Strawberry Fields Forever

Майк висит в душном воздухе, удерживаемый лишь ужасающей, невидимой нитью, связывающей его с мальчиком, которого он любит. Он вглядывается в пустоту там, где когда-то были глаза Уилла, отчаянно ища хотя бы одну искру того человека, которого знает, но находит лишь бесконечную, ледяную белизну. Это парализующее осознание, и впервые в жизни Майк по-настоящему верит, что это конец. Он чувствует, как гравитация тянет за ботинки, а лёгкие с трудом пытаются расшириться под психическим давлением, и молча принимает, что именно так и умрёт.  Он умрёт как ложь, как самозванец, как промытый мозгами вариант самого себя. Как раз когда холодная тяжесть судьбы оседает в груди, на самом краю угасающего зрения мелькает размытое движение. Макс двигается с смертоносной, расчётливой грацией, которой Майк от неё не ожидал, даже когда её глаза ещё могли видеть мир.  Она ориентируется в хаосе, словно тень, сокращая расстояние между ними за одно биение сердца. Резким, отработанным движением запястья она меняет хватку на своей трости, обнажая смертоносный металлический сердечник, скрытый под неприметной оболочкой. В тот миг, когда кончик устройства касается кожи Уилла, невидимая хватка на горле Майка рвётся. Его мгновенно отбрасывает, швыряет к земле, словно сломанную куклу. Он ударяется о твёрдую, безжалостную землю с тошнотворным глухим звуком. Спина принимает первый удар, посылая вспышку белого жара через позвоночник, а голова откидывается назад и врезается в грязь.  Сквозь головокружительную дымку размытого зрения он наблюдает, как сцена разворачивается в ужасающем стробоскопическом свете голубых искр. Макс бьёт Уилла током. Её трость — не просто трость для ходьбы; это высоковольтный электрошокер, созданный для боя, к которому она явно готовилась. Чёртов Сорвиголова 2.0. Тело Уилла реагирует бурно — дёргается и бьётся в конвульсиях под неумолимым потоком электричества. Рядом Дастин и Лукас застыли на месте, лица — бледные маски нерешительности и шока, пока они наблюдают за жестокой необходимостью атаки Макс. Но даже после того, как его едва не убили, Майк не может вынести зрелища перед собой. — Прекрати! Ты его убиваешь! — кричит Майк, слова раздирают горло. Он пытается подняться, подползти к ним, но конечности кажутся свинцовыми гирями. Всё тело вялое и хрупкое, дрожит от шока падения. — Макс, пожалуйста. Голова Макс поворачивается в сторону Майка, выражение лица нечитаемо, но этой секунды отвлечения Уиллу достаточно. С гортанным звуком, который не может принадлежать человеку, он вырывается из электрического паралича. Глаза остаются жуткими, молочно-белыми, когда он протягивает руку и ловит искрящийся кончик трости прямо в ладонь. Он даже не вздрагивает. Кажется, он вообще не чувствует ток, обжигающий плоть. С вспышкой сырого, ужасающего могущества, которого Майк никогда не мог представить у Уилла, он вырывает оружие из руки Макс и отшвыривает её назад через воздух. Лукас наконец выходит из транса и бросается к ней, но слишком поздно. Земля под ними вздымается, когда лианы внезапно оживают. Они скользят сквозь грязь, словно голодные змеи, обвиваясь вокруг лодыжек, запястий и горла. Майк отчаянно пытается поймать взглядом друзей, пока их тащат вниз, распластанных по земле и задыхающихся, но толстая петля вокруг его собственного горла сжимается с сокрушающей силой. Уилл делает шаг к Майку — движения медленные и осознанные. Он стоит над ним, глядя сверху с ужасающей высоты. Взгляд, которым он фиксирует Майка, — самая мучительная часть всего происходящего. Это хуже нехватки кислорода, хуже удара при падении и хуже сокрушающей тяжести лиан, которые грозят переломать кости. Это пустое, отстранённое выражение на лице Уилла по-настоящему его ломает. В этот момент Майк боится не только смерти; он в ужасе от осознания, что мальчик, которого он любит, может быть потерян навсегда. ___________________________ Майк приходит в себя от ритмичного, влажного гула, который вибрирует сквозь самый костный мозг. Ему требуется мгновение, чтобы разум перекинул мост между бессознательным состоянием и ужасающей реальностью вокруг. Он подвешен в пространстве, которое ощущается меньше комнатой, а больше внутренностями колоссального, пульсирующего органа. Стены состоят из полупрозрачных, венозных мембран, которые тяжело вздымаются в медленном, тошнотворном дыхании, а единственный свет исходит от болезненного багрового марева, тлеющего на далёком горизонте. Голова пульсирует рваной болью, от которой зрение плывёт, но физическая боль быстро отступает перед вспышкой чистой, первобытной паники. Когда он пытается жадно вдохнуть воздух, то понимает, что не контролирует собственные лёгкие. Толстая, гибкая трубка глубоко загнана в горло, насильно вгоняя в грудь ровный поток затхлого, пыльного воздуха. Это инвазивное, насильственное ощущение вызывает рвотный рефлекс, но трубка неподвижна, закреплённая той же мясистой тканью, которая, кажется, поглощает его. Он не может повернуть голову, но краем размытого зрения видит истинный масштаб кошмара. Они все здесь. Дюжина тел встроена в стены этого гигантского пищевода — все без сознания и подключены к одной пульсирующей сети. Кажется, будто существо напрямую закачивает в их вены какое-то седативное или питательное вещество, поддерживая их жизнь лишь для того, чтобы они служили шестерёнками в биологической машине. Руки и ноги Майка прижаты толстыми, обсидиановыми лианами, которые сжимаются с каждым ударом скрытого сердца этой комнаты. Руки плотно прижаты к рёбрам, но он с внезапным всплеском надежды понимает, что всё ещё чувствует вес предметов в карманах. В левом кармане лежит смятый листок бумаги, который в этом аду практически бесполезен, даже