Strawberry Fields Forever

Апрель 1990 года, Калифорния — Что я могу для вас сделать? — спрашивает Уилл, наверное, уже в сотый раз за сегодня, натягивая вежливую улыбку и глядя на кислую пожилую женщину перед ним. Она изучает меню так, будто оно лично её оскорбило: губы поджаты, пальцы нетерпеливо постукивают по стойке. Наконец она опускает взгляд на него, оценивающе сканируя с головы до ног с явным неодобрением. — Обычный кофе, — говорит она сухо. — Конечно, — отвечает Уилл, уже потянувшись к кассе. — Могу я записать имя для заказа? Её глаза сужаются. — Не ваше дело. Хотите верьте, хотите нет — такое происходит часто. Он кивает один раз, ничуть не смутившись, и ставит в поле имени маленький знак вопроса. Когда напиток готов и кто-нибудь из сотрудников выкрикивает: — Обычный кофе для знака вопроса? — вся команда за стойкой молча пытается угадать, какой клиент на этот раз отказался назвать имя. Это стало маленьким ритуалом. Игрой. Он пишет знак вопроса, а они играют в детективов. И угадывают правильно. Каждый. Раз. Старушка подходит к стойке и забирает свой обычный кофе, а вся команда оживляется, понимая, что снова угадала. Работать во время весенних каникул — ответственное решение. Он повторяет это себе каждое утро, когда завязывает фартук вместо того, чтобы идти на пляж, как половина его однокурсников. Ему бы куда больше хотелось проводить время с друзьями из колледжа — весенние каникулы ведь один из немногих шансов нормально увидеться. Ему бы хотелось лежать на траве с альбомом для набросков на коленях, рисуя незнакомцев в мягком свете позднего дня. Плечи. Тени. То, как ветер путается в волосах. Даже если калифорнийские пейзажи никогда полностью не совпадают с тем, что он видит в голове. Но он не может позволить себе такую свободу. Он поступил в NYU с художественной стипендией — при условии, что будет поддерживать крайне (почти невозможный) высокий средний балл. Стоит оценкам хоть немного упасть — и всё. Никакой стипендии. Никакого жилья. Никакого Нью-Йорка. Никакого будущего, похожего на то, которое он годами строил у себя в голове. И, господи, как же он ненавидит эту работу. Он ненавидит Калифорнию. С тех пор как мать перевезла их сюда — по причинам, которые он до сих пор до конца не понимает — он чувствует себя здесь чужим. Жара кажется невыносимой. Безоблачное небо — чужим. Люди — слишком громкими. А мама — наоборот, тише. Грустнее. Дом слишком маленький, слишком жаркий и слишком далеко от всего. Он почти ничего не помнит о своём детстве, но всё равно знает: Калифорния — не дом. Но и Нью-Йорк — тоже не совсем. Хотя во многом там лучше. У него больше друзей, больше возможностей заниматься тем, что он действительно любит. И нет бесконечного лета, как в Калифорнии. Иногда он задаётся вопросом, почему мама просто не переедет в Нью-Йорк. Ближе к нему. Ближе к его брату. Почему она остаётся здесь одна. Но он никогда не спрашивает. — Простите? Голос резко прерывает его мысли. Уилл моргает, приходя в себя, и быстро выпрямляется. Перед ним стоит парень. И у Уилла есть одна привычка. Он каталогизирует людей. Углы. Формы. Свет. Он изучает незнакомцев так, будто уже переводит их в уголь и краску. Иногда, если кто-то задерживается у него в голове достаточно долго, они оказываются на холсте. Этот задержится. Он высокий. Чёрные кудри падают на лоб, почти касаясь ресниц. Скулы настолько чёткие, что под мягким светом кафе отбрасывают резкие тени — и Уилл уже представляет, как трудно будет передать этот контраст. В структуре его лица есть что-то почти архитектурное. Он объективно красив. И это ещё мягко сказано. Уилл понимает, что пялится. Снова. — Извините, — быстро говорит он, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я сегодня немного… рассеян. Что вам предложить? Незнакомец не выглядит раздражённым. Скорее наоборот — слегка довольным. В уголке его губ появляется лёгкая улыбка, углубляя тени на щеках. — Ничего страшного, — спокойно отвечает он. Его голос низкий и мягкий, без малейшей спешки. — Можно мне тройной эспрессо? Уилл просто кивает, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Красивый