал Чонин своей настойчивостью и безрассудством, проявляющимся на дне хитрых глаз особым озорным блеском. Нравилась искренность, с которой он демонстрировал потребность быть рядом. Нравилось его тело и реакции на бесстыдные действия. Чонин мог с лёгкостью стать музой и вдохновить даже на смерть, но Хёнджин до скрипа зубов ненавидел драму и требовательность. – Я что теперь должен с тобой в загс побежать? – прошипел он и встал с постели словно ошпаренный. – Или, может, написать тебе автобиографию? Ты либо хочешь быть со мной и не ебёшь мозги, либо прыгаешь во влажные объятия Сэма. Он тебе всю подноготную своей прекрасной жизни расскажет, да так, что уши в трубочку свернутся от самовлюблённости. У Чонина сердце застряло в горле. Не скрывая раздражения, Хёнджин рванул одежду, любезно повешенную хозяином комнаты на кресло, с такой силой, что оно с глухим стуком упало на бок. – Идите к чёрту, – продолжал он, скидывая с плеч выданную Чонином рубашку на пол. – И ты, и он. Пока Хёнджин наспех переодевался и продолжал сыпать проклятиями, Чонин посматривал на дверь в ожидании, что домашние сбегутся на шум упавшего кресла и вот-вот начнут стучать. Плевать. – Не уходи, – заскулил он и обхватил Хёнджина за талию. – Я не хотел тебя обидеть. – Да отвали, – в ответ лишь плевок вместе с грубым толчком. Чонин упал на пол недалеко от кресла, вынужденный наблюдать, как Хёнджин скрывается в темноте балкона. Усталость. Тяжёлая, мучительная усталость свалилась на плечи. Сколько можно истязать друг друга? Во благо чего? Из глаз полились слёзы обиды, усталости и ненависти. Грубо ударив себя по щекам, Чонин зажал рукой рот, чтобы скрыть рыдания. На фоне едва слышно разрывалась песня Кейт Буш. Уши уловили знакомое шуршание кожаной куртки. В проёме балконной двери вновь возник Хёнджин. Он ворвался в комнату прямо в кроссовках и поднял Чонина на ноги. Внутренности превратились в клейкий кисель, грозились разорвать слабое тело, трясущееся от переполняющих его до краёв любви и ненависти. Чувства смешивались и уже не различались, словно одно не могло существовать без другого. Своеобразная мешанина из жизней противоположностей, крепко подсевших на иглу созависимости. Хёнджин прижался к побелевшим губам так жадно, что дыхание остановилось. На щеках отпечатывались чужие солёные слёзы, и он знал, что являлся их причиной. Поцелуй углублялся, языки сплетались в яростной агонии. Чонин чувствовал, что руки, обхватывающие его тело тесным удушающим кольцом, с минуты на минуту переломят позвоночник в двух местах, но ему было глубоко плевать. Если потребуется умереть, он согласится на смерть в этих руках. Хёнджин ослабил хватку и вытер под глазами Чонина дорожки слёз большими пальцами. Они слились в страстном поцелуе ещё раз, словно тот последний в их жизнях, оставляя на губах ранки от укусов. В дверь постучали в аккурат, когда Хёнджин сжал ягодицу до лёгкого, но раззадоривающего желание стона. Стук, знакомый с детства, определённо принадлежал сестре. – Это Чонён, – прошептал Чонин. – Прячься. Растерявшийся Хёнджин окинул взглядом комнату. В его глазах улавливались отголоски страха, но чего именно он боялся? Бойкую девушку или вероятность того, что она решится подключить родителей и сдаст его в полицию за проникновение в квартиру? Наконец, Хёнджин решил выбежать на балкон и присесть под окном. – Привет, – улыбнулся Чонин и вытолкал сестру в холл. – Что-то случилось? – Из твоей комнаты грохот, вот что случилось, – съязвила Чонён и с усилием протиснулась в спальню. С навыками грамотного ревизора она заглянула в ванную, затем в шкаф и, зацепившись внимательным взглядом за открытую балконную дверь, выглянула наружу. – Привет, Хван, – протянула Чонён и сложила руки на груди в недовольной стойке. – Привет, Чонён, – ответил сидящий на корточках Хёнджин, натянув непринуждённую улыбку. – Чем занимаешься? – Да вот, сижу. Сестра перевела укоризненный взгляд на Чонина, громко вздохнула и направилась к выходу. – Родители уедут в семь утра, – бросила она на ходу. – Утром можете позавтракать на кухне. Но если я услышу ещё хотя бы один шорох, пеняйте на себя.