если наверху, в мире, он значил для него всё — твёрдое доказательство его долгой любви. Но в правом кармане пальцы натыкаются на что-то другое. Он нащупывает простую жёлтую резинку, которую носил с собой уже несколько дней — маленький талисман, который он хранил, чтобы отдать Уиллу при случае, просто на всякий случай, если тому понадобится заземляющее прикосновение или молчаливое утешение. Длинными, дрожащими пальцами он накидывает резинку на лиану, сжимающую левое запястье, и тянет со всей оставшейся силой. Тонкая резинка перепиливает скользкую, органическую поверхность лианы, пока та наконец не лопается, освобождая руку из хватки существа. Первое, что он делает, — тянется к отвратительной трубке во рту. Он бросается на неё и с яростным всхлипом вырывает из горла. Ощущение мучительное — он задыхается и кашляет, стоя на коленях на мясистом, влажном полу и едва сдерживая рвоту. Как только он поднимается на ноги, весь ужас камеры раскрывается полностью. Здесь не только его команда. Он видит Джейн, Хоппера и Нэнси — все они выглядят бледными и хрупкими под кроваво-красным светом. Они похожи на образцы, законсервированные в банках, дышащие токсичной белой пылью, которую трубки закачивают в их тела. В центре этого собора из плоти висит огромный, полупрозрачный кокон, спускающийся с потолка и мерцающий зловещим внутренним светом. Майк первым бросается к Хопперу, отчаянно нуждаясь в силе старшего мужчины. Он рвёт лианы, удерживающие начальника, надеясь, что у того может быть оружие посерьёзнее потрёпанной резинки. Когда последняя лиана лопается, тяжёлое тело Хоппера валится вперёд и падает на пол с глухим ударом, оставаясь пугающе неподвижным. Майк лихорадочно обыскивает пояс Хоппера и находит острый охотничий нож. Он не тратит ни секунды. Двигаясь как одержимый, он разрезает биологические путы друзей одного за другим, пока запястья не начинают гореть от напряжения. Джейн он освобождает последней, наблюдая, как она падает на пульсирующий пол, как и остальные. Они все свободны от лиан, но остаются погружёнными в глубокий, неестественный сон. Он пытается растормошить Джейн, даже резко шлёпает её по щеке, но она не шевелится. Кожа холодная, дыхание поверхностное. Отчаяние впивается в грудь, когда он смотрит на бесчувственное тело Макс и замечает лежащую рядом электрическую трость. У него нет другого выбора. Если они не проснутся скоро, что-то, скорее всего, придёт, чтобы убить их или снова погрузить в сон. Руками, которые не перестают дрожать, Майк активирует устройство. Воздух потрескивает голубой энергией, когда он осторожно прижимает искрящийся кончик к руке Джейн. Она резко просыпается с яростной, полной судорогой всего тела. Майк мгновенно прижимает ладонь к её рту, заглушая крик, который вырывается из лёгких. Её глаза распахиваются широко, полные парализующего ужаса, и она начинает неконтролируемо кашлять. Она отхаркивает облака тонкой белой пыли, которую ей насильно закачали в организм, маленькое тело сотрясается от усилий. — Где мы? — шепчет она, голос — надломленная, хриплая нить. Она продолжает кашлять, глаза мечутся по вздымающимся стенам гигантского горла. — Не знаю, — отвечает Майк, голос срочный и тихий. — Но тебе нужно помочь мне разбудить остальных. Ты можешь достать до них? Можешь разбудить их телепатически, или мне придётся использовать шокер на всех? — Я попробую, — задыхается она, прижимая руку к груди. Он наблюдает за мучительным усилием на её лице, пока она закрывает глаза и сосредотачивается. Тонкая тёмная струйка крови начинает течь из ноздри, зеркально повторяя, как кровил нос Уилла, когда он видел его в последний раз. Медленно, один за другим, остальные начинают шевелиться, и он чертовски рад, что ему не пришлось бить током Хоппера и надеяться, что тот не убьёт его инстинктивно. Они стонут и перекатываются на бок, просыпаясь в том самом месте, которое пыталось их переварить. У всех одинаково пустой взгляд — они кашляют пылью Изнанки и выглядят полностью осквернёнными этим опытом. — Где Уилл? — голос Джойс — хрупкая, лихорадочная нить, которая разрезает влажный гул камеры. Она обводит взглядом ошеломлённых, кашляющих выживших, глаза широко раскрыты и налиты кровью, когда она понимает, что он единственный отсутствует в сгрудившейся группе. Майк обменивается тяжёлым, усталым взглядом с Дастином и Лукасом. Тишина между ними удушающая. Он смотрит, как Дастин подходит к Джойс, голос низкий и дрожащий, пока он начинает объяснять невозможную правду. Майк не может заставить себя участвовать. Он не может позволить словам сорваться с губ, потому что, произнесённые вслух, они сделают это реальным. Если он скажет правду, то мальчик, которого он любит, действительно исчез, заменённый пустым, белоглазым призраком, с которым они столкнулись на поляне. Джойс падает на пульсирующий пол, колени ударяются о мясистую ткань с тошнотворным чавканьем. Хоппер мгновенно подхватывает её, прижимая к груди, пока она растворяется в приступе сырого, мучительного рыдания. Её горе — физическая тяжесть в воздухе, более сокрушительная, чем биологические стены вокруг них. — Нам нужно немедленно выбираться отсюда, — говорит Макс, голова наклонена, словно она прислушивается к частоте, которую никто другой не слышит. Её незрячие глаза устремлены в даль, выражение лица напряжённое от инстинктивного, подкрадывающегося ужаса. — Как? — спрашивает Стив, голос хриплый и густой от пыли Изнанки. Он оглядывает бесшовные, вздымающиеся мембраны с смесью замешательства и истощения. Джейн делает шаг вперёд, челюсть упрямо сжата. Она тянется разумом, видимое усилие напрягает каждый мускул на шее. Майк смотрит, как участок стены начинает стонать и растягиваться, но органическая