клиент, кажется, и сам понимает, насколько безумно звучит этот заказ в шесть вечера. Парень тихо смеётся и проводит рукой по затылку. — Я тоже сегодня немного… рассеян. Уилл нажимает кнопки на кассе, стараясь не выдать выражением лица свои мысли — хотя скрывать их у него никогда особо не получалось. — Здесь никто не осуждает. — Я бы осудил себя на вашем месте, — легко отвечает парень. Уилл снова поднимает на него взгляд. Футболка Nirvana, немного выцветшая. Кожа слишком бледная для калифорнийского апреля. Длинные пальцы. Потёртый рюкзак на одном плече — лямка врезается, словно внутри лежат слишком тяжёлые учебники. Он примерно его возраста. Наверное, студент. Глаза тёмные, но не пустые. В них есть что-то живое. Беспокойное. Он кажется почти… знакомым. — Ну, — говорит Уилл, заставляя себя перестать таращиться как идиот, — если бы я выпил тройной эспрессо, я бы, наверное, никогда больше не уснул. Тем более так поздно. — Я на это и рассчитываю, — сразу отвечает незнакомец, и на его лице появляется застенчивая улыбка. Определённо студент. Наверняка готовится к ночи без сна, думает Уилл. Он кивает и тянется за чеком. — Имя? — Майк. Имя странно тяжело ложится в воздух. Уилл записывает его, аккуратно выводя буквы. Mайк. Он сам не знает, почему обращает внимание на изгиб буквы M. Он отдаёт сдачу. — Будет готово через минуту. — Спасибо, — тихо говорит незнакомец. Вроде бы это мелочь — когда кто-то говорит «спасибо». Но после смены, полной нетерпения и высокомерия, это почему-то имеет значение. Через минуту один из сотрудников кричит: — Тройной эспрессо для Майка! Майк подходит и берёт стаканчик. Пар поднимается вверх — резкий, горький запах чувствуется даже на расстоянии. Он осторожно делает глоток, и его лицо мгновенно искажается от отвращения. Уилл не может удержаться. — Ой. Я думал, вы заказали кофе. Я ошибся? Вы имели в виду горячий шоколад? Майк выпрямляется, пытаясь вернуть себе достоинство. — Понятия не имею, о чём вы. Мне очень нравится. Он делает большой глоток, почти залпом, и сразу же жалеет об этом. Его горло напряжённо двигается, пока он заставляет себя проглотить. — Вы пытаетесь получить сердечный приступ? — спрашивает Уилл, слегка облокотившись на стойку. Теперь он может разглядеть слегка загорелую кожу незнакомца. — Определённо. — Что ж, — говорит Уилл, скрещивая руки, — я был бы очень признателен, если бы вы подождали, пока закончится моя смена. Если вы умрёте во время неё, мне точно придётся задержаться. Губы Майка дёргаются. — Не хотелось бы, чтобы моя преждевременная смерть испортила ваше расписание. — Именно. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Сердце Уилла бьётся чуть быстрее, чем должно — учитывая, что он всего лишь разговаривает с вежливым клиентом. Он чувствует, как краснеет: щёки горячие, уши пылают. Если быть честным с самим собой — а он почти никогда не бывает — он давно не чувствовал себя настолько живым. — Ещё раз спасибо, — говорит Майк уже тише. Потом разворачивается и идёт к двери. Поздний дневной свет ложится на него, когда он выходит. Уилл смотрит ему вслед чуть дольше, чем нужно. Не каждый день удаётся так внимательно рассмотреть объективно красивого и при этом приятного человека. Несколько лет назад Уилл пытался убедить себя, что все парни смотрят на других парней так — просто замечая, привлекательны они или нет. Потом он решил, что это его художественная натура заставляет его так внимательно наблюдать за людьми. Но теперь он знает — дело не только в этом. Ему очень хотелось верить, что это просто фаза. Что со временем всё пройдёт. Что он научится находить девушек привлекательными — так же, как учатся новому навыку. Но теперь он старше. И это не прошло. Наоборот — стало только очевиднее. Неизбежнее. И намного более раздражающим. Так что, к сожалению, стадия отрицания для Уилла уже давно позади. Он не может никому об этом рассказать. Люди слишком сильно паникуют из-за геев и якобы болезней, которые они распространяют. Уилл не хочет давать людям повод отвернуться от него. Ему и так было достаточно трудно найти друзей, когда он переехал в Калифорнию