ткань слишком упруга. Она толстая и волокнистая, и каждый раз, когда Джейн удаётся создать микроскопический разрыв, края мгновенно смыкаются обратно, словно два мощных магнита. Место исцеляется быстрее, чем она может его разрушить. Хватка Майка на электрической трости сжимается сильнее. В голове начинает формироваться отчаянная теория. Если это место — продолжение коллективного разума, то у него должна быть нервная система. Оно должно быть способно чувствовать боль. Он бросается к ближайшей пульсирующей стене и вонзает искрящийся кончик трости в центр толстой, пульсирующей вены. Реакция мгновенная и ужасающая. Вся камера содрогается в яростной конвульсии, извиваясь и скручиваясь в проявлении органической агонии. Оглущающий, потусторонний визг вырывается из самих стен — звук такой высокий и гортанный, что Майк стискивает зубы от вибрации в черепе. Джейн и Майк на долю секунды встречаются взглядами — между ними проходит молчаливое понимание. Без единого слова Майк выкручивает регулятор на трости до абсолютного максимума напряжения. Он вонзает оружие в массивный, полупрозрачный столб в центре пространства, пока Джейн направляет всю оставшуюся силу на ослабленное место в стене. На этот раз плоть сдаётся. Рваная, влажная брешь разрывается в вздымающейся мембране, открывая тёмный, засыпанный пеплом горизонт Изнанки за ней. По сравнению с удушающим нутром этого живого органа токсичный воздух пустоши выглядит настоящим святилищем. — Пошли! Двигайтесь! — орёт Хоппер, толкая людей к узкому выходу. Они выбираются один за другим, некоторые едва протискиваются сквозь сужающуюся, щёлкающую щель, пока ткань пытается снова сомкнуться. Майк стоит на месте, продолжая держать трость вонзённой в нервный центр, чтобы отвлечь существо болью. Как раз когда последний из группы готовится прыгнуть в сужающуюся щель внешнего мира, противоположная сторона камеры начинает раскрываться с влажным, ритмичным чавканьем. Майк замирает, электрическая трость всё ещё гудит в его побелевших пальцах, когда через вздымающуюся мембрану ступает знакомый силуэт. Это Уилл, но вид его посылает чистый, ледяной ужас вниз по позвоночнику Майка. Его движения больше не человеческие; они холодные и хищные, обладающие злокачественной грацией, которая принадлежит самому коллективному разуму. Он осматривает почти пустую, пульсирующую комнату с выражением такой сосредоточенной, смертоносной злобы, что воздух, кажется, падает на двадцать градусов за мгновение. — Уже уходите? — спрашивает Уилл. Его голос — не та мягкая, утешающая интонация, которую Майк лелеял всю свою жизнь. Он сочится жестокой, металлической гранью, пустым резонансом, от которого кожа Майка покрывается мурашками, а желудок сжимается от тошноты. В это биение сердца реальность ситуации накрывает Майка, словно свинцовый саван. Он смотрит на рваную брешь в стене, потом обратно на монстра, носящего лицо его лучшего друга. Если он побежит — Уилл поймает их всех. Если они все попробуют сражаться — они все умрут в этой биологической могиле. Должно быть отвлечение. Должна быть защита. Майк поворачивает взгляд к Джейн, глаза умоляющие и отчаянные. Ему не нужно говорить; вес его решения написан на каждой линии испуганного лица. Он видит момент, когда она понимает. Её глаза расширяются, наполняясь внезапным, острым горем, и одна-единственная слеза прокладывает дорожку сквозь грязь и белую пыль на щеке. Она знает, что это единственный способ. Она знает, что он выбирает остаться во тьме, чтобы она могла вывести остальных обратно на свет. Она знает, что он скорее умрёт здесь с Уиллом, чем проведёт ещё одну жизнь без него. «Выводи их отсюда», — думает он ей, проецируя приказ со всей оставшейся ментальной энергией. «Иди, Джейн. Не оглядывайся». На долю секунды Джейн колеблется, рука тянется к нему. Но когда Уилл делает медленный, угрожающий шаг вперёд, она находит последний всплеск силы. С гортанным криком усилия она использует свою способность, чтобы буквально вытолкнуть Нэнси сквозь закрывающуюся щель, практически швырнув её в пепельный воздух Изнанки. Мясистые стены наконец захлопываются с влажным, окончательным глухим ударом, который эхом отдаётся, словно надгробие, устанавливаемое на место. Тишина, которая следует за этим, оглушительна. Майк остаётся в удушающем, багровом сумраке, ритмичное пульсирование стен ощущается как обратный отсчёт. С другой стороны толстого органического барьера он слышит приглушённые, полные ужаса крики Нэнси, но они звучат теперь за много миль, принадлежа миру, в который он, возможно, никогда больше не вернётся. Он совершенно один во тьме, стоя лицом к лицу с мальчиком, которого любит и который стал тем самым кошмаром, от которого они годами пытались убежать. — Ну-ну-ну, посмотрите, кто наконец решил быть храбрым, — говорит Уилл, голос искажён леденящим, мелодичным слоем злобы. Каждое слово ощущается как рассчитанный удар, специально изогнутый, чтобы найти самые мягкие части души Майка и разорвать их. — Уилл, если ты там, пожалуйста, борись, — хрипит Майк, голос — бумажный шёпот. — Я знаю, ты можешь бороться. Я знаю, ты сильнее всего этого. — Зачем мне? Ради тебя? — спрашивает Уилл, наклоняя голову с хищным любопытством. Выражение на его лице полностью чужое — холодная и пустая маска там, где когда-то жили тепло и доброта. — Да! Потому что я люблю тебя, и я знаю, что ты тоже меня любишь. Я знаю это до костей, Уилл. Пожалуйста, просто очнись, — умоляет Майк, отчаяние густо застревает в горле. В тот миг, когда слова слетают с его губ, Майк снова чувствует это знакомое, ужасающее притяжение. Невидимая сила хватает его, снова поднимая в удушающий воздух. Голова Уилла наклоняется ещё сильнее, глаза превращаются в жуткие, молочно-белые шары, которые, кажется, видят прямо сквозь кожу Майка. — Ты правда думаешь, что я мог бы любить кого-то, кто даже себя не может полюбить? Слова, произнесённые мягкой, привычной интонацией Уилла, но пропитанные такой концентрированной злобой, — острый нож в сердце Майка. И Уилл не просто вонзает его — он поворачивает лезвие. Майк задыхается — не только от нехватки воздуха, но и от ощущения реальности, которая ускользает. — Что не так? Большой, плохой писатель наконец-то потерял дар речи? — насмехается Уилл, губа кривится в презрительной ухмылке, пока он усиливает ментальную хватку вокруг трахеи Майка. — Это не ты, Уилл, — удаётся выдавить Майку. Сквозь дымку угасающего сознания он вспоминает листок бумаги, надёжно спрятанный в кармане. Это хрупкая, смятая надежда, и он пытается дотянуться до неё дрожащими пальцами. Уилл мгновенно замечает движение. Одним движением запястья он вырывает бумагу из кармана Майка, притягивая её через воздух к себе. Он ловит её одной рукой, пока вторая остаётся поднятой, удерживая Майка подвешенным, словно марионетку на невидимых нитях. — «Все вещи, которые я хотел сказать», — читает Уилл вслух, голос сочится жестокой, насмешливой иронией. — Как мило. А потом, с намеренным, медленным движением, которое разбивает сердце Майка на тысячу осколков, Уилл разрывает бумагу. Он рвёт чернила и скрытые признания, позволяя обрывкам порхать вниз на пульсирующий пол, словно забытые конфетти. Слова, которые могли бы всё изменить, теперь — всего лишь белые клочки, разбросанные в грязи. Уилл поднимает вторую руку, и внезапно пытка переходит из психологической в мучительно физическую. Он начинает сдавливать каждый отдельный нерв в теле Майка. Это белый, раскалённый ад, который начинается в черепе и расходится вниз по позвоночнику, в суставы и до самых кончиков пальцев. Зрение Майка начинает дробиться.  Он чувствует, как его синапсы стреляют в лихорадочном, умирающем ритме. Болит всё; каждая клетка кажется готовой вспыхнуть, лопнуть или просто рассыпаться в пепел под тяжестью силы Уилла. — Всё в порядке, — тихо говорит Майк, голос едва ли шёпот, пока он заставляет себя в последний раз посмотреть в лицо Уилла. Он хочет, чтобы это стало последним, что он успеет сделать. — Просто знай, что я не злюсь на тебя, Уилл. Я знаю, что это не ты. Я не виню тебя ни в чём из этого, так что когда всё закончится, пожалуйста, ты не должен винить себя. Я прощаю тебя за то, что ты убьёшь меня, моя жизнь всё равно ничего не стоит без тебя. Пожалуйста, запомни, что я не злюсь. Мне повезло, что последнее, что я увижу в этой жизни, — это твоё лицо. Пока воздух в лёгких становится невозможно тонким, мир вокруг начинает растворяться. Но это не просто угасающий свет и не размытое зрение; это тщательно выстроенная сеть лжи.  Воспоминания, которые были аккуратно имплантированы в его разум, те, что казались стерильными и безопасными, начинают покрываться волдырями и дымиться. Искусственная реальность, которую ему навязали, начинает распадаться, обнажая сырую, рваную правду, которая была похоронена под поверхностью. — Мне повезло, что первый человек, на которого я когда-либо посмотрел с любовью, стал и последним. Я люблю тебя, Уилл. Я всегда любил. И впервые признание больше не ощущается как разбитое обещание и не звучит как надежда на будущее. Это фундаментальная правда, твёрдая, как земля. Когда слова падают между ними, физическая боль внезапно становится ничем по сравнению с яростной реконструкцией разума Майка. Каждое воспоминание, которое он когда-либо вернул, теперь меняется и переопределяется. Фальшивые, пластиковые версии его прошлого сжигаются ослепительным, подлинным светом. Он видит день, когда встретил Уилла на качелях. Имплантированная версия была просто простым, дружеским знакомством, но настоящее воспоминание ошеломляет. Он чувствует тот самый миг, когда его душа узнала душу Уилла, глубокое чувство принадлежности, которое осело в груди, и ужасающее осознание, что он никогда не хотел быть где-то ещё, кроме как рядом с этим мальчиком. Он чувствует первобытный, разрывающий душу ужас, который поглотил его, когда Уилла забрали. Ложные воспоминания говорили ему, что он просто хороший друг, беспокоившийся о случайном приятеле, но правда — это рваная дыра в его духе. Он помнит ощущение, будто из вселенной погасило всё солнце, и абсолютную уверенность, что жизнь не имеет смысла, если Уилла не будет рядом с ним. Он слышит дрожащий, испуганный голос Уилла, признающего свой страх сойти с ума. Майк помнит яростный, защитный жар, который поднялся в нём, когда он дал то обещание сойти с ума вместе. Дело было не в храбрости; дело было в том, что Майк мог выдержать всё — даже безумие, даже конец чёртова мира, — лишь бы это было с Уиллом рядом. Он вспоминает месяцы, которые Уилл провёл в Калифорнии, и ложь, в которую его заставили поверить: что он просто плохо пишет письма, что скучает по своей девушке. Правда бьёт его, словно физический удар под дых. Он был не плох в письмах — он был пуст. Каждый день был чужим, пустым опытом, потому что рядом не было Уилла, чтобы мир обрёл смысл. — Я говорил тебе, что Хокинс уже не тот без тебя, — говорит Майк, голос ломается, пока он вытаскивает эти слова из самых глубин своей души. Он тянет эту правду сквозь рваные осколки искажённых воспоминаний, которые ему навязали, сражаясь за каждый слог. Его глаза ищут застывшее, ужасающее лицо Уилла сквозь мерцающую дымку слёз, отказываясь отводить взгляд, даже когда давление на горло усиливается. — Но на самом деле я хотел сказать… чего я слишком боялся сказать… это то, что я сам уже не тот без тебя. И я никогда, никогда не хочу быть без тебя, Уилл. Попросить тебя быть моим другом — лучшее, что