в начале старшей школы. И достаточно трудно — в NYU. Он мог бы рассказать маме и брату. Он знает — они примут его в любом случае. Они никогда не давали ему причин думать иначе. Но зачем их беспокоить? Зачем заставлять их нести эту тяжёлую ношу вместе с ним? Поэтому у Уилла есть секрет, о котором никто не должен знать. И иногда это сводит его с ума. Когда люди спрашивают его: — Как ты можешь быть таким красивым и всё ещё один? — он нервно смеётся и отвечает что-нибудь расплывчатое. — Кто сказал, что я один? Или: — Жду подходящую девушку. Хотя это откровенная ложь. Теперь он знает — подходящей девушки никогда не будет. Он начинает подозревать, что вся эта ложь и есть причина его творческого блока. Да, у любого художника иногда бывает ступор. Но это другое. Прошли месяцы, и всё, что он может рисовать — безликие фигуры. Он даже не знает, кого пишет. Иногда появляются повторяющиеся силуэты, лица, которые приходят и уходят. Но два из них особенно настойчивы. Они преследуют его мысли, затмевая любую другую музу. Как бы он ни пытался думать о чём-то другом, на холсте снова и снова появляется одно и то же ощущение: размытость. тайна. недостающий кусочек. Вот почему он предпочитает рисовать незнакомцев при ярком дневном свете. Для Уилла это даже не совсем искусство — скорее копирование. Тут не нужна креативность. Только навык. А навык, к счастью, у него всё ещё есть. Поэтому его альбом для набросков заполнен незнакомцами, которые оказались достаточно запоминающимися, чтобы попасть туда. __________________________________________________________________________ Его смена заканчивается. Ноги ноют, мышцы болят, и он жалеет, что согласился пойти сегодня вечером на концерт со своей подругой Роуз. Он знает, что выбора у него нет: Роуз безумно влюблена в барабанщика группы, которая сегодня выступает, и он пообещал быть её напарником, или как там, к тому же он уже и так испортил им весенние каникулы тем, что всё время работает. Поэтому, как только он приходит домой, он быстро принимает душ и начинает собираться на выход. Он достаёт свою футболку Nirvana, немного отличающуюся от той, что была на его сегодняшнем клиенте. Надеть её вполне логично — они же идут на рок-концерт, и это единственное, что приходит Уиллу в голову. Он говорит себе, что это совсем не связано с тем клиентом. Он наносит немного одеколона Джонатана, хотя знает, что в конце вечера в этом тесном помещении будет душно, и он всё равно будет пахнуть сигаретным дымом. Но всё равно — почему бы и нет. Никогда не знаешь, кого можно встретить на таких концертах. Возможно, сегодня появится та самая правильная девушка. Он встречает Роуз у входа в сомнительный склад. Внутри воздух густой от запаха старой пыли, а со сцены доносится гул из-за проверки звука. Похоже, шоу ещё не началось, но энергия уже электризует пространство. Люди быстро заходят внутрь, и Уилл понимает, что место довольно большое для такого маленького концерта. Возможно, он недооценил масштаб. Сотни людей собираются у сцены, напряжённые и ожидающие. Это не похоже на другие концерты, куда Роуз иногда его таскает, где группа — просто фоновый шум для другого события. Это настоящий концерт. Как только они заходят, он почти сразу теряет Роуз — она исчезает в толпе, отправившись искать своего загадочного барабанщика. Уилл скользит взглядом по морю голов. И вдруг его взгляд цепляется за футболку Nirvana в толпе. Вероятность, что это кто-то другой, довольно велика. Но у Уилла почему-то возникает ощущение, что это тот самый клиент, ещё до того, как он видит его лицо. Когда лицо становится видно, незнакомец замечает Уилла. И начинает идти к нему через толпу, решительно, высоко подняв руку в приветствии. Это немного странно, думает Уилл, переминаясь с ноги на ногу. Он ведь всего лишь продал ему кофе. Даже не продал — просто принял заказ. Но, похоже, Майк просто вежливый парень. Наверное, дело в этом. И вообще — Уилл не против поговорить с ним снова. Хотя немного неловко признавать насколько он не против. Когда Майк подходит, он смотрит на футболку Уилла и слегка усмехается. — Похоже, я тебя вдохновил, — говорит