я когда-либо делал. Впервые с начала этого кошмара Майк видит проблеск настоящего Уилла за той удушающей белой пустотой. Это внезапная, острая искра узнавания. Это не просто фраза; это священный, личный код, обрывок разговора, который принадлежит только им двоим. Это воспоминание, которое существует только в тихих пространствах между их сердцами. — Я люблю тебя, Уилл. Я любил тебя во всех версиях своей жизни, через все ужасы, с которыми мы сталкивались, и через каждое молчание, которое мы разделяли. Я люблю тебя больше всего на свете, больше собственной жизни, и никакой чёртов межпространственный демон и правительство США больше никогда не отнимут это у меня. Слова действуют как термоядерный детонатор внутри коллективного разума. Ненависть и яд, которые определяли выражение лица Уилла, начинают отступать, отползая, словно тёмный прилив, наткнувшийся на стену огня. Отчаянная, разрывающая сердце уязвимость заливает лицо Уилла, пока он начинает вспоминать ту же самую правду, которую только что вернул Майк. Словно внутри него прорвало плотину. Брови Уилла дёргаются в внезапном, резком спазме мучительного внутреннего конфликта. Его руки, которые были подняты с такой смертоносной, холодной решимостью, начинают яростно дрожать. Майк видит настоящую борьбу под кожей — правда их настоящей истории проносится по венам Уилла, словно молния, разбивая ледяной контроль сущности, которая пыталась их разлучить. Воздух в камере внезапно становится ледяным, густым от запаха озона и гниющей земли. А потом начинается настоящее изгнание. Это зрелище будет преследовать Майка в снах до конца его дней. Густой, гнилостный чёрный дым начинает валить изо всех отверстий тела Уилла, словно его насильно изгоняют невидимым пламенем. Он сочится из слёзных каналов, словно чернильно-чёрные слёзы, завивается из ноздрей маслянистыми лентами и выливается из ушей, словно физическое воплощение умирающей тени. Спина Уилла выгибается с тошнотворным хрустом, тело становится проводником войны между светом и древней тьмой. Когда он открывает рот, чтобы закричать, звук несёт в себе ужасающую двойственность: там собственный голос Уилла — сырой и ломающийся, а под ним — далёкий, приглушённый визг, словно сам Пожиратель Разума обжигается солнцем, которого не может вынести. Маслянистое, тёмное вещество вырывается из его горла волнами, царапая воздух в попытке вернуться внутрь, но порог уже запечатан. Майк смотрит в состоянии парализованного благоговения и ужаса до костей, сердце колотится о рёбра, словно пойманная птица. В этот момент его накрывает глубокое осознание, яснее всего, что он когда-либо знал. Это не просто его собственное признание делает свою работу. Это не просто голос Майка, пробивающийся сквозь пустоту. Это Уилл. Любовь Уилла — это огромный, стойкий ландшафт, который Тень никогда не могла полностью колонизировать. Это сила настолько древняя и чистая, что она физически вырывает монстра из его собственного духа, конечность за эфирной конечностью. Существо пыталось поглотить сердце Уилла, но нашло только крепость, построенную из воспоминаний и преданности, которую оно не могло понять. Это оружие, которого Пожиратель Разума никогда не ожидал, потому что не понимает концепции души, которая скорее сломается, чем предаст человека, которого любит. А потом, в внезапном, захватывающем дух порыве, который ощущается так, словно сам мир заново рождается, агония достигает пика. Белая, молочная пустота в глазах Уилла начинает трескаться, искусственный свет мигает и гаснет. Дым рассеивается в багровом мареве камеры, теряя форму и силу, пока его изгоняют в застоявшийся воздух. Медленно, с грацией, от которой Майку хочется зарыдать от облегчения, глаза Уилла возвращаются к своему прекрасному, глубокому орехово-зелёному оттенку. Жуткая, хищная острота исчезла. Они снова наполнены тем добрым, любящим выражением, которое Майк знает лучше собственного сердцебиения, хотя теперь в них также плещется глубокая, разбитая печаль.  Это взгляд мальчика, который побывал на краю света и вернулся, и единственное, что удерживало его в целости, — мысль о человеке, стоящем прямо перед ним. Дыхание Уилла сбивается — рваный звук чистого, человеческого шока, который эхом отдаётся сквозь пульсирующие стены.  Невидимая сила, удерживавшая Майка в воздухе, мгновенно рвётся, психическая привязь растворяется в ничто. Майк падает на мясистый пол с тяжёлым, глухим ударом, жадно хватая воздух, который наконец-то врывается в изголодавшиеся лёгкие. Но прежде чем Майк успевает хоть немного прийти в себя, падает и Уилл. Сила покидает его, как только влияние монстра изгоняется, и он опускается на колени на вздымающуюся землю. Он смотрит на Майка с выражением чистого, разбитого осознания, грудь тяжело вздымается, пока он наконец видит мальчика, которого едва не уничтожил, и вспоминает, как сильно его любит. — Ты помнишь? — шепчет Уилл. Голос — призрак прежнего себя, едва слышный сквозь влажный, ритмичный гул камеры. Он держит взгляд прикованным к полупрозрачному полу, наблюдая, как вены под поверхностью пульсируют болезненным, ритмичным светом.  