он, кивая на логотип группы на его футболке и наклоняясь ближе, чтобы его было слышно сквозь шум. Уилл улыбается и слегка тянет воротник. — Похоже на то. — Не думал, что ты любишь такие вещи, — говорит Майк. Он стоит довольно близко, и его присутствие немного нервирует Уилла. Уилл понимает, что под «такими вещами» Майк, скорее всего, имеет в виду рок и концерты. Но в контексте того, как он рад снова увидеть этого незнакомца, это звучит немного подозрительно. — Что, только потому что я продаю кофе, я не могу быть крутым? — спрашивает Уилл, пытаясь подхватить его игривый тон и надеясь, что грохот вокруг заглушает его бешено колотящееся сердце. — Возможно, — говорит Майк и приподнимает одну бровь в извиняюще-дразнящей манере. Странно, насколько естественно разговаривать с человеком, единственная связь с которым — это одна чашка кофе. Они оба смеются, но их смех мгновенно тонет в рёве толпы. — А ты вообще знаешь эту группу? — спрашивает Майк, с интересом наблюдая за ним. — У моей подруги краш на одного из участников, поэтому она умоляла меня пойти с ней, — объясняет Уилл, оглядываясь, не наблюдает ли где-нибудь Роуз. — Значит, я был прав. Это не совсем твоё, — уверенно говорит Майк. Уилл открывает рот от удивления и тихо смеётся. — Я не понимаю. Ты разве не видишь мою очень крутую футболку Nirvana? — Только крутые люди носят мерч Nirvana. Уж я-то знаю, — отвечает Майк, скрестив руки и ухмыляясь. — Ладно, мне, наверное, стоит найти её до начала концерта, — говорит Уилл, неопределённо указывая в сторону сцены. — Она немного сумасшедшая. Не хочу, чтобы она задержала барабанщика. Или похитила его. Без барабанщика же не бывает концерта, да? Он пытается звучать непринуждённо, но его пульс снова ускоряется. — Барабанщика, значит? — говорит Майк, и его улыбка становится шире, будто он знает какой-то секрет. — Да. Думаю, скоро увидим счастливчика на сцене. — Думаю, да. Увидимся… Майк делает паузу и слегка наклоняет голову, ожидая имя. — Уилл. Он произносит своё имя чуть слишком воодушевлённо — словно этим делает весь разговор настоящим. От духоты склада у него даже слегка кружится голова. — Уилл, — повторяет Майк. Он задерживает имя на языке на секунду, словно пробует его на вкус. Уилл разворачивается и начинает пробираться через поток людей, пытаясь найти Роуз. Улыбка Майка всё ещё горит у него в памяти. Но через несколько минут эта улыбка исчезает из его головы — и появляется на сцене. Майк занимает место у барабанной установки, с палочками в руках. Вот же засранец, думает Уилл, пытаясь подавить растущую улыбку. Он ведь даже не сказал, что именно он — тот самый барабанщик. Роуз подбегает к Уиллу и кричит: — Он же самый горячий, правда?! Она показывает на своего краша — барабанщика. Также известного как Майк. — Наверное, — говорит Уилл небрежно. Хотя уверен, что он сам влюбился в этого барабанщика даже сильнее, чем Роуз. — Я не смогла найти его до начала концерта, так что придётся ждать до конца шоу, — говорит она. — Потом попробуем его перехватить. Уилл знает: Роуз упрямая. Она не сдастся, пока не подойдёт к нему. Почему же Уилл вдруг чувствует себя виноватым за то, что разговаривал с ним? Он уверен: Роуз всё равно бы при первой возможности ясно дала понять, что он ей нравится. Она, наверное, самая смелая девушка из всех, кого он знает. Так что дело не в том, что он выдал её краш. Наверное, дело в бабочках в животе, которые он чувствовал, когда говорил с Майком. Уилл быстро успокаивает себя. Ему не за что чувствовать вину. Он просто поговорил с приятным парнем, который, скорее всего, вообще не заинтересован в Уилле. Начинается концерт. И Уилл не может оторвать глаз от Майка. Есть что-то гипнотизирующее в том, как человек играет на барабанах с такой страстью, с таким намерением. Они играют в основном известные хиты, и Уилл мысленно благодарит Джонатана за то, что тот познакомил его с хорошей музыкой. По крайней мере, он не выглядит совсем потерянным. Группа начинает с Patient, и Уилл обожает эту песню. Напряжение постепенно растёт в переполненном складе. Музыка становится всё интенсивнее, переходя в