Словно ему слишком стыдно смотреть на что-то ещё, словно один вид Майка — это упрёк, с которым он пока не может столкнуться. Майк не колеблется. Он игнорирует рваную боль в рёбрах и то, как лёгкие горят при каждом вдохе. Он ползёт по вздымающемуся полу, пока не оказывается прямо рядом с ним, их плечи соприкасаются. Он медленно кивает, собственное горло сжато невысказанным облегчением, которое кажется готовым его задушить. — Что я наделал? — спрашивает Уилл. Голос ломается на последнем слове, и Майк смотрит, как крупные, горячие слёзы наконец переливаются через край, прокладывая дорожки сквозь сажу и пепел на щеках Уилла. Майк протягивает руку — движения медленные и осознанные — и берёт ладонь Уилла в свою. Жёлтая резинка всё ещё обмотана вокруг запястья Майка — яркое и обыденное пятно цвета посреди багрового сумрака их окружения. Он сжимает пальцы Уилла, чувствуя, как возвращается знакомое тепло его кожи, прогоняя неестественный, могильный холод одержимости. — Это был не ты, Уилл, — говорит Майк, голос набирает силу. Он пытается вложить в слова всю уверенность, которой обладает, отчаянно желая вернуть Уилла обратно в мир живых. — Этот монстр использовал твоё тело, но это никогда не было твоим сердцем. Это никогда не мог быть ты. Ты самый добрый человек, которого я знаю. — Я едва не убил тебя, — говорит Уилл, всё его тело начинает сотрясаться от яростной, ритмичной дрожи. Он смотрит вниз на свои собственные руки с выражением чистого отвращения. — Я держал тебя в воздухе, Майк. Я смотрел, как ты задыхаешься, и не остановился. Я почувствовал, как сила проходит сквозь меня, и на секунду… мне это понравилось. Это… это разозлило меня, сделало меня полным ненависти. — Ну, может, я этого заслуживал, — говорит Майк, предлагая маленькую, кривоватую улыбку в отчаянной попытке пробить удушающую стену вины Уилла. — Я могу быть довольно раздражающим, знаешь ли. Спроси кого угодно. Уилл наконец поднимает взгляд, его глаза впервые после того, как дым рассеялся, встречаются с глазами Майка. Сердце Майка будто исполняет в груди лихорадочный, радостный танец, просто от того, что настоящий Уилл смотрит на него в ответ.  Пустая, молочная пустота исчезла, заменённая глубокими, выразительными орехово-зелёными глазами, которые всегда были для Майка путеводной звездой, хотя теперь в них также плещется глубокая, разбитая печаль. Это взгляд мальчика, который побывал на краю света и вернулся, и единственное, что удерживало его в целости, — мысль о человеке, стоящем прямо перед ним. — Ты не заслуживал, — мягко говорит Уилл, выражение лица становится торжественным, пока он протягивает руку и осторожно касается синяков, которые начинают проступать на шее Майка. — Ты никогда ничего из этого не заслуживал. Я был таким жестоким с тобой, Майк. Таким нетерпеливым. Это заставляло меня чувствовать… будто тебе на меня плевать. Будто я тебе надоел, но это всё была просто ложь, чтобы изолировать меня. — Я думал, что потерял тебя навсегда, — шепчет Майк, честность признания заставляет грудь болеть сильнее, чем сломанные рёбра.  — Я думал, что ты ушёл и что я никогда не смогу сказать тебе ничего из этого. Я думал, что у нас никогда не будет шанса быть настоящими. — Ты так легко от меня не избавишься, — говорит Уилл, и на губах появляется слабая, бледная тень улыбки. Он подаётся ближе к Майку, ища физическое доказательство того, что они оба всё ещё здесь. — Я теперь помню всё, Уилл, — говорит Майк, тон становится серьёзнее и raw. Он позволяет большому пальцу провести по тыльной стороне ладони Уилла — маленькое, заземляющее движение. — Я помню, как тихо любил тебя. Я помню годы страха. Я помню, как сильно боялся того, что это значит, и ещё сильнее боялся, что потеряю тебя, если когда-нибудь выпущу правду наружу. Я был готов любить тебя из тени, держать свои чувства в отголосках наших разговоров, если это был единственный способ держать тебя рядом. Я думал, что если никогда не произнесу эти слова, мир не сможет отнять тебя у меня. Уилл сначала ничего не говорит. Он просто придвигается ближе, опирается весом на Майка и кладёт голову ему на плечо. Он выдыхает длинный, дрожащий вздох, который дрожит у шеи Майка. Их пальцы сплетаются ладонь к ладони, и на краткий, прекрасный миг кошмар вокруг них просто перестаёт существовать. Майк даже не помнит пульсирующие стены, токсичную пыль в воздухе или мучительную боль, которая расходится от каждой кости и мышцы в его избитом теле. — Ты — сердце, Майк, — шепчет Уилл, повторяя слова из фургона, но на этот раз они звучат как обещание, а не как мольба. — Ты всегда был сердцем. Ты всегда был сердцем для меня. Майк прижимается щекой к макушке Уилла, закрывая глаза. В этом соборе из плоти и тени единственное, что кажется реальным, — это мальчик, который опирается на него. Уилл всегда был тем фоном, на котором Майк чувствовал себя дома, и пока они вместе, место не имеет значения. Они могли бы быть в Изнанке или в буквальном монстре, но пока их руки соединены, Майк именно там, где ему и положено быть. — Это очень иронично, что мы наконец воссоединились как настоящие мы в этой буквальной дыре, — говорит Майк, в голосе слышится резкая нотка его фирменного сарказма. Он оглядывает вздымающиеся, полупрозрачные стены, пытаясь использовать юмор как щит против всей этой висцеральной мерзости их окружения. Уилл не смеётся. Вместо этого на его лице оседает маска интенсивной сосредоточенности, брови сходятся, пока взгляд мечется по камере. — Это не дыра, Майк, — говорит он, голос опускается до низкого, пустого регистра. — Это ядро. Это центральная нервная система всего коллективного разума. Майк смотрит, как меняется выражение Уилла. Словно он мысленно роется в тёмных, маслянистых слоях своих воспоминаний с того времени, когда был шпионом, невольной марионеткой, танцующей на невидимых нитях Пожирателя Разума. Взгляд Уилла медленно поднимается вверх, фиксируясь на огромном, мерцающем коконе, подвешенном в самом центре пространства. Его глаза широко распахиваются, отражая болезненный багровый свет камеры. — Что это? Что там внутри? — спрашивает Майк, пальцы крепче сжимают рукоять трости Макс. — Генри, — шепчет Уилл. Майк ожидает, что имя будет произнесено с ужасом или ненавистью, но голос Уилла удивительно спокоен. В нём звучит жуткое узнавание, почти похожее на сочувствие. — Ты знаешь, как нам выбраться отсюда, прежде чем Генри проснётся и убьёт нас обоих? — спрашивает Майк, сердце начинает колотиться о рёбра. Одна только мысль о том, что Векна проснётся внутри этого мясистого чрева, достаточна, чтобы кровь в жилах превратилась в лёд. Уилл яростно качает головой, волосы влажные от пота. — Ты не понимаешь, Майк. Генри — жертва. На страшную секунду Майка захлёстывает паника. Он задаётся вопросом, не остались ли тени всё ещё в системе Уилла или какое-то продолжительное заклинание всё ещё шепчет ему ложь на ухо. Не может быть, чтобы монстр, который преследовал их во снах и убивал детей, оказался жертвой. Но потом Майк вспоминает чёрный дым, который валил из тела Уилла, и смотрит в ясность его орехово-зелёных глаз. Это говорит не одержимость. Это правда. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Майк, заставляя себя сохранять спокойствие в голосе и открытость в разуме. — Когда я был одержим… оно показывало мне вещи. Или, может, я видел их сам, когда оно не обращало внимания. Генри — просто ещё одна жертва этого места, Майк. Он первый, — говорит Уилл с абсолютной, леденящей уверенностью. — Но как? Мы все видели, что он делал. Мы видели, как сильно он любит страдания, — возражает Майк. Когда слова слетают с его губ, а Уилл бросает на него острый, понимающий взгляд, Майк замолкает на полуслове. Он понимает, что Уилл дважды пытался его убить, один раз всего несколько минут назад, и при этом мальчик, сидящий перед ним, — самый добрый человек, которого он знает. — Ладно, справедливо, — бормочет Майк, пока невысказанная тяжесть их общей травмы оседает между ними. — Генри нашёл Пожирателя Разума, когда был ещё мальчиком, — объясняет Уилл, глаза ни на секунду не отрываются от пульсирующего кокона. — Он всегда был могущественным, всегда отличался, поэтому Пожиратель Разума воспользовался этим потенциалом. Он не просто нашёл его — он поглотил его. Генри был первым сосудом, Майк. Самым первым кусочком человечества, который Тень забрала себе. Выражение лица Уилла резко смещается в сторону страдания, дыхание становится поверхностным. — Без Джейн и Генри оно никогда не смогло бы перебраться в наш мир. Ему нужна была их сила, чтобы перекинуть мост. — Да, — говорит Майк, медленно кивая. Эта часть всегда была им ясна, даже посреди хаоса последних лет. — Ему нужны они, — повторяет Уилл, и внезапно смысл его слов бьёт Майка, словно физический удар. «Если убрать Генри из уравнения в Изнанке, если исчезнет источник силы, то закрытие ворот станет постоянным. Они не просто оттолкнут монстра назад — они запрут дверь и расплавят ключ.» — Именно, — говорит Уилл. Они оба замирают, глядя друг на друга в растерянной, тяжёлой тишине. — Я этого вслух не говорил, — шепчет Майк, пульс подпрыгивает в шее. Это точно то же самое, что произошло с Джейн раньше, — мост мыслей, которого не должно существовать. — Тебе и не нужно было. Я… я просто услышал, — запинается Уилл, руки дрожат. — Как у меня всё ещё это есть? Как у меня всё ещё есть эти способности, если Пожиратель Разума ушёл? — Ты сам это сказал, Уилл. Силы принадлежат Генри, разве нет? — пытается рассуждать Майк, разум лихорадочно соединяет точки. — Может, тебе достался кусочек, как и Джейн. Может, это как вирус, который оставляет часть себя даже после того, как тебя вылечили. Уилл смотрит на свои собственные руки, словно они принадлежат чужому человеку, и за его глазами мелькает что-то мощное и опасное. — Тогда, может… может, я смогу использовать этот кусочек, чтобы вытащить нас отсюда. Уилл с трудом поднимается на ноги, и Майк мгновенно следует за ним, хотя агония под кожей ощущается как живое, дышащее существо. Каждый шаг по вздымающемуся полу посылает электрический разряд через его избитые суставы, но он остаётся надёжно позади Уилла, руки полусогнуты и готовы подхватить его, если силы подведут. Уилл поднимает руки к потолку, пальцы дрожат под тяжестью невидимого груза. Майк наблюдает за отчаянным усилием, написанным в линиях его лица: вены пульсируют, словно индиго-реки под бледной кожей лба, а на щеках разливается лихорадочный, жаркий румянец. Несмотря на сырую силу воли, которая от него исходит, стены этого места остаются упрямо целыми. Они слишком толстые, слишком глубоко вплетены в жизненную силу существа, чтобы Уилл мог командовать ими в одиночку. — Я слишком слаб, — задыхается Уилл, руки тяжело падают вдоль тела. Раздражение в его голосе острое, способное разрезать ритмичный гул комнаты. — Ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал, Уилл. Ты просто вымотан, — говорит Майк, делая шаг ближе, чтобы предложить успокаивающее тепло своего присутствия. — Всё в порядке. Мы можем попробовать позже, когда ты сможешь нормально вздохнуть. Мне здесь, в общем-то, нравится. Но даже пока Майк говорит и пытается его утешить, он замечает, как меняется фокус Уилла. Его глаза, теперь ясные и наполненные странной, жуткой надеждой, поворачиваются к массивному присутствию, подвешенному над ними. Он смотрит не на монстра — он смотрит на пленника. — Нет, Уилл, — протестует Майк, холодный шип страха впивается в грудь. — Даже если то, что ты говоришь, правда, даже если там внутри человек, мы не можем знать наверняка, Генри это или Векна, с которым мы сейчас столкнёмся. Мы не знаем, что от него осталось. — Я чувствую его, Майк. Я чувствую, как он пытается пробиться сквозь тьму, сражаясь точно так же, как я пытался сражаться, — говорит Уилл. Теперь его голос твёрд, заякорен ужасающе глубоким сочувствием. — Ты был в сознании… всё это время? — спрашивает Майк, ужас осознания заставляет желудок перевернуться. — Конечно, был, Майк. Я помню каждую секунду, — говорит Уилл, и вся тяжесть этой