серию хитов Nirvana, и энергия в зале превращается во что-то дикое и пульсирующее. Когда начинают звучать знакомые, меланхоличные аккорды Lovesong группы The Cure, Уилл чувствует резкий всплеск адреналина. Это одна из его самых любимых песен. Звук заставляет его дрожать. Он забывает обо всех своих тормозах и кричит слова песни во весь голос, сливаясь с ревущей толпой. Во время первого припева к мелодии присоединяется второй голос. Он настолько насыщенный и неожиданный, что Уилл чувствует, как звук проходит через всю его нервную систему. Ему требуется долгий, сбитый дыханием момент, чтобы понять: этот хриплый, глубокий, гипнотизирующий голос принадлежит Майку. Уилл застывает в коротком трансе. Он заворожён тем, как голос Майка будто держит на себе весь зал. Мир вокруг расплывается в пятно янтарного света и теней. Остаётся только этот голос. Наконец он слегка трясёт головой, стряхивая оцепенение, и снова начинает подпевать — ещё более отчаянно. Whenever I'm alone with you You make me feel like I am home again Whenever I'm alone with you You make me feel like I am whole again. — Сегодня ты, кажется, наконец получаешь удовольствие, — говорит Роуз, наклоняясь к нему с сияющей улыбкой. — Ну, ты наконец-то привела меня на настоящий концерт, — дразнит её в ответ Уилл; его грудь всё ещё тяжело вздымается после пережитого восторга от песни. Роуз смеётся и слегка толкает его плечом. — Можешь быть их фанатом номер два. — Номер один уже занят? — спрашивает Уилл, приподнимая бровь. — Ну конечно, — говорит она, драматично указывая на себя и подмигивая. Когда доходит до последней песни, Paradise City, атмосфера достигает точки кипения. Майк внезапно выдаёт соло на барабанах, и это полностью застаёт Уилла врасплох. Ритм агрессивный и точный, и Уилл понимает, что просто не может отвести взгляд. Никогда в жизни он не уделял столько внимания барабанщику. Он следит за тем, как движутся мышцы Майка, за сосредоточенностью на его лице, за той чистой силой, что стоит за каждым ударом. Он пытается убедить себя, что Майк просто исключительный музыкант, но потом замечает Роуз. Она смотрит на Майка с тем же самым широко распахнутым, заворожённым выражением, и Уилл с неприятным, тяжёлым чувством понимает: талант Майка — лишь малая часть его притягательности. — Как называется группа? — спрашивает Уилл, когда последние ноты замирают, а толпа начинает расходиться. Они проталкиваются сквозь ещё не рассеявшихся людей, пытаясь добраться до сцены раньше, чем Майк исчезнет за кулисами. — Seven Minutes in Hell, — отвечает она. Почему-то от этого названия по всему телу Уилла пробегает холодок — странное предчувствие, которому он не может подобрать имя. Склад пустеет удивительно быстро; яркая энергия толпы сменяется гулким лязгом аппаратуры, которую начинают убирать. Они успевают подойти к участникам группы, когда те собирают своё оборудование. Роуз не колеблется ни секунды. — Горячий барабанщик! — бесстыдно кричит она через весь зал. Майк медленно поднимает голову; после выступления он выглядит немного ошеломлённым и, кажется, не сразу понимает, действительно ли обращаются к нему. Но когда его взгляд падает на них, он сразу узнаёт Уилла, и по его лицу пробегает выражение внезапного понимания. Он явно сопоставляет всё и осознаёт, что это та самая подруга, о которой Уилл говорил раньше. Роуз сногсшибательна, и Уилл не может винить Майка за то, что тот смотрит. Она высокая, почти одного роста с Уиллом, с присутствием, которое притягивает внимание. Уилл привык слышать, как парни говорят о ней так, что ему становится не по себе, сосредотачиваясь на её изгибах и теле, но сам Уилл всегда смотрит на её лицо. Он замечает её медово-карие глаза, длинные ресницы и уверенность в её полных губах. Она может получить кого угодно, и в этот момент Уилл чувствует острый, болезненный укол зависти. Он хочет радоваться за неё, но раньше ей никогда не нравился кто-то, кто был бы интересен самому Уиллу. Майк подходит к ним; на его губах играет лукавая улыбка. — Это вы мне? — спрашивает он. — Не знаю, ты здесь видишь ещё одного горячего барабанщика? — отвечает