травмы мелькает в его взгляде. — Я был заперт за стеклянной стеной, наблюдая, как мои собственные руки делают вещи, которые я ненавидел, слыша, как мой собственный рот произносит ненавистные слова. Я чувствовал голод коллективного разума так, словно он был моим собственным. — Значит, Генри был заперт так годами? — спрашивает Майк. Несмотря на здравый смысл, он чувствует, как в нём начинает прорастать неохотное сочувствие. — Думаю, Пожирателю Разума было легче взять его душу в удушающую хватку после того, как он заставил его убить всех, кого тот когда-либо любил, — говорит Уилл. Его выражение лица полностью призрачно — отражение тьмы, из которой он едва выбрался. — Именно поэтому оно хотело, чтобы я убил тебя, Майк. Оно знало, что если я заберу твою жизнь, если почувствую, как твоё сердце остановится под моими собственными руками, я никогда не смогу найти дорогу обратно к себе. Я был бы сломан без возможности починки, точно так же, как он. Именно поэтому оно держало вас всех здесь. Вы были не просто трофеями — вы были инструментами, которыми оно собиралось закончить меня. — Как мы можем быть уверены, что Генри не потерян навсегда? — спрашивает Майк, глядя вверх на обсидиановые вены кокона. — Что, если там ничего не осталось, кроме гнили? — Мы не можем знать, — говорит Уилл, челюсть упрямо сжимается в линию мрачной решимости. — Но это единственный выбор, который у нас остался. Уилл наклоняется и поднимает острый охотничий нож, который Хоппер уронил во время побега. Он подходит к центру ядра и начинает разрезать толстые, полупрозрачные шнуры мясистого кокона, висящего над ними. Материал плотный и волокнистый, сопротивляется лезвию с влажным, упрямым трением. Уиллу удаётся перерезать нижние связки, но в самой верхней части остаётся скопление толстых, пульсирующих артерий, до которых он просто не может дотянуться. Он поворачивается к Майку, глаза ищущие и молчаливые, и протягивает ему рукоять ножа. Майк берёт клинок, пальцы скользкие от влаги комнаты. Он смотрит вверх на примитивный кокон, сердце колотится бешеным ритмом о рёбра. Сделав успокаивающий вдох, Майк тянется вверх и перерезает последние нити, удерживающие кошмар на месте. Он смотрит, как массивная форма начинает смещаться, молясь всем, что у него есть, чтобы под слоями тени и злобы всё ещё оставался человек, которого можно найти. Фигура падает на пульсирующий пол с тяжёлым, влажным ударом, мгновенно пропитываясь вязкой, янтарной жидкостью, слишком отвратительной, чтобы разум Майка даже попытался её классифицировать. Он готовится к виду демона из своих кошмаров, ожидая монстра, оплетённого лианами, с кожей, похожей на гниющую кору, и глазами, полными древней злобы. Но человек, распростёртый перед ними, — не создание Пустоты. Это человек. Он сырой и сломанный, кожа — лоскутное одеяло из ужасных ожогов и рваных шрамов, выглядящее пугающе, несомненно человеческим. Он выглядит как человек, которого поймали в огонь, который никогда не прекращался гореть. Майк и Уилл обмениваются настороженным, широко раскрытыми глазами взглядом, дыхание перехватывает в удушающем воздухе. — Что теперь? — спрашивает Уилл. Голос едва ли шёпот, пока они оба смотрят вниз на неподвижное, хрупкое тело, которое когда-то командовало всей Изнанкой. Майк снова смотрит на электрическую трость Макс, горькая ирония оседает в груди. Он понимает, что, хотя его пощадили от травмы пробуждения Хоппера током, судьба не была так милосердна к Генри. Ему предстоит запустить сердце величайшего кошмара мира. Он поднимает трость, руки дрожат так сильно, что голубые искры неровно танцуют в сумраке. Он смотрит на Уилла в последний раз, молча умоляя о причине отменить всё, но выражение лица Уилла твёрдо, как камень. Майк нажимает кнопку. Тело под ними дёргается и бьётся в конвульсиях, когда ток проходит через изуродованную мышцу. Секунды растягиваются в целую жизнь мучительной тишины, и затем глаза мужчины резко распахиваются. Майк отшатывается, ожидая вспышки психической энергии или крика ярости, но то, что он видит вместо этого, бесконечно более жутко. В глазах Генри нет гнева, нет ненависти или обиды. Там только чистый, неприкрытый ужас. Он выглядит как ребёнок, просыпающийся от сна, в котором закончился мир. Уилл мгновенно опускается на колени лицом к нему, наклоняясь так близко, что они оказываются глаза в глаза. Это движение говорит о разделённой судьбе, о тайной связи, выкованной в огне их общей одержимости, которую Майк даже не может начать постигать. Уилл протягивает руку и кладёт успокаивающую ладонь на дрожащее плечо Генри. Это жест настолько человечный и настолько глубоко добрый, что у Майка в горле встаёт ком. Ему хочется оттащить Уилла прочь, защитить его от любой протяжной злобы, но ему также хочется крепко обнять его за то, что он единственный человек, способный на такую милость. — Всё в порядке, Генри, — тихо говорит Уилл, голос — устойчивый якорь в хаосе. — Я знаю, что ты там. Я вижу тебя. Я чувствую тебя. Генри начинает тяжело дышать, грудь вздымается, пока он лихорадочно оглядывается по сторонам, словно загнанное животное. Уилл закрывает глаза, брови сходятся, пока он сосредотачивает каждую унцию своего существа на человеке перед ним. Странный, низкочастотный гул начинает вибрировать в воздухе, заставляя сами стены камеры стонать в сочувствии. Майк стоит замерев между ними долгие, мучительные минуты, наблюдая, как из носа Уилла и Генри начинает течь одинаковая тёмная струйка крови. Это молчаливый, телепатический обмен, мост мыслей и воспоминаний, построенный над пропастью боли. Майк может только смотреть, как они вдвоём проходят через ментальный ландшафт, который он не видит, пока наконец они оба одновременно не открывают глаза.