Роуз гладким, флиртующим голосом. У Уилла физически ноет живот, пока он наблюдает за этим обменом репликами. Его накрывает странная, иррациональная волна собственничества, что просто безумно, потому что он знает Майка всего несколько часов. После её слов повисает слегка неловкая тишина, и Уиллу кажется, будто он вторгается в чей-то личный момент. Он думает, не стоит ли просто оставить их вдвоём и понаблюдать издалека. — Ты всё ещё рассеян? — спрашивает Майк, переводя внимание с Роуз. Уилл понимает, что вопрос обращён к нему, и его сердце пропускает удар. — Вы что, знакомы? — спрашивает Роуз, и в её голосе появляется что-то почти похожее на предательство. — Я просто покупал у него сегодня кофе, — объясняет Майк, ненадолго взглянув на неё, прежде чем его взгляд снова возвращается к Уиллу. — Теперь понятно, зачем нужен был тройной эспрессо, — говорит Уилл, стараясь звучать непринуждённо и борясь с желанием уставиться на руки Майка, когда тот вытирает пот со лба. — Хотел быть сегодня в лучшей форме, — низким голосом отвечает Майк. — Концерт был потрясающий, — вмешивается Роуз, снова возвращая его внимание себе. Майк поворачивается к ней, и это движение причиняет Уиллу больше боли, чем должно бы. — Правда? — спрашивает Майк. Уилл чувствует, как взгляд Майка каждые несколько секунд снова метается к нему, словно проверяя его реакцию. — Да! Мне очень понравилось. Ты был невероятен. Ты лучший барабанщик, которого я когда-либо видела, — говорит Роуз, глядя на него пристально и напряжённо. — И скольких барабанщиков ты вообще видела? — спрашивает Майк, и в его голосе звучит лёгкий вызов. — Двух, — отвечает она и громко смеётся. Когда Майк перестаёт смеяться, он на секунду задумывается, а потом говорит: — Слушайте, у нас… эм… будет афтепати… в центре, — говорит Майк, переводя взгляд с одного на другого. — Если хотите пойти, то приходите. — Конечно, — мгновенно соглашается Роуз. — Ну, тогда я оставлю вас. Пожалуй, я пас, но вы повеселитесь, — говорит Уилл, делая шаг назад. У него нет ни малейшего желания быть третьим лишним, пока Роуз будет флиртовать всю ночь. — Спокойной ночи, — говорит Роуз, зная, что Уилл не любит, когда его втягивают в социальные ситуации. — Нет, тебе точно нужно пойти, будет весело, — настаивает Майк, не отрывая взгляда от Уилла. — А что это вообще за вечеринка? — спрашивает Уилл с сомнением в голосе. — Уилл… немного привередливый, — добавляет Роуз с лёгким пожатием плеч. — Разве ты не утверждал, что ты крутой, Уилл? — говорит Майк; в его глазах пляшет дразнящий огонёк. — Вот твой шанс это доказать. Уилл знает, что ему не нужно ничего никому доказывать — особенно незнакомцу, которого он, возможно, больше никогда не увидит. И всё же есть что-то в том, как Майк на него смотрит, от чего он чувствует себя живее, чем за многие недели. — Ладно, — говорит Уилл прежде, чем успевает себя остановить; слово срывается с его губ с внезапной, почти отчаянной уверенностью. Они едут с басистом, втиснувшись на заднее сиденье машины, пахнущей застоявшимся дымом и гитарными чехлами. Уилл сидит у окна, наблюдая, как огни города расплываются в неоновые полосы. Он не знает, как вообще оказался в этой ситуации, и уж точно не знает, как из неё выбраться. Где-то на задворках сознания настойчивый голос напоминает ему, что мать убила бы его, если бы узнала, что он едет с незнакомцами на вечеринку, где не знает абсолютно никого. Тем более когда завтра у него утренняя смена, которая уже ощущается как нависающая угроза. Когда они приезжают, Уилл понимает, что это вовсе не вечеринка — по крайней мере не такая шумная и хаотичная, какие устраивают в самом центре Нью-Йорка. Это небольшая, уютная встреча в лофте, который кажется обжитым и тёплым. Здесь, кроме группы, всего человек двенадцать. Они разбросаны по винтажным диванам или прислоняются к книжным полкам. Когда они входят, Уилла накрывает волна неловкости. Несколько человек поднимают головы, и на их лицах мелькает растерянность при виде двух новых людей. Уилл бросает на Роуз нервный, выразительный взгляд, который буквально кричит: «как, чёрт возьми, мы сюда попали?» Она лишь слегка улыбается, её внимание уже снова приковано к Майку. Уилл молча осуждает её за то, насколько очевидно она себя ведёт, но тут же приходит горькое осознание: она может себе это позволить. Она девушка, и её интерес социально приемлем, даже ожидаем. Она может хотеть его открыто. Уиллу же приходится держать собственное любопытство запертым за тщательно выстроенной маской. Они садятся на низкий диван, а Майк устраивается прямо напротив них. Мягкий янтарный свет лофта делает его черты ещё более резкими. — Это Уилл и… — начинает Майк, жестом показывая на них, представляя их остальным. Вдруг на его лице появляется выражение ужаса, и по шее поднимается румянец — он понимает, что даже не спросил её имени. — Роуз. Его фанатка, — заканчивает за него она, игриво ломая лёд. Она так хороша в этом, думает Уилл, наблюдая, как напряжение в комнате тает под её лёгким обаянием. Остальные начинают разговаривать, задавая ей вопросы с искренним, спокойным интересом, который напоминает Уиллу о его друзьях из NYU. Роуз становится центром внимания, центром их общего притяжения. Кажется, всех она очаровывает. Всех, кроме Майка. Он сидит необычно тихо, его взгляд иногда скользит к полу или к окну. Он выглядит почти растерянным, словно жалеет о приглашении или внезапно почувствовал тяжёлую волну дискомфорта. Сквозь общий шум разговоров Уилл постепенно собирает обрывки информации о Майке и его друзьях. Все они учатся в Беркли, что звучит пугающе впечатляюще. Там они и познакомились, и почти случайно начали играть вместе — цепочка совпадений связала их в группу. Большинство из них изучает научные дисциплины: подготовку к медицине и другие тяжёлые направления. — А что изучаешь ты? — спрашивает кто-то у Уилла мягким голосом. Он ценит попытку вовлечь его в разговор. — Вообще-то я учусь на художника в NYU, — отвечает он, и голос его становится увереннее. — Конечно, ты художник, — говорит Майк. Это первое, что он произносит с тех пор, как они сели. В его голосе есть странный тихий резонанс. — Это ещё что должно значить? — спрашивает Уилл, не понимая, стоит ли обижаться или воспринимать это как комплимент. — Не знаю. Просто… логично, — отвечает Майк, и их взгляды на мгновение встречаются. — Ну, творческий человек узнает такого же, — вмешивается кто-то со смехом. Уилл смотрит растерянно, и другой участник группы поясняет: — Майк учится на английской филологии. Последнее время он сильно увлёкся поэзией. Не позволяй этому образу «жёсткого барабанщика» тебя обмануть. — Заткнись, — шутливо говорит Майк, но не отрицает. Это открытие приводит Уилла в восторг. Мысль о том, что Майк — писатель, поэт, делает его в глазах Уилла ещё более совершенным. Это добавляет слой души к той сырой силе, которую он видел на сцене. Разговор постепенно уходит в сторону — к политике, музыке и планам на остаток весенних каникул. И вдруг тон меняется. Кто-то упоминает новостной сюжет об одиннадцатилетнем мальчике, который пропал несколько дней назад. Люди начинают строить догадки, выдвигать теории о том, что могло случиться. Их голоса становятся всё более оживлёнными, пока они обсуждают трагедию. Внезапно воздух в лофте кажется слишком разреженным. Уилл чувствует, как на него накатывает волна удушья — фантомное давление в груди, из-за которого становится трудно дышать. Он замечает маленький балкон и тихо спрашивает, можно ли выйти на свежий воздух. Он стоит на балконе, опершись на холодные металлические перила. Он в доме, которого никогда раньше не видел, окружён людьми, которых не знает, в городе, который до сих пор не кажется ему своим. Над головой огромный, безоблачный небосвод. И на мгновение каждый кусочек его жизни кажется чужим. Незнакомым. Но затем за его спиной тихо скрипит дверь. Майк выходит вслед за ним в ночной воздух. Он становится прямо рядом с Уиллом — их плечи едва касаются друг друга. Сначала Майк ничего не говорит. Он просто стоит, глядя на линию города с тёплым, понимающим выражением. Уилл не может это объяснить. И сам не понимает почему. Но стоя рядом с этим высоким, бледным, красивым незнакомцем… он